Если вы делаете одну глупую ошибку за другой, ответ приходит как бы неоткуда. Рейтинг Трампа падает с такой скоростью, как будто он сам сидит на тормозах и давит со всей дури, пытаясь уничтожить свою политическую репутацию не только у чужих, там ее и не было никогда, ни у своих.
Совершенно неожиданно (хотя, конечно, не неожиданно) на Трампа обрушилось негодование относительно его безрассудной поддержки Израиля. Но не только от чужих. В кое веки раз могу процитировать Дождь, с его обычно безудержной поддержкой правого Израиля, а тут среди интервьюеров оказалась близкая мне по Дэвис Центру Гарварда специалистка, которая рассказала о резком взлете антисемитизма в Америке. Причём, как со стороны высокообразованных, так и молодых. Ну, молодые демократы — одни из самых непримиримых критиков политики Нетаньяху, да и высокообразованные тоже. Хотя пикантность этому обстоятельству придает то, что американские евреи почти сплошь демократы и критики Израиля по совместительству.
Я, правда, не уверен, что она правильно артикулировала проблему, речь — если смотреть на статистку – идёт не об отношениях к евреям, а об отношении к Израилю.
Но и это половина проблема, вторая заключается в том, что и наиболее преданные и консервативные сторонники Трампа среди крайне правых с необычайной жесткостью критикует поддержку Трампом войны Израиля против своего конкурента Ирана. Более того, среди критиков (пока больше помалкивающий) и вице-президент Ди Джей Вэнс, и уже выведенный из числа MAGA Такер Карлсон. Здесь в отличие от критики демократов, критики принципиальной и политической, вполне возможен и обыкновенный антисемитизм.
Русские евреи, выбирающие крайне правую ориентацию в политическом поле Америки, думают, что они на стороне сильных и белых. Но в том-то и дело, что правые американцы евреев белыми не считают и ненавидят их ровно также как мусульман и чёрных.
В любом случае ситуация, когда Трамп по своей недалекости решил устроить из Ирана вторую Венесуэлу и даже не знал о проблеме Ормузского пролива, грозит ему потерями куда более весомыми, чем проигрыш промежуточных выборов в ноябре.
На этот фоне вполне ожидаема и контрастна позиция российских либералов-эмигрантов. Они, как всегда, на стороне правого Израиля, причем с такой эмоциональностью, что расчехляются, даже не всегда понимая этого. В фейсбуке я прочёл пост одного из главных аналитиков эмигрантского извода, где он, немного стесняясь мракобесия, говорит, что Трамп, бомбящий Иран, может быту впервые делает благое дело. Что надо понимать и что тут же разъясняют десятки, если не сотни комментаторов, что дело хорошее, потому что все, что приносит слабость противникам Израиля, — благо по определению.
Меня никогда не удивляли правые позиции российских либералов, они с первых дней перестройки пошли в услужение к богатым бенефициарам приватизации, а то, что при этом они почти все еврейские националисты, легко соединяющие этот национализм с либеральными прописями, давно не новость.
Но здесь как всегда интересен контраст между американскими евреями-демократами или европейской интеллигенцией, которая представляет собой самую непримиримую критику Нетаньяху и правого Израиля, а пытаются соединить свой либерализм с республиканским консерватизмом.
Более того, даже поддержка эмоциональная и без полутонов российскими либералами Украины по меньшей мере отчасти несет в себе еврейскую обиду на притеснение евреев русскими, по крайней мере при советской власти. Да и до советской власти тоже. Их родители, вероятно, понят об украинских погромах и в своем позиционировании не на столько примитивны, а нынешние и понимают, на чьей стороне сила, и эмоционально свою русофобию усиливают критикой путинской диктатуры.
В очередной раз хочу отметить разницу. У меня есть знакомые израильтяне, продолжающие жить в Израиле, или уже покинувшие его, но это предельно честные и самое главное — отчетливые в суждениях люди, для которых национальные иллюзии не застят глаза. Они пережили националистическую утопию на своем опыте и прекрасно понимают, что происходит.
Понятно, что большинство в Израиле, и практически в полном составе наши бывшие соотечественники, в том числе так называемая политическая оппозиция, точно такие же безбашенные националисты. Им убить тысячу чужих в ответ на одного своего, это неправильный счёт, больше надо убивать.
И в этом смысле либералы-эмигранты из России примерно такой же позиции, гуманистские идеи остаются на полях националистических иллюзий, а когда мы ломим, гнуться шведы, вообще чужие потери не больше кровоточат, чем у прихлопнутого комара.
