Хотя Путин еще — властелин вселенной на неполной территории бывшей одной шестой, и нет ни одного глупого мальчика, способного сказать, что президент — голый, думаю, число тех, кто понимает, что дни Путина сочтены, и он угодил в капкан, который сам и соорудил, растёт на глазах. Этот текст не политологический, а, так сказать, концептуальный, я не буду критиковать путинскую политику и его стиль правления, хотя к причинам его катастрофы можно прийти и таким путём. Я проанализирую, как одно мнемоническое правило привело Путина на вершину власти, власть эту безмерно укрепило, и оно же сегодня уничтожает его, как дезодорант запах пота.

Что привело Путина к власти? Я не о политической и человеческой близорукости Ельцина и его окружения, выбравшего Путина как лучшую кандидатуру для охраны их позиций и авуаров. Здесь они, кстати, тоже ошиблись, тактически сделав очевидное, а стратегически поставили не на ту лошадь. Хотя никого из ближнего ельцинского круга Путин не посадил и не ограбил, девятый вал последствий может уничтожить и их.

Но говоря о том, что Путина возвысило, я имел в виду другое. Путин, назначенный преемником, имел микроскопический рейтинг, но благодаря пиар-кампании за несколько месяцев превратился в царя горы. Для Путина это было волшебство из разряда точного попадания в щель мессианского выбора, когда из грязи в князи он перебрался всего лишь за счёт считанного количества часов телепрограмм. Телепрограмм, рассказавших о совершенно неизвестном человеке обывателю, который после этих рассказов разглядел в нем спасителя нации.

И Путин тоже навсегда запомнил, что выдуманная реальность легко побеждает реальность, с ней не совпадающую или даже ей противоречащую. И, значит, кто владеет пропагандой на голубом телеэкране, тот всесилен.

Но, конечно, пропаганда была не единственным слагаемым успеха, вторым явилась война. Маленькая и победоносная, которую Путин устроил в Чечне. И эта война, им как бы выигранная, хотя в определённом смысле она не выиграна до сих пор, вместе с созданием картинки выдуманной реальности, и стала для него двухходовой комбинацией ноу-хау.

Стоит сделать несколько уточнений. Что, собственно говоря, присутствовало в телевизионной версии Путина и отсутствовало в реальности? И здесь надо сказать, что Путин, в отличие от Ельцина, отчетливо понял, с кем имеет дело. То есть куда отчётливее многих увидел, что ставку надо делать на самое плохое в своем электорате, на его слабостях, главная из которых — жажда оправдываться за личные неудачи с помощью унижения других. То есть вот этот самый великодержавный патриотизм, в котором никакой прагматики нет, как ее нет в завоевании Чечни, ибо она как была дотационным регионом, так и осталась им. А внешние завоевания нужны не для собирания дани, а напротив – для того, чтобы тащить с собой в обозе, как передвижную витрину своих подвигов. Как огромный муляж ее.

Это весьма специфическое качество русского патриотизма: гордиться победами, от которых один ущерб. Зато можно смотреть сверху вниз на тех у кого жизнь лучше и осмысленнее, но зато вот таких глупых побед меньше.

Как это обнаружил Путин, эмпирическим путем, заметив, как возрос его рейтинг после жестокого покорения Чечни, или сам был такой и поэтому знал, что нужно пошехонцу больше, чем хлеб с маслом? Не важно: он нашел волшебную комбинацию из войны, которая ценится дороже неба в алмазах, и пространной громокипящей интерпретации этой победы, в которой из бессмысленной и затратной она, как веер, превращается в национальную доблесть высшей символической пробы.

Путин будет пользоваться этой связкой приемов всю свою карьеру, попутно вроде как усиливая свои позиции. Ставил под свой контроль все большее число информационных ресурсов, уничтожая или перекупая те, что казались ему ненадежными. И с определенной периодичностью устраивал очередную бесполезную войну, от которой всегда прибыль получал только он да его глупый, но тщеславный избиратель, также готовый радоваться победам, от которых казне и кошельку гражданина только убыток, зато в свете костра народного тщеславия рейтинг Путина блестел как медная валторна на солнце.

Нужно ли было ожидать, что рано или поздно он ошибется, оступится на ровном месте, и очередная затратная и бесполезная война похоронит его вместе с его волшебством? Скорее всего, да. Не только потому, что именно это происходит сегодня с путинским вторