Наши неудачи — следствие собственных ошибок. Не случайности или невезения, а неправильные расчеты и неправильный выбор лежит в основе наших неудач. Я, например, воспитывал сына, окружая его избыточной заботой (для которой был вроде бы резон), но ему это не помогло, а помешало.
Сегодня Татьянин день, который моя жена Танька даже не любила, а свято почитала, она любила праздники, готова была на праздник в любой момент, а свои именины отмечала, как легитимную радость и почитание. И тщательно отслеживала тех, кто ее поздравил или, напротив, пропустил. Девочка, которой всегда не хватало радости и признания.
Но на чем я хотел бы сделать акцент. За лет 15 блогерства до ее смерти я вообще никогда не писал о себе, своей жизни, мне это было не надо и не интересно. Но ее уход все перевернул, и я начал писать о ней, сначала книгу, а потом просто о ней, чтобы опять побыть вместе, чтобы одиночество не казалось таким мучительным и окончательным. И в результате мне становится все хуже и хуже, меня засасывает воронка моей собственной раны, которую я тормошу, расковыриваю и иду в разнос.
На самом деле все так плохо, что нет выхода, и если я хочу попробовать выйти из этого штопора, то вариантов почти нет, и я, продолжая бесконечно и почти непрерывно думать о Таньке, должен попробовать другой прием. Делать акцент не на том, что ее нет и никто мне ее не заменит, а на том, что я оказался в одиночестве, и здесь есть поле для размышления.
Потому что мое одиночество рукотворно, я сам его соорудил, и, может быть, если я буду делать акцент на этом, то шанс выплыть у меня, возможно, будет. По крайней мере, я его еще не пробовал.
Кстати, Нюша тоже страдала от одиночества в эмиграции, возможно, больше, чем я. Потому что у меня всегда была работа, мои интеллектуальные интересы и занятия, а у неё только я, наше общение, ежевечерние просмотры фильмов (благодаря одному платному ресурсу с очень богатым ассортиментом) и, конечно, ютуб.
Но приятелей, а тем более друзей, практически не было, и это была в чистом виде моя вина. Хотя я общался с какими-то людьми из Дэвис центра в Гарварде, но опять же, в основном, со Светой Бойм, с которой был знаком и раньше. А редкие встречи на тех или иных литературных чтениях в книжном магазине Петрополь или в ресторане Санкт-Петербург, скорее, отвращали меня от более близкого общения, чем стимулировали. И это не только моя огромная ошибка, но и вообще изъян моей личности, последствие андеграундного снобизма и высокомерия.
Действительно, несколько десятилетий жизни в андеграунде избаловали многих из нас, на крошечном пяточке из московской и ленинградской второй культуры скопилось такое количество талантливых и умных людей, что с ними потом не мог сравниться никто. Но это была очень частная история, следствие жестокой цензуры советской власти, которая и способствовала уходу в подполье такого числа способных людей. Конечно, были и не очень яркие или вообще блеклые, или просто безумные, не без этого, но концентрация таланта и независимости, презрения к официальной советской культуре, превращали андеграунд в уникальное и неповторимое явление.
Был ли уже там снобизм? Безусловно, мы смотрели не только на официальную культуру, но и на всех, кто так или иначе сотрудничал с властью, как на людей с порчей. Среди них, конечно, были и умные, и талантливые (хотя как бы по критериям предыдущей эпохи), но андеграунд вырабатывал формулу обязательного соединения творческого поиска с общественной позицией, и конформизм не прощался никому.
Понятно, все это кончилось еще в перестройку, то есть личные отношения сохранились, но сама общность и ее ценность пропали. Но не пропало высокомерное презрение к конформизму, теперь уже другому, не советскому, а постсоветскому, либеральному, когда дети советских либералов практически мгновенно выбрали свою позицию и стали работать на бенефициаров перестройки, успевших сколотить свои нечистые и нечестные по большей части состояния. Это было, на самом деле, продолжением совка, только в другой общественной формации, но все равно оставалось то, что мы презирали и за что платили высокую цену пребывания на социальном дне в течение десятилетий, пока не столь принципиальные делали свои карьеры в разрешенном пространстве.