Но это все равно интересная коллизия, крайне правой популист, мечтающий о диктатуре, поскальзывается не там, где ожидал, а на собственно правых убеждениях. Так как попадает между Сциллой и Харибдой: для самой влиятельной части своей партии он стал работать на еврейском подсосе, а для демократов-евреев он как был мракобес с проблемами мерцающего сознания, так и остается им.
Что делать — это почти закон, персоналистские диктатуры чаще всего гибнут не от внутренних проблем, а от собственных ошибок, а у Трампа для этого добра – полное лукошко, и все как одна — поганки.
Некоторое время назад я нашел папку с большим числом Танькиных фотографий. Сам факт, что я забыл об этой папке лишь в малой степени объясняется тем, что у меня, кажется, семь или восемь внешних дисков, и я не всегда помню, что где записано. Но все фотографии из этой папки — это самые последние годы, условно говоря, меду двумя операциями 2009 года и последней, больше я Таньку не снимал (за одним исключением, но о нем сейчас не буду). Однако я полностью удовлетворен только одной Нюшкиной фоткой 2018 года, которую неоднократно показывал. Все остальные в той или иной степени удовлетворительны, но мне в них не хватает не ее миловидности, а просвечивающего через более позднее изображение образа девочки, той девочки, что я впервые увидел в сентябре (или в конце августа) 1967 года на встрече учеников и учителей 9-шестого класса 30-й физматшколы.
Но как бы я не был требователен к тем изображениям моей Таньки, которые я показываю, другой папки с таким количеством ее фотографий у меня нет. Я прошу всех, кто фотографировал ее, поискать при случае фотки, они мне очень важны.
Но тут и дата подоспела — 12 марта — годовщина нашей свадьбы. Мы поженились в 1975 году и вам, возможно, кажется, что это было так давно, что в это время жили какие-то доисторические и нелепые люди, но поверьте мне, ничего не меняется. И наша свадьба, которой сегодня 51 год — была вчера, и мы были вчера, и были точно такие же, какие женятся сегодня или десять лет назад, и разница если и есть, то не в дате, а в том, что мы читаем и с кем разговариваем. Все остальное примерно одно и то. А что, собственно говоря, остальное?
А то, что моя Танька очень ценила и всегда отмечала нашу годовщину свадьбы. А у меня сейчас нет ничего, кроме памяти. Я живу только тем, что помню ее, помню так, что мимо меня не прошмыгнет ни одна деталь, потому что все, что было, для меня мучительно и драгоценно одновременно. Я, хотя с ее смерти прошло больше года, ничего нового не приобрел и никакого облегчения не ощутил. Я это к тому, что я выбрал несколько снятых подряд ее фоток, и составил из них обложку для этой публикации. Да, они не совсем такие, какие мне бы хотелось, сквозь них та девочка, которая мне дороже всего на свете, просвечивает, но не точно, а как бы, в общем и целом. Как через мятый целлофан, в который завернули букет. Но у меня нет выбора.
Сегодня, да и давно уже, вы вполне способны предсказать каждый мой шаг, потому что все, что я делаю известно и тривиально. Я, как уже много раз до этого, зашел в Trader Joe’s, купил цветы и поехал на то место, где год назад развеял прах моей девочки.
Хотя у нас уже несколько дней весна, особая весна Новой Англии, которая как бы выныривает из рукава зимы, вот на прошлой неделе было минус 11 ночью, а вчера уже плюс 22 днем. Но речка наша, Чарльз-ривер, все равно не растаяла, то место, куда улетел или просто упал прах моей девочки, в снегу, и мне ничего не осталось, как просто воткнуть в воду букет цветов в тут же завалившейся на бок вазе. Что я могу еще сделать? Я все бы для неё сделал, потому что без неё я не умею, не научился и вряд ли научусь жить. Я ничего не говорю о любви, я ничего о ней не знаю. Но у меня не получается жить без неё, и я не очень-то этого хочу.
Моя депрессия, увы, только усиливается. На днях мой редактор, тщательный и кропотливей, лучше не сыскать, прислала мне последние главки моей книжки о Таньке, я их прочел, постарался учесть все ее замечания, и одновременно опять погрузился в те последние две недели ее жизни, которые и так со мной каждое мгновение, но не до такой же степени. До такой, до такой – говорит мне мой текст, который сегодня я бы уже так не написал, у меня уже нет сил, все силы ушли на писание книги, а потом и продолжение ее, от которого я не могу оторваться, потому что не получается.
Я не буду пересказывать то, что может прочесть любой, но у меня перед глазами все время стоит образ Таньки в ее последний день, когда она лежала, приговоренная врачами к смерти и не открывала глаза, накаченная морфином.
