Любовь на вокзальных ступеньках

Жизнь подчас кажется слишком длинной, порой слишком короткой. В зависимости от того, смотрим ли мы сверху или снизу. Но на самом деле при том, что мы или некоторые из нас могут помнить вообще почти все, есть особые моменты, в которых по большому счету нет никакого смысла, а они ни на что не похожи. И никогда не повторяются. Это именно о таком.

В тот год мы в очередной раз были в Крыму. Так получалось, что летом мы либо ездили в Прибалтику, либо в Крым. Причём и до свадьбы, еще студентами, и после. Чаще всего в Коктебель, и даже в последнее лето перед отъездом в Америку поехали на машине в Крым, к нашим приятелям, жившим в Старом Крыму, а потом проехались по всему побережью.

Кстати, хотя на каких только морях и океанах я потом не был, в том числе на Бермудах, Багамах и так далее, по сравнению с Черным морем и Карадагом ничто в сравнение не шло. Только Чёрное море с жирной галькой вместо песка, прозрачность воды и даже ее температура остались метрономом. В Карибском море меня не устраивало, что вода из-за песка и волнения мутная, хотя и измурудная, а температура, практически равная температуре воздуха, не освежала совершенно. Хотя Таньке на Карибах нравилось. Но бывает не в коня корм.

Тот случай, о котором речь, имел место во второй половине 70-х, точнее мне не вспомнить, да это и не имеет значения. Мы жили в Коктебеле, все было, как всегда, но в этот раз мое брюхо на второй неделе взбунтовалось, ему понадобился бульон, а где его взять? Советский общепит — штука известная своим убогим постоянством, никаких куриц, ни на рынке, ни в магазине, чтобы где-то приготовить (тоже проблема), найти было невозможно. Мне становилось все хуже и хуже, не помню, были ли у нас обратные билеты, но мы, долго обсуждая, решили ехать не напрямую в Ленинград, а через Ростов, где у меня жила тетя, сестра отца и моя бабушка, их мать. Но Ростов был на другом пути в рай, из Крыма ничего подходящего не было. И тогда мы решили ехать на перекладных до Новороссийска, а уже через Ростов (где, как избавление от грехов, булькал куриный бульон) домой.

Я ничего не помню о дороге до Новороссийска, кроме того, что это было утомительно, как и почему — не запомнилось, но общая усталость осталась. Кое-как добрались, взяли билет на ближайший поезд, до которого было часов 5-6 и начали ждать. Вообще ждать — мука. Особенно в таком месте как вокзал в Новороссийске, вокзальный ресторан — убогий, столовка с провинциальным пафосом, никаких развлечений, кроме взятых с собой книг. Но и читать на скамейке посреди пыльной площади то еще наслаждение.

Короче мы маялись, и кроме этой маяты в памяти ничего вроде не осталось, разве что одна сценка. Мы с Танькой смотрели на неё близко, но с разных сторон. На ступеньках вокзала в пыли возились два котенка. Ни расцветки не помню, почти ничего, разве что были они совсем маленькие, месяца два-три. Они возились на самой верхней части лестницы, где было больше пространства, иногда дверь открывалась, кто-то ойкал, переступал через них и шел дальше.

Скорее всего, была вторая часть дня, но не закат, хотя солнце то затекало за какую-то тучу, то опять просвечивало сквозь нее. И котята, не обращая ни на кого внимания, возились друг с другом, перекатывались, как мягкие пушистые и одновременно пыльные комочки. Причем, один был чуть больше или старше, пол было не разглядеть, но, возможно, мальчик, он казалось, налетал на более слабого, распластывал того, но причинял не боль, а демонстрировал какую-то удаль. И ощущение любовной игры. Они были настолько самозабвенны в этой своей игре, как будто это было постановочная сценка. Тем более все происходило на возвышении. Типа, вот герой с героиней ожидают поезда, утомились от ожидания, ощущают себя пыльными и несвежими, и тут их взгляд падает на катающихся в пыли котят, которых вдруг освещает луч солнца, а потом пропадает.

Вот, в общем, и все. Никакого события, никакой символической подоплеки, просто в ожидании поезда в самом начале, как теперь получается, жизни (это было за пару лет до рождения нашего сына) мы увидели эту самозабвенную игру двух очаровательных существ, очаровательных своей детской непосредственностью и увлеченностью.

Уже не помню, переглянулись ли мы, обменялись ли репликами, но точно эту сценку навсегда запомнили. Потому что несколько раз потом ее вспоминали, хотя и не могли вставить ее в рамку какого-то смысла. Какой смысл в том, что котята валялись в пыли и играли друг с другом, но это почему-то запечатлелось каким-то мгновением счастья, чистоты и потом сопровождало нас всю жизнь.

И потом, в самом страшном периоде, когда моя девочка умирала, а я сидел с ней рядом, то держа ее за руку, то отпуская, я среди прочего вспомнил этот случай, который у нас фиксировал одно из самых светлых впечатлений в жизни. И я думал, напомнить Нюше о нем? Но я уже пробовал поддержать ее воспоминаниями и убедился, что воспоминания не работают. Не приносят облегчения. И промолчал. Возможно, зря.

Но в памяти, как то, что находится на самом дне, за всем, за этой ужасной палатой и больничной кроватью, сквозь ее измученное терпеливое лицо, за ее усталыми спокойными глазами, которые она то открывала, то закрывала, я видел не так-то и много, увы. Но вот этих пыльных котят, играющих с собой и лучом солнца — видел почему-то. Почему — и сам не знаю.