И хотя я повторю, что это не была чистая и светлая позиция, свободная от снобизма, высокомерия и порчи, но она казалась естественной. Если ваш ближайший круг Кривулин, Пригов, Рубинштейн, Сорокин, Стратановский, Алик Сидоров и Боря Гройс, то найти им замену проблематично.
Тем более в эмиграции, что и сыграло со мной злую шутку, основанную на моих ошибках и неверных расчетах.
Я почему-то был уверен, что умру первым, женщины вообще долговечнее и крепче, я же болел, но совсем не боялся смерти, тем более после неудачной операции по удалению рака простаты, превратившей меня в инвалида секса, у меня были основания думать о том, как Танька будет жить без меня.
Что это означало? Я должен был подготовить ей подушку безопасности. Я годами ее понукал получить права, учил ее водить, хотя она всему всегда сопротивлялась, чему-то научил, но все равно надо было идти в автошколу, а Танька упиралась всеми четырьмя лапами. С огромным трудом я добился, чтобы она получила кредитную карту. Так вышло, что из-за какой-то ошибки, какой именно, мы так и не поняли, у меня довольно быстро сформировался высокий финансовый рейтинг, а у неё такой плохой, что в кредитной карте ей отказывали все банки, в которые мы обращались. Пытались понять причину через рейтинговые агентства, но не смогли. Тогда я просто ее вписал в свою кредитную карту, хотя она, по существу, присутствовала здесь только номинально, но рейтинг начал понемногу расти, и в какой-то момент на неё посыпались предложения банков. Кредитная карта у неё появилась. На что мне эта карта, я не собираюсь покупать новую машину или дом, но карта – это возможность растянуть деньги, как меха аккордеона, хоть немного и ненадолго.
Естественно, я боялся, что ей будет трудно без меня финансово, потому что так или иначе почти все деньги приходили через меня. Я же покупал много дорогой фототехники, прекрасно понимая, что без меня она Таньке будет не нужна, поэтому тщательно сохранял все коробки-упаковки со всеми аксессуарами. Нюшка умела покупать на Амазоне и eBay, я полагал, что всегда успею ее научить и продавать.
Но у всего этого была и оборотная сторона, так как мне никто особенно был не нужен, мне хватало Таньки и работы, то я ничего не делал, чтобы подстелить соломку под место падения, в которое просто не верил.
Что сказать про публику, посещавшую относительно интеллектуальные посиделки в Бостоне? Ничего плохого, но это были советские люди. С советским культурным бэкграундом, для которых Пригов или Лена Шварц были ноуменами, их горизонтом был Бродский, да и то не всегда.
Что еще? Провинциальность. Это очень сомнительный упрек, потому что человек не выбирает, где родиться. Тот же Пригов мне неоднократно говорил, что его главная удача — оказаться в детстве и молодости в Москве, без чего он бы ничего не узнал о концептуализме и способах его адаптации к советской действительности. Но это действительно удача, стечение обстоятельств, а никакое не личное достоинство.
Понятно, это был такой столичный снобизм, но не только. В андеграунде было немало людей из Харькова или Ейска, из Екатеринбурга или Львова, Аксинин, Ры Никонова и Сергей Сегей, тот же Лимонов (в его советский период) или Башлачев, встреченный, однако, в Ленинграде без особого восторга, были все равно совершенно своими, хотя жили в условной провинции, а не в Москве или Питере. Упрек в провинциальности был перелицованным упреком в незнании той культуры, которая была в нашем бэкграунде и без которой все повисало в воздухе. Но я за два десятилетия эмиграции встретил всего несколько людей с похожим культурным опытом и в анамнезе всегда была связь с московской или ленинградской неофициальной культурой.
Но ведь культура – фундамент, однако не единственный. Люди не исчерпываются своими эстетическими пристрастиями, когда тебе в больнице делает укол медсестра, а врач назначает лечение, тебе до лампочки, что он читал, читает и почему. Или в том же сексе, который часто начинается с внешности, манер и желания, плюс идея, что воспитать девушку всегда возможно позднее.
То есть жизнь многосторонняя и вполне можно было бы не зацикливаться на эстетической родственности, тем более что противоречия были и внутри второй культуры. Скажем, я знал, почитателей Кривулина, которые ни во что не ставили Лену Шварц, и наоборот. А сложные и во многом завистливое отношение ленинградского андеграунда с его более классическими пристрастиям к московскому — просто притча во языцех.