Еще накануне утром, то есть 31 декабря 2024 года она выглядела как старуха, измученная, израсходованная жизнью, хотя продолжала быть такой же стойкой и невозмутимой.
Но на следующий, когда они отключили ее от лечения и дали просто возможность спать, она лежала тихонько-тихонько, дышала так деликатно, как будто дыхание может кого-то потревожить. И ее лицо, шея и руки были нежные, немного розоватого оттенка, как у маленького ребенка, и я держал ее за теплую ручку, она была живая, а все вокруг говорили, что она умирает и шансов нет. Их и не оказалось, но, перестав дышать, она все равно лежала тихо, склонив головку на бок и продолжала быть теплой и нежной, моей девочкой, которая от меня ушла навсегда.
Я не знаю, как жить, я не могу смириться, что ее не будет никогда. Иногда слышу советы завести собаку и переключиться на заботу о ней. Я не знаю, я боюсь не справиться. Одна очень знающая читательница моего фейсбука из Харькова, Леонора, очень мне помогает, мы с ней несколько раз обсуждали, какая собака будет мне лучше других, и, хотя она советовала мексиканскую голую собаку, я совершенно неожиданно напал на то же голую, но американского голого терьера. Почему голого? Потому что у меня, у нас, в нашей семьи были две собаки, очень волосатые – чёрный терьер и ризеншнауцер, и я просто для контраста хотел бы короткошерстную. Типа, таксу. Но они норные охотники, обожают идти по следу и не слышат воплей хозяина.
Я так просил Таньку, пока никакой болезни даже не маячило на горизонте, давай купим собаку, тому, кто останется один, будет легче, у него будет свидетель нашей общей жизни, и он попробует нас спасти или хотя бы облегчить боль. Но Танька была упрямая зараза, нет, мне двух собак в жизни плюс сумасшедшего мужа и сына, таких как есть, за глаза и за уши. Да и ты не подходишь для владельца собаки, ты не умеешь терпеть, когда они болеют, а смотреть, как ты мучаешься и сходишь с ума, тоже, поверь, не самое прекрасное на свете. Да, она всегда упрекала меня, что я слишком переживал, когда мои собаки болели, но ведь все, отступать некуда, позади Москва.
Самое смешное, что я нашел щенка, который запал мне в душу. Более того, он относительно недалеко от меня, в Нью-Хемпшире, всех из его помёта забрали, а он остался один и у него такой взгляд, будто он просит, умоляет о помощи. Я бы, наверное, еще вчера поехал бы и купил, но тут вот какое дело. Через три недели я уезжаю, если ничего не сорвется, на месяц в Армению и Грузию с друзьями, а у меня нет никого, кроме Ольки Будашевской и Миши Шейнкера, мы давно договорились, хотя я подозреваю, что они это делают для меня, чтобы поддержать, но я не могу не принять их поддержки. И у меня два опции, на самом деле три, но сначала о первых двух. Я могу заплатить депозит и попросить заводчика подождать до конца апреля, когда вернусь. Или купить типа завтра, а на апрель попросить подержать его три недели, если для них это будет возможно. Но у этого щенка такой взгляд, что я причиню ему страшную боль, если только он начнет привыкать к моему дому и ко мне, а я опять отвезу его обратно в дом заводчика.
Ну а третья опция. Не смотреть на эти просящие о помощи глаза и отказаться от покупки. Я себе уже не доверяю. У меня были собаки, но была семья, делившая со мной заботы о животном, поддерживающая меня, когда мой пес тяжело и очень тяжело болел, как и мы с Танькой, но он первый умер от этого самого рака. Но как я справлюсь один, я не очень представляю.
Потому я, кстати говоря, хочу купить очень породистую и редкую породу, чтобы, если я умру раньше, его не сдали в приют как бродяжку, а взяли себе такого породистого красавца с бесконечно добрыми виноватыми глазами. Я, когда мечтал о собаке, давно решил, что, если это будет девочка — назову ее Нюша, как я звал свою жену, а если это будет мальчик — назову его Нюшка: не очень мужское имя, конечно, но другого у меня нет. Моя собака будет инкарнацией моей Таньки, другого мне не надо. Ну не инкарнацией, а тенью, воспоминанием. Но я все равно страшно боюсь, справлюсь ли, не подведу ли его?
Есть еще одно сомнение, по фотографии и по тому, что ему уже 4 месяца, а его никто не взял, а он почти белый, ну, бело-розовый, то можно подозревать, что он альбинос. А альбиносы чаще других страдают от болезней ушей и глаз, просто могут ослепнуть и подвержены инфекциям, хотя заводчица, с которой я в переписке, утверждает, что он никакой ни альбинос, а бело-розовый, а после двух-трех выходов на солнце, станет бело-красным. Конечно, заводчик может врать, но мы с ней переписываемся на официальном сайте, где наши письма не стереть, не отредактировать, да и потом – вокруг все-таки Америка с репутацией и протестантизмом наперевес, обмануть, чтобы тебе просто уничтожили имя навсегда, вряд ли возможно. Или хотя бы разумно.
А с таким беззащитным взором, как у этого щенка по имени Цезарь, он просто какое -то воплощение памяти о моей девочке. Хотя она совсем не была беззащитной, но тихой и неконфликтной, и она ушла, а я ее не защитил, и она стала беззащитной, и я должен кого-то спасать, чтобы не пропасть самому. Потому что и у меня самого давно глаза побитой собаки, я тоже давно пропал, у меня так мало шансов, что только если на моей шее повиснет груз невероятной ответственности, может быть, в моей жизни появится дополнительный индуцированный смысл.
Но я помню все. Я помню почти каждое мгновение того дня, когда состоялась наша свадьба, было так неожиданно тепло, что мы были без пальто, нас повезли на дурацкое Марсово поле в лимузине, где пахло ложной весной и советским праздником. Танька была в платье, я в расстегнутом пиджаке; я помню десятки годовщин, помню, как мы иронизировали, что неминуемо приближается то, что звучит так же смешно, как и нелепо — золотая свадьба. И мы готовы были смеяться над жизнью бронтозавров, если бы именно в этот последний год она, моя девочка, не заболела и не умерла. И я, пока она болела, уже понимал, что никакой золотой свадьбы не будет, а будет одно и бесконечное горе, ничем не умаляемое и не вылечиваемое. И так, собственно говоря, все и вышло.
Наша свидетельница и моя как бы первая любовь, Наташка Хоменок, от которой увела меня моя Танька, давно умерла. Ни от кого она меня не увела, это так только говорится, увести меня было ой как не просто, сколько потом было попыток увести меня от Таньки, но это было невозможно, потому что я, женившись, дал слово сделать ее счастливой. Я никому это слово не давал и никому о нем не говорил. И самое главное — счастливой не сделал. Но как только я чувствовал, что потенциальная разлучница предъявляет на меня права, как все рушилось — я дал слово одной единственной женщине, хотя никакого слова ей не давал, но дал внутри себя и ничто и никто меня от него не мог освободить.
Вот и вторая годовщина без моей Нюши. Как она ценила все эти числа, казавшиеся мне нелепыми, какая разница — сегодня 31 декабря, 14 ноября или 15 июня, это все числа, ничего собой не представляющие. Но она ценила эти числа, она что-то в них или сквозь них прозревала, и я теперь тоже смотрю на все ее глазами, и говорю: да, вторая годовщина нашей свадьбы, моя милая, без тебя. Тебя нет, а годовщина свадьбы есть. Нет тебя, но есть день твоего рождения и день твоей смерти. И они будут со мной, пока есть я, какой бы нелепой и бессмысленной не казалась мне жизнь без тебя. Нюшка, Нюшенька, Нюш Месопотамский, вот и все.
Объективно оценивать страны, как и людей, проблематично. Тем более, составляя рейтинг наиболее опасных или агрессивных стран. Потому что евреи, возможно, самой плохой страной на свете назовут Германию (хотя к немцам во многих местах Европы до сих пор относятся настороженно несмотря на то, что с момента краха нацистского режима прошло более 80 лет). Украинцы самой плохой, скорее всего, назовут Россию, мусульмане – тот же Израиль, латиноамериканцы – особенно из стран с левыми правительствами – США, Индия и Пакистан друг друга и так далее. Но, когда начинается война, вроде той, что начали США и Израиль против Ирана, эмоции опережают рациональные соображения, хотя возможность разбираться по существу все равно остается.
Начнем с Ирана. Фундаменталистский теократический иранский режим с его жестоким подавлением каких-либо протестов вряд ли обладает большим числом сторонников за пределами шиитского сообщества. Понятно, что крайне правые режимы, такие как в Россия сегодня, относятся к Ирану и как к товарищу по несчастью, и имеют примерно одинаковых противников в мире. Иран, без сомнения, совершает преступления против человечности и оправдывать их людям с более-менее гуманистическими взглядами затруднительно.
Но это не означает, что все претензии к жестокому и архаическому режиму аятолл одинаково оправданы. По крайней мере, далеко не все иранские идеологические максимы, делающие акцент на осуждении и угрозах Израилю и Западу (прежде всего, США) на самом деле реальны. Во многом они носят пропагандистский характер, как бы оправдывающий теократический и деспотический режим, построенный исламской республикой. Мол, мы не просто держимся за власть, не позволяем существовать нормальной политической конкуренции, потому что в условиях открытости вряд ли смогли бы сохранить власть, а мы такие смелые и принципиальные, и первые в ряду критиков Израиля и Запада.