Но для этого должна открываться какая-то другая страница жизни, как она у меня открылась после смерти Таньки, и я понял, что просто тотально одинок как тать в ночи. Что у меня нет никого, кому позвонить и пригласить попить кофе или на ужин, что я не догадался, что уход моей жены унесет вместе с ней множество мелких и незаменимых жизненных проявлений, которые на самом деле в минимальной степени зависят от культурного уровня. Зависят, конечно, но ими можно пренебречь, если, конечно, есть, чем пренебрегать.
Так что моя боль от ушедшей Нюшки, это боль от наказания одиночеством, которое я заслужил своей категоричностью, снобизмом и неумением представить себе все простоту и ужас жизни, в котором общение возможно только по телефону или в соцсетях. Это осознание не на йоту не приближает меня к выходу из одиночества в дружеский круг, в какой-нибудь зимний морозный день по пути от метро Владимирская к музею Достоевского или в дворике на Петра Лаврова, в квартире на Петроградке Кривулина или на Юго-Западе у Пригова, но это та обидная и лично моя оплошность, за которую я сейчас плачу. И буду платить дальше.
Но все равно это легче, чем мой, когда слышимый, когда беззвучной вой по навсегда ушедшей жене. Нюше. Нюшеньке. С Татьяниным днем, милая.
Есть один предельно простой и много сомнительных способов оценивать действия политиков в том числе в таком экстремальном режиме как война. Понятно, что прежде всего хочется использовать моральный критерий, ведь война — убийства, насилие, страдания для многих. Но моральный критерий при настоящем уровне и способах оценки морали очень гибкий. Те, кто будут отвечать на упреки в аморальности войны, всегда будут приводить примеры аморальности, которая предшествовала войне, а сравнение двух критериев морали редко когда обладает пространством для согласия и понимания.
Естественно, упреки во взаимной аморальности будут продолжаться, потому что они очень удобны в пропагандистском освещении конфликта, но однозначно понимаются только внутренней аудиторией.
Поэтому имеет смысл рассмотреть такой, казалось бы, парадоксальный и далекий от какой-либо этики подход, как выгода, корысть. Мой учитель литературы в тридцатой физматшколе, обращаясь к нам, подросткам, неоднократно повторял, что идеалисты намного более жестоки, чем материалисты. Потому что у идеалиста свои огромные и символические ценности и, апеллируя к ним, он может оправдать любую жестокость. Идея важнее. В то время как материалисту нет возможности укреплять свою позицию ссылкой на символическую (и всегда противоречивую) сферу, он должен оставаться в рамках материальной реальности.
Именно поэтому подход не идеологический, не символический, а материалистический может быть, как ни странно, рабочим. Вот Путин начал войну против Украины и обеспечил ее для своей внутренней аудитории идейными обоснованиями, которые в той или иной мере оказались действенными. То есть он говорит или намекает, что большая часть Украины — наша русская земля, что украинцы — предатели, перешли на сторону наших западных врагов, что, если бы не напал Путин, то рано или поздно на него напала бы Украина или поддерживающий ее из желания нам насолить и ослабить Запад, и так далее. Формально, можно разбираться с каждым из этих пропагандистских заявлений, плюс добавлять к ним собственные, что война позволяет Путину удерживать власть и сохранять свой режим. Но это та сомнительная в плане поиска понимания и согласия область, где договориться почти невозможно.
А если поставить вопрос проще и жестче — а в чем материальная, экономическая выгода войны Путина против Украины? Предположим, Путин сохранит за собой не только Крым и часть Донбасса, полученные еще в 2014 году, но и сухопутный коридор в Крым и Донбасс в его административных границах. Хотя рано или поздно потеряет. Какая от этого выгода самой России и ее населению? Если сухопутный коридор в Крым может быть измерен в категориях выгоды как сокращение издержек при транспортировке грузов в Крым, то заполучение уничтоженных почти в ноль новых территорий является с экономической точки зрения совершенно затратным, убыточным делом.