То есть антиизраильская или как ее называют в Иране – антисионистская пропаганда во многом носит рекламный характер, отчасти объясняемая тем, что Иран во многом чужой в суннитском арабском окружении. Персы не арабы, между шиитами и суннитами огромное религиозное напряжение, и оголтелая антиизраильская и антиамериканская риторика как бы смазка, позволяющая снизить уровень напряжения между Ираном и арабами-суннитами.
Но между артикуляцией угроз и реальным агрессивным поведением огромная разница, да, Иран поддерживает Хезболлу, хуситов и ХАМАС, но не создал их, а просто из соображений ослабления противника поддерживает их. Но представить себе, что иранский режим открыто начал бы войну против Израиля, а тем более ядерную войну, проблематично, слишком рационален теократический режим, строить из себя символического врага – это одно, начинать войну и рисковать властью это совсем другое. Заверения же Трампа, что Иран готовился к удару по Америке – совершенно нелепо, при всем своем фундаментализме иранская верхушка слишком отчетливо держится за власть, чтобы так рисковать. Режим аятолл и КСИР – кто угодно, но не сумасшедшие, и разница между трескучей пропагандой и реальностью прекрасно понимают.
Это я к тому, что несмотря на лишение иранских граждан политической конкуренции и навязывания архаических правил и культуры, заверения Нетаньяху и Трампа, что они просто опередили иранский режим, готовившийся к войне против них, просто смехотворны и имеют обыкновенный характер оправдания, свойственный любым агрессорам.
Понятно, почему Израиль сподвиг Трампа на авантюру с войной против теократического режима, Израиль заинтересован в ослаблении единственного более-менее сильного противника в регионе, без Ирана и его армии, которая не первый раз демонстрирует свою слабость, но все равно представляет из себя силу, Израиль сможет вообще вертеть регионом, как своим мягким подбрюшьем; но, безусловно, прекрасно понимает, что угрозы в его адрес со стороны режима аятолл – не более, чем пропаганда. За которую Нетаньяху и Трамп умело уцепились, хотя это ситуация была уже подробно описана Камю в романе «Посторонний», когда человека судят не за реальные преступления, а за прохладное отношение к матери.
Примерно понятно, зачем Трамп поддержал и легитимировал войну Израиля против Ирана, помимо того, что Трамп в очередной раз неправильно оценивает политическую ситуацию и явно надеялся, что иранский режим сдастся на милость победителей, только они на пару с Нетаньяху убьют наиболее видных руководителей Ирана и разбомбят наиболее важные военные и государственные объекты. Но иранской режим просто не может сдаться, для него признание поражения равно самоубийству, без власти всей политической, религиозной и военной верхушке придется отвечать за своим преступления, и они, конечно, будут сопротивляться до конца.
А при наличии 90 миллионов населения победить Иран у Нетаньяху и Трампа практически нет шансов, спровоцируют ли они курдов на восстание или гражданское неповиновение в городах, потому что во всех фундаменталистских режимах граница проходит между городом и деревней. Городское население куда более нуждается в политических свободах, чем сельское, но протесты студентов и интеллигенции – это капля в море теократической поддержки режима основной массой населения, нуждающейся в символическом возвышении.
Думаю, даже Трампу уже понятно, что им была совершенно огромная ошибка, ввязавшись в борьбу Израиля против сильного (или относительно сильного) оппонента, он мало того, что поставил на кон свою репутацию внутри своей страны, потому что его атаку на Иран поддерживает лишь около четверти американцев (и не из любви к режиму аятолл, а из понимания, что начинать агрессивные войны плохо, даже войны против плохих мальчиков, какими является власть в Иране). И как бы не пытались Нетаньяху и Трамп оправдывать свою агрессию, это более всего похоже на военные преступления и трудно оценимое по последствиям нарушение международного права.
Да, Израилю не привыкать нарушать международные правила, начиная с выселения миллионов арабов в первые же недели существования еврейского государства и отказа от реализации многочисленных решений ООН о создании двух государств, Израиля и Палестины, Израиль на протяжении десятилетий оккупируют чужие территории и осуществляет политику, наиболее часто именуемую геноцидом, которую осуждает абсолютное большинство стран мира. Понятно, Израиль привычно пытается спрятаться за щитом якобы антисемитизма, обвиняя своих критиков в ненависти к евреям, но антисемитизм, реально существующий, имеет отношение к ситуациям, где евреи являются национальным меньшинством, а не имеют собственное государство с своей политикой, которая открыта для критики, как любая другая.
Зачем это Трампу, зачем он совершил эту ошибку, ввязавшись в войну за друга с весьма ненадёжными обоснованиями, может быть оценено по-разному. Да, евангелические христиане в Америке поддерживают Израиль преимущественно из-за теологических убеждений (своеобразный христианский сионизм), считая создание государства Израиль исполнением библейских пророчеств. Они верят, что эта поддержка необходима для приближения Второго Пришествия, рассматривая землю Израиля как обещанную Богом.
Но последние десятилетия эта поддержка партийная, среди демократов, в том числе евреев, критиков Израиля намного больше, чем среди республиканцев с их правыми убеждениями. Кроме того среди не очень образованного населения существует две парадоксальные и противоположные тенденции – как антисемитизма, вполне себе существующего в той же Америке, так и восхищения перед евреями, как записными умниками, и похоже Трамп близок именно к этой утопии. Но все эти объяснения не изменяют саму ситуацию, война против иранского режима при всей его отвратительности — и военное преступление, и нарушение базовых международных норм, которые не становятся простительными на фоне репрессивного иранского режима.
Да, мы видим и слышим, как оправдывая войну, трамповская администрация практически дословно цитирует Путина и его пропагандистов при их оправдании агрессии против Украины. Сегодня нет возможности остановить Трампа и Нетаньяху, но и Трампу придется понести существенные политические издержки и уже скоро, да и вообще право сильного – самое опасное и обоюдоострое оружие. Оно всегда — бумеранг и безошибочно возвращается к тому, кто его применяет. Когда возмездие придет, оно обрушится на головы тех, кто никакого отношения не имел к опрометчивому желанию ослабить противника с нарушением базовых международных правил, но так бывает всегда – одни совершают преступления, другие платят по их счетам.
Каждый агрессор, начиная войну, всегда говорит об одном и том же: если бы мы войну не начали, ее бы начали наши противники. И поэтому мы не начинаем, а предупреждаем войну. Потому что миротворцы, как иначе.
Так поступают практически все агрессоры, за исключением тех, кто инспирирует начало войны со стороны врага, разыгрывая нападение на себя, как поступали такие великие полководцы-манипуляторы как Гитлер и Сталин. Гитлер в рамках знаковой операции под названием «Консервы» (ничего не напоминает?) или Глайвицкое дело послал переодетых в польскую форму эсэсовцев захватить радиостанцию в Глайвице, имитируя нападение Польши на Германию, после чего с чистой совестью 1 сентября 1939 года начал аннексию Польши.
Сталин, как хороший ученик, недолго думая, использовал инициированный советской стороной артиллерийский обстрел 26 ноября 1939 (так называемый Майнильский инцидент), после чего начал Зимнюю войну, демонстративно разорвав пакт о ненападении с Финляндией.
Путин, как человек кристально честный, решил с провокацией не заморачиваться, потому что пугать довольно-таки большую страну Россию нападением Украины как-то не с руки, а вот уверять, если бы не мы, то коварные англосаксы захватили бы Севастополь и снизили время подлета до крыши Кремля на пять минут, это в самый рост.
Трамп, напавший на Иран, не смущается, что буквально несколько месяцев назад, объясняя причину и итоги предыдущей войны, уверял, что навсегда лишил Иран ядерного орудия. А прошло еще пару месяцев, и опять – как грибы на поляне: если бы не напали, у них ядерное оружие уже на подходе и вот-вот начнут бомбить. То есть долгоиграющая пластинка на 33 оборота: если бы не мы, то они.
Когда я думаю о Трампе по существу, я инстинктивно вспоминаю нашего учителя физики в 30-й физматшколе Михаила Львовича Шифмана. Он был очень стильным, возможно даже изысканным, девочки его боялись, потому что он был строгий, но и любили, потому что был он как бы не от мира сего. У Михаила Львовича был острый язык и вообще уровень уверенности и обаяния, которые внушали уважение и удивление.
Я расскажу о двух эпизодах, первый касается одного из уроков в 9 классе, не помню повод, но говоря как всегда с ироническим подтекстом, Михаил Львович сказал обнадеживающе: надеюсь, среди вас нет паталогических идиотов? Это стало у нас тем, что сегодня именуется мемом. Просто постоянным словом из нашего общего словаря, ну, ты — патологический идиот, что ли; или, напротив: ты же не патологический идиот? Хотя чем патологический идиот отличается от просто идиота мы, кажется, так и не поняли.