Эти территории ничем особенно не богаты, а разрушенные войной потребует огромных материальных вложений, что на годы понизит уровень доходов тех самых россиян, которые из-за идеологических, символических соображений поддерживают войну, хотя по данным соцопросов все меньше.
В свое время, в самом начале перестройки, когда Россия после распада СССР была максимально слаба, в соседней Финляндии возникала идея требовать возврата финских территорий, отнятых у Финляндии Сталиным. Были проведены опросы, и выяснилось, что большинство финнов не хотят возвращения Карелии, так как, по расчетам экономистов, восстановление этих земель на десятилетия понизят уровень жизни большинства финнов. Как произошло при объединении двух Германий. Но это пример отношения к сугубо материалистической логике.
Если следовать ей, то война Путина, обернувшаяся огромными затратами и потерями, как финансовыми, так и людскими, а также очень болезненными санкциями, совершенно невыгодна России. Понятно, если подключить символическую идеологическую сферу, способную объяснить все, что угодно, то да — Путин восстановил самоуважение тех, у кого в этой области проблемы, и гордость державой помогает компенсировать потери в других областях, в том числе в личной жизни и карьере. Но если оставаться в логике экономического, материального критерия, то война Путина в Украине крайне невыгодна России и приносит и будет приносит еще долго череду болезненных потерь при минимальных символических приобретениях.
В свое время Эткинд, многие из нынешних суждений которого мне чужды, написал остроумную книгу о внутренней колонизации в России, показав, чем отличается колониальная политика западных стран и России. Западные страны использовали колонии для собственного обогащения, беспощадно выкачивая из них ресурсы для внутренней пользы. А вот колонии или территориальные приобретения России имели противоположную тенденцию. Скажем, Польша и Финляндия, входившие в состав Российской империи, жили в материальном плане намного лучше, чем сама Россия, и имели куда больший уровень свобод. То есть Россия захватывала территории для самоудовлетворения и понта и использовала их не для повышения уровня жизни своего коренного населения, а напротив датировала эти якобы колонии.
Одновременно внутри самой России были парадоксальные внутренние колонии, типа, военных поселений Аракчеева и похожих квазиобразований, где люди жили на уровне рабов, работали за гроши, как местное население в европейских колониях в Африке, Латинской Америке или Азии. То есть эксплуатации подвергалось собственное население, чтобы сохранить иллюзию могущества и процветания, во многом ложного.
Точно также с последней войной против Украины, решая множество символических и психологических задач типа поддержания самоуважения у неудачников-патриотов, война наносит огромный материальный ущерб России и ее населению, прежде всего, бедному и небогатому, потому что богатые умеет зарабатывать всегда, а на войне в первую очередь.
Поэтому предположение, что эта война — огромная ошибка (помимо слишком очевидных моральных соображений, но они как дышло, которое можно повернуть в любую сторону) и просчет, стоящий России такую цену, которую будут платить не только нынешние, но и последующие поколения, свободные от символического удовлетворения, но не от расплаты за сегодняшнее безрассудство.
Те, кто живут в странах именуемых цивилизованными, например в США, давно обратили внимание на социально-сексуальный феномен: разительное уменьшение или даже исчезновение маскулинного поведения среди мальчиков, подростков и тем более молодых мужчин. Если вы постоите возле школьной ограды или понаблюдаете за толпой подростков или поведением мужчин и женщин в барах или других общественных местах, то особой разницы мужского и женского поведения вы не заметите. Сплошной унисекс.
Точнее женщины или девушки ведут себя все также раскрепощенно, а молодые мужчины словно потеряли свои половые признаки, почти никак от них не отличаются. Такая же спокойная неагрессивная речь, такие же универсальные без сексуального акцента манеры: более того, мужчины и женщины общаются не только на равных, складывается устойчивое ощущение, что женщины или девушки доминируют, что они правят балом, а мужской класс тянется за ними следом, в зависимой и не вполне самостоятельной роли.
Хрестоматийным стало наблюдение, что молодые мужчины стали намного меньше пить, предпочитая покурить способствующую расслаблению травку, резко сократилось число драк и выяснения отношении на повышенных тонах. Если говорить в общем, то в минусе оказалась то, что именовалось маскулинностью, мужским доминированием, мужской агрессивностью, тем, что обобщённо именуют негативной окрашенным словом мачо.