Другая история была куда менее красивой, но все равно яркой. На одном из первых уроков, желая со всеми познакомится, он называл по классному журналу очередную фамилию, надо было встать и что-то сказать. И вот доходит дело до нашего нового одноклассника Богданова (имя, увы, не помню). Михаил Львович называет его фамилию, Богданов встанет, но на вопрос учителя начинает как-то подозрительно топать ногой и что-то невнятное мычать, пытаясь еще помочь себе рукой. На что нетерпеливый Михаил Львович с раздражением замечает: я язык глухонемых не понимаю. Это было не очень уместно, так как у Богданова был тик и заикание, я совершенно его потом не помню, возможно, быстро отсеялся, но Михаил Львович с Богдановым промахнулся, но, когда понял свою ошибку, не показал и вида.
Но, как вы понимаете, Трампа я вспомнил не только в связи с его почти врожденной немотой, но ведь быть немым не всегда так уж и плохо. Но я не знаю, кому еще выражение патологический идиот столь к лицу или, как говорили когда-то у нас: в сайз. Но я спустя более чем полувека кажется понял, кого имел в виду наш Михаил Львович Шифман, склоняя прилагательное патологический и существительное идиот.
А то, что Мишка Шифман еще и герой песни Высоцкого — вроде как случайность, но все равно какая-то рифма. Мишка Шифман башковитый, у него предвидение: это ведь тоже о Трампе, например, в связи с Ираном, потому что у Ирана стратегия какая-никакая, но есть — втянуть в эту войну как можно больше стран, чтобы устроить мировой пожар в крови под именем экономический и глобальный кризис, ибо им скучно вышака тянуть в одиночестве. А вот у Трампа предвидение есть, а плана нет. Бомбил раз, бомбил другой, а что с этим делать, не очень понимает. Хотя бы потому, что каждый день дает новое объяснение, думая, что и все остальные, не помнят то, что он утверждал пять минут назад. Ну да — подсобить Израилю избавиться от главного конкурента в регионе, но это разве план? Это помощь другу. А дальше-то что?
Вот поэтому я и вспомнил о двух случаях с Михаилом Львовичем Шифманом — я язык глухонемых не понимаю, сказал учитель физики ученику Трампу, когда он вместо ответа засучил ногами и начал руками пытаться справиться со спазмой рта. Ну и, конечно, его уверенность, вернее, надежда, что среди нас нет патологических идиотов.
Жаль, жаль, что наш любимый учитель физики не дожил до второй четверти двадцать первого века, возможно, нашел бы друга в поколении, как Евгений Абрамович нашел читателя в потомках. Да. Потому что похож, очень похож.
Так как я работаю с редактором, очень тщательным, въедливым и умным, над моей книжкой о Таньке, мне приходиться перечитывать практически все. Я это делаю какими-то спазматическими глотательными движениями, откладываю необходимость погружаться в столь травматический для меня текст, а потом бросаюсь как в ледяную воду и делаю то, что должен.
В одной из главок я описываю начало последнего Нюшиного года, он начался демаршем нашего сына, который создал ужасный фон для нашего и, прежде всего, Танькиного состояния, это был страшный год, в том числе и поэтому. Я не буду это описывать еще раз, скажу только, что не ставил перед собой задачу воспитать в сыне мужчину и не воспитал, он остался слабым и от этого жестоким.
Но, помимо этого сильнейшего стресса, несомненно, повлиявшего на Таньку и ее болезнь, я обратил внимание на то, как поздно мы (а на самом деле я, потому что Танька продолжала быть скрытной и ничего мне о своем состоянии не рассказывала) поняли, насколько все плохо.
Мы с ней давно собирались в большое путешествие по Европе и обсуждая варианты, в том числе посильные для нее физически из-за ее болей в спине, сковывающих подвижность, решили, что наиболее удобным будет круиз, когда от места до места нас везет корабль, а уже на берегу мы как-нибудь разберемся. Я нашел круиз по Средиземному морю с отправлением из Барселоны, и мы на нем остановились. Но когда я говорил, давай я закажу билеты, Танька все время говорила, нет, пока рано, надо чтобы здоровье улучшилось.
И я долгое время принимал это на свой счет, у меня появились метастазы в бедренных костях, мне на февраль назначили операцию по удалению метастаз с помощью радиационного ножа сверх высокой концентрации. В феврале мне провели несколько сеансов, а когда еще спустя некоторое время измерили PSA, он впервые за три года показал те цифры, которые и должны быть у пациента с удаленной простатой.