Причем, уже в течение нескольких поколений это исчезновение в разнице поведения полов вместе с отчетливо выросшей общественной ценой молодой девушки-женщины, которая целенаправленно движется в сторону уменьшения и умаления зависимости от мужчины, давно стало нормой. Нынешние подростки даже не сразу поймут, о чем речь, если вы зададите вопрос о разнице мужского и женского поведения у современных школьников или подростков, эта разница практически исчезла.
А вот почему она исчезла и какие у этого исчезновения есть последствия, и имеет смысл поразмышлять.
Если напрячься, то почти любой может вспомнить школьный третий закон Ньютона о равенстве сил действияи противодействия. А применительно к психологии согласиться с тем, что любое явление обладает тенью, то есть придумывается как инструмент для положительного воздействия, но обладает порой практически равным ему воздействием отрицательным, или противонаправленным.
Попытаемся найти связь между, казалось бы, совершенно не связанными между собой явлениями: политической корректностью в виде защиты социальных и сексуальных меньшинств, идеями толерантности и инклюзивности, очевидными успехами феминистического движения, изменившими привычные соотношения гендерных ролей, и итоговым изменением мужского поведения.
Для начала обозначим несколько, казалось бы, разрозненных явлений, например, моду на высокие мужские голоса в поп-музыке, когда уже в шестидесятых, а тем более семидесятых прошлого века, мужчина запели почти женскими голосами: это и The Beatles, Frankie Valli из The Four Seasons, конечно, Bee Gees, Simon & Garfunkel, Майкл Джексон и Принс, Led Zeppelin с голосом Роберта Планта, Queen и многие другие. Характерно, что сегодня наибольшего успеха достигают кавер-группы типа MissionedSouls, состоящая, в основном, из филиппинских девочек и девушек (и их семьи), исполнение которыми песен Beatles или LedZeppelin кажется почти аутентичным.
Это мода отчасти совпала, отчасти была спровоцирована поражением молодежной революции середины-конца шестидесятых, когда бунт молодежной контркультуры потерпел социальную неудачу, и ушел на дно, в музыкальную культуру. Хотя стоит отметить традиционную ценность высоких мужских голосов, которые в основном (что симптоматично для нашей темы) представляли кастраты.
Еще один аспект, имеющий смысл присовокупить к сказанному, это изобретение гормонов роста для скота и птицы, который тоже начинается с конца 50-х, эти гормоны периодически запрещают, но понятно, что гормональная пища становится почти постоянно пищей для миллионов людей, и начиналось это именно в странах с характеристикой цивилизованных, где генно-модифицированную пишу пытаются теперь запретить, но понятно, что она продолжает попадать на стол многих. Еще один принципиальный аспект, который имеет смысл увидеть внутри нашего контекста, это массовые шутинги, когда школьники или очень молодые люди, но первые преимущественно, приходят с огнестрельным оружием в школы или другие общественные места и начинают, казалось бы, беспричинно стрелять по своим одноклассникам, учителям и прочим.
Это явление, наиболее ярко и массово появившееся именно в США с его доминированием в области политкорректности, инклюзивности, победами феминистического движения, изменения гендерных ролей, имеет, конечно, разнообразнее корни. Привычно оно объясняется слишком легким доступом к огнестрельному оружию, булингом (травлей) в школе, нестабильной психикой подростков, что имеет, конечно, все основания для объяснения. Но стоит также обратить внимание, что стрелки, в основном, мальчики, подростки, юноши: девушек среди таких стрелков очень мало, женская месть все также не револьвер или нож, а традиционный яд.
И имеет смысл поставить это явление в ряд своеобразного протеста против подавления мужского начала в мальчиках и подростках, то есть лишения их того преимущества, которым они обладали на протяжении веков. И, казалось бы, совершенно бессмысленные и невероятно жестокие шутинги с большой вероятностью имеет вид протеста против давления на маскулинность, лишения мужского пола традиционных привилегий, доминирования, а в результате вот такой, казалось бы, безумный и неспровоцированный протест, массовость которого неуклонно возрастает.
В 1998 году, когда стали появляются массовые случаи стрельбы в школе, но до расцвета этого деструктивного поведения, Вениамин Иофе в статье Всеобщее право на убийство, анализировал как традиционное право на убийство, которое изначально принадлежало взрослых и половозрелых мужчинам в униформе и регулировалась различными кодексами, военными, корпоративными и другими, стало размываться. И из-за изменения традиционных соотношений гендерных ролей, из-за постепенного разрушения традиционного государства и его трансформации, а также изменений в возрастном соотношении, когда для подростка или юноши способом почти мгновенно вернуть себе мужской статус и почти моментально сравняться с возрастными мужчинами, становится шутинги, как приемы самоутверждения.
Иофе дополнительно упоминает и радикальное падение морального авторитета многочисленных запретов на проявление жестокости. Ни у общества, ни у церковных институцией уже нет морального авторитета, способного противопоставить анормальному поведению те или иные авторитетные нормы. Как пишет Иофе, ни государство национальной воли после опыта Освенцима, ни государство либеральной демократии после опыта Хиросимы, ни государство социальной справедливости после опыта Гулага и Колымы уже не в состоянии убедить кого-либо в том, что убийство безвинного человека недопустимо, потому что они сами стояли у истоков этой традиции, получая, принимая и требуя молитв и благословении или хотя бы попустительства у своих национальных церквей. Потому что все без исключения церкви, лицемерно осуждая убийство как таковое, всегда встают на сторону государства в его легитимации убийства чужих.
Иофе написал свою статью в 1998, до самого громкого шутинга в школе Колумбайн и нарастающего процесса массовых убийств школьников-подростков своих соучеников и учителей, который в том числе может быть объяснен, что идеи изменения гендерных ролей и запрет на маскулинность дошли до следующего молодого поколения, таким парадоксальным способом выразившего и продолжающего выражать свой протест.
Но самом деле реакция на изменение гендерных правил и подавление мужского поведения проявляется во множестве явлений, например, в появление и популярности Трампа, который, конечно, такой комический или трагикомический (если судить по результатам) мачо. И вообще моды на правые идеи, которые во многом основываются на возвращении к традиции, отмены либеральной толерантности, инклюзивности и политкорректности до фактического запрета на традиционное мужское поведение. Такой правый интернационал обиженных мужчин.
Понятно, что у всех этих явлений есть и другие объяснения и мотивации, бунт против запрета на маскулинность — лишь один из аспектов этого сложного явления. Но возвращаясь к Третьему закону Ньютона, нельзя не увидеть в происходящем действие и противодействие, которое не всегда легко интерпретировать по его истокам, но оно всегда по масштабу равно тому действию, на которое отвечает.
Те, кто ощущает подвох простых ответов на самые что ни есть простые вопросы, возможно согласятся, что дело не Трампе как таковом. Не в Трампе, не в Путине, не в Ким Чен Ине, Нетаньяху, Эрдогане или аятолле Хаменеи. Дело в тех, кто их и почему выбирает и поддерживает. И здесь для более точных предположений стоит разделить диктатуры, вроде Ирана или Северной Кореи, и как бы демократии для своих, как в том же Израиле и тем более в Америке.
Но давайте начнем с простых ответов. Практически все перечисленные – ультраправые политики, что тому же Трампу или Нетаньяху позволяет благоволить к Путину, но совсем не помогает пониманию между ними же и Ким Чен Ином и Хаменеи. То есть вся эта лабуда про традиционные ценности, ненависть к либерализму и праву – у них общая, а табачок все равно врозь.
Может быть, для Трампа и Нетаньяху мало детской болезни правизны, ненависти к пидарасам, толерантности и феминизму, им тот же Путин и даже Эрдоган как бы более милее, более-менее ничего, а Хаменеи лучше не встречаться с Трампом в узком коридоре на Владимирской пересылке.
Но прежде всего, попробуем дифференцировать ультраправые режимы ультраправых политиков, отметив уже проступившую в боковом ракурсе ненависть к либеральным ценностях и либеральному же праву. Потому что здесь почти все, разве, кроме Ким Чен Ина, более-менее похожи, они пришли на гребне революции или волне протеста и усталости от лицемерия и конкретных практик либеральной демократии. Хотя в том же Иране это была не демократия, а монархия, но все равно просвещенная и светская, но отдача была такой же. Путин тоже пришёл после во многом лицемерной и фальшивой демократии Ельцина, позволившей номенклатуре второго ряда занять первые места у кормушки приватизации, но остальные, которым обещали по две черные обкомовские Волги на один ваучер, резонно ощущали себя обманутыми и ощипанными, как дохлый куренок перед супом.