Ну что – заказываем? Нет, еще рано, надо, чтобы со здоровьем наладилось. И тут я только понял, что, говоря о здоровье, она имеет ввиду не меня, а себя. Но она же ничего никогда не говорила и не жаловалась. У этого было несколько причин, одна из важных – ее принципиальное дистанцирование от моей мамы и ее поведения. Мама с молодости постоянно жаловалась на свое самочувствие, используя болезнь, как инструмент активирования сочувствия, это, конечно, все или многие видели, но все равно естественно сочувствовали. Таньку мамино поведение сильно раздражало, она была выдержанной, холодной, никогда не жаловалась, сочувствие не выцыганивала, и вообще активировала в себе стоицизм и минимализм, сковывающий откровенность.
Еще одним близком по смыслу, но все равно отдельным ответвлением была вообще не эмоциональность ее поведения и критическое отношение к эмоциональности как таковой. Все это подвигнуло ее на тотальную скрытность, почти полное отсутствие инструмента обсуждения своих проблем с другими, в том числе с самыми близкими, в том числе со мной. Она критически оценивала мою перманентную заботу о родителях, полагая, что мной манипулируют, но для меня это не имело значения, мной управляет чувство долга, которое находится в том месте, в котором у других находится любовь, и я была раб этой лампы.
И когда я после улучшения своего состояния опять спросил ее, что ее так беспокоит, она снова сослалась на боли в спине, которые, конечно, могут быть неприятными, но если это не опухоль на позвоночнике, то все это не так страшно и легко лечится упражнениями. Но Танька была принципиальным врагом упражнений, возможно, из-за недостатка энергии, ей присущим, возможно, по другой причине. Но ничего, кроме как о боли в спине, она не говорила. И я сейчас понимаю, что у нее не могло не быть симптомов, которые буквально через четыре месяца проявятся в невозможности проглотить пищу, что для меня проявилось уже во время круиза.
И когда мы по возвращению домой начали попытки сделать эндоскопию, это растянулось более чем на четыре месяца, и в результате это оказалось слишком поздно. Но, повторю, она почти наверняка что-то чувствовала и раньше, но скрывала это от меня, потому что называла меня паникером; я действительно почти равнодушно относился к своим болезням, но боялся болезней близких. В результате столь драгоценное время было упущено, если бы мы начали обследования не в сентябре, а в феврале, у нее были бы дополнительные полгода, и они могли бы ее спасти.
Меня многие справедливо упрекают, что я испытываю уничтожающие меня и бесплодные чувства вины и ответственности, мне говорят, что я не бог и не могу воскрешать, вылечивать прокаженных и ходить по воде. Да, я этого не умею. Но это особенность моей натуры, я всегда принимаю ответственность за все происходящее на себя. Я не воспитал из сына мужчину – моя вина, я не смог спасти свою Нюшу – это моя вина и мое личное поражение, и я с этим ничего не могу поделать.
У меня это было всегда, когда умирали мои собаки, я полагал себя ответственным за их смерть, хотя вроде бы все делал для их спасения. Мой несчастный ризеншнауцер Нильс, ангел в черной шерсти, перенес три онкологические операции в том числе по удалению части нижней челюсти, но я живу с чувством вины, что не спас его.
Мне даже не важно, это психологический или психический сдвиг, мне все равно, какие у этого чувства объективные или субъективные причины. Все, кто попадают в сферу моей ответственности, делегируют мне обязанность их спасти, и, если я терплю поражение, то это поражение мое и только мое.
Мою Таньку можно было спасти, если бы она была более откровенной, не скрывала бы все до последнего момента; я раздражал ее своей заботой, она до последнего не хотела делиться со мной своими проблемами, и это моя вина – я не создал такого пространства доверия между нами, которое побуждало бы ее к большей откровенности.
Идет второй год после ее смерти, и для меня почти ничего не изменилось, я прохожу мимо открытой двери в ее комнату и каждый раз ощущаю болезненный укол вины, я не спас тебе, моя девочка, я бесконечно перед тобой виноват. Я не справляюсь с жизнью без тебе и не вижу никакого будущего. У меня есть несколько патронов, я должен довести до конца подготовку к печати книги о моей Нюше, книгу «Заветные сказки», вот, пожалуй, и все.
Мне настоятельно советуют завести собаку, которая может меня спасти, так как станет объект моей заботы и моей ответственности, а, как я понимаю, ощущение вины за невыполненное обязательство спасти мою дорогую девочку, я могу, возможно, хотя бы отчасти компенсировать только другой ответственностью за другое зависящее от меня существо. Но я ведь тотально один, что будет, если я попаду в больницу или мое состояние еще ухудшится, потому что уровень PSA опять неуклонно растет, куда деть собаку, если мне надо будет ездить на сеансы радиации или на визиты к врачам?
Нет ответа, подобное лечится подобным, но есть ли у меня на это время и силы?