И здесь тот же Трамп испытывал почти такую же классовую ненависть к либералам с их толерантностью, me too, защите социальных и сексуальных меньшинств и вообще к социальному государству, полагавшему, что богатые должны платить за тех, кому меньше повезло. По собственной лености или отсутствия карьерных лифтов и социального капитала семьи, но все равно. Срединная Америка реднеков ненавидела почти все либеральное, потому что пока они вкалывали на шахтах или фермах, либералы наслаждались какой-то своей изысканной жизнью на обоих побережьях и помогала не им, а тем, кому еще хуже, прежде всего, эмигрантам.
С Нетаньяху вроде как все сложнее, но ему тоже были отвратительны левые, твердившие о геноциде и притеснении арабов, об оккупации Палестины и международном праве, хотя какое тут право, если эта земля 2 тысячи лет назад принадлежала нам. Вот и все права. Это, как если бы американские индейцы команчи вломились бы в Белый дом и проорали Трампу или Вэнсу, у нас тут всего ничего полтысячи лет стояли вигвамы, уебывайте по-хорошему в вашу старушку Европу.
Но я все-таки предлагаю все время держать в уме не только совпадение, но и разницу. Одно дело прийти к власти после либералов и их многолетнего правления, а другое взять эстафетную палочку у папы, которому передал ее дедушка, а тот приехал покорять Корею в чине капитана Красной армии, награждённого Орденом Красного Знамени как активный участник партизанского движения в Маньчжурии по борьбе с японскими оккупантами.
Но все равно даже различие между Нетаньяху и Трампом огромно. Израиль по историческим мерам – подросток, которого по непониманию последствий утвердили в качестве государства, не дав никакого взрослого в наставники. Поэтому они и построили вместо демократического государства, националистическое и только для своих.
В то время как Трамп – как настоящий уникум – пришел не после ельцинской псевдодемократии, не после сидения в тюрьме как Эрдоган, не как кликуша-эмигрант Хаменеи, а в самую старую и укорененную демократию на всем земном шаре. И показал, что влияние личности в истории нельзя недооценивать, потому что просто отменяет почти всю институциональную структуру страны или делает ее вымученной и зависимой. А отменить или не отменить — вопрос, когда начнет неминуемо приближаться конец его строка, а для третьего надо будет ломать конституцию о колено Вэнса. Не то, чтобы колена жалко, в политике жалость — остаточный и рекламный признак. Но все же такой огромный и скрипучий поворот руля в демократии с традициями и устоями, это вам не НТВ, Ельцин-центр или Мемориал закрывать.
И в принципе мы хотя бы можем отметить, что все перечисленные (или только подразумеваемые) правые лидеры — сторонники фундаментализма, с разницей, конечно, на иранский, русский или американский колорит, но все равно возвращение к истоком далекого прошлого, когда кольт устанавливал законы, снова в ходу, как широкие брюки после узких (хотя тот же Мамардашвили полагал, что кольт и Святая инквизиция, впервые увидевшая частного человека (при всей ее бесчеловечности), сделали для демократии больше других).
Я специально не ввожу дифференциальные модели, отличающие отношения того же Трампа с Путиным и Хаменеи, возможно, как ни смешно, первому более по нраву белые люди с христианском или иудохристианским бэкграундом, а от ислама его тошнит, как алкоголика от сакэ с пивом. Хотя сам-то Трамп не пьет, жрет джанк-фуд из Макдональдса, а правильное питание для него ничем не лучше феминизма и гомосексуализма.
И все же, даже беглый взгляд на эту разношёрстную компания позволяет сделать вывод, что Трамп многим дает непосильную фору. Он не из монархии шаха, не из демократии Ельцина, не светские реформы Ататюрка отрицает, он вообще не знает, чего захочет его левая нога через пять минут, то ли Гренландию обглодать до косточек, то ли всех мусульман выслать из страны, то ли объявить войну Европе: а зачем они не выкрутили руки главе Норвегии, отказавшейся давать ему Нобелевскую премию мира после 8 плюс остановленных в его воображении войн?
В любом случае, это не то, что во времена Хрущёва называлось волюнтаризмом, это просто месть и шах-падишах, причем не с удобного высоко старта, когда ты с высоты своего роста смотришь на предшественников со слезящимися от презрения глазами, это именно то, что описал Оруэлл в 1984, когда взял за образец не сталинский СССР, а родную ему британскую действительность и показал: может быть все. Вообще все.
Там вот Трамп и показывает нам: нет никаких исторических уроков, нет никакой прививки от фашизма, люди как общность не способны учиться, и не потому, что, учителей не хватает. А потому что начальство ушло, и можно делать все, что угодно. Ушло либеральное начальство, и начался школьный бунт, бессмысленный и беспощадный. Дети жестоки, особенно если их обижали.
Сразу скажу о кровавых пятнах на моей физиономии, это я опять упал, на крутом бережку, где улетел от меня прах моей девочки.
Вообще-то я пытаюсь минимизировать число описаний о моей Таньке. Я сам устал, измотался, несколько дней назад должен был заново собрать все 66 главок моей книги о ней, чтобы передать корректору и редактору. У меня был, конечно, вордовский файл, но так получалось, что, опубликовав в фейсбуке или где-то еще, я находил и находил ошибки и описки, дикие исправления автоматического редактора, который диковинным образом подменяет слова, как предатель. Короче, мне нужно было скопировать каждую главку в отдельности и вставить ее в новый файл. Велика ли работа? Но я поневоле, по заглавию главки, по фотографиям и невольному же не столько прочтению, сколько восстановлению со дна памяти содержания, впал в такую депрессивную яму, что не могу из нее вылезти уже какой день.
Одновременно я понял, что сегодня уже не написал бы так, как написал в прошлом году книгу о своей жене, я был измучен, потерян, но все же моральных сил было больше, и я рад, что сделал это по горячим следам, а не тогда, когда вся эта ситуация меня почти израсходовала.
Поэтому я решил писать о Таньке меньше, чтобы меньше себя травмировать, и решил, что следующий раз напишу на Татьянин день, который она очень любила, после своего дня рождения и наравне с Новым годом. Но до этой даты почти 10 дней, а я не нахожу себе места, потому что политические тексты никак не решают проблемы, они работают только пока я пишу и отвлекаюсь от своих мыслей, но мои мысли, как заводной волчок, вертятся вокруг Таньки и только вокруг нее.
Я каждый день прихожу в ее комнату, и на ее постели что-нибудь читаю, поглядывая по сторонам и растравляя себе душу. Короче сегодня не выдержал, опять съездил за цветами в Trader Joe’s и поехал в тот лесопарк, где развеял Танькин прах. Я уже был здесь несколько раз после того, как разорили моей мемориал, но увидел то, что хотел, что ваза на месте, только утонула немного и покрылась льдом. Я взял не молоток, как в первый раз, а длинную отвертку, чтобы им ковырять лед и вытащить вазу.
Я вытащил ее, увидел, что ваза без дна, но все равно ее можно поставить, а ожидаемый мороз ее прихватит с боков. Конечно, никто не гарантирует, что цветы опять не утащат, или их не съедят утки или другая живность, которой здесь в избытке. Но я сделал то, что сделал, на мгновения – нет, дольше, на какое-то время – получил облегчение.
У меня не получается жить без нее. Я живу, конечно, встаю, делаю зарядку, завтракаю, порой езжу в бассейн, но буквально мгновенно на меня накатывает пустота и какое-то тихое отчаянье, которое рвется превратиться в громкое, громогласное или, напротив, в тишину, которую я устаю ждать. У меня нет выхода, я вместе со своим высокомерием в ответе за то, что остался один, и буквально нет никого, кого можно пригласить в гости или на кофе; моя Танька, как Гамельнский крысолов, увела от меня всех и все. Да, кроме пары друзей в трубке моего телефона, но как растратить эту тоску, это ощущение бессмысленности и какого-то тотального жизненного поражения, вины за то, что я ее не спас, я не знаю. Я просто не знаю.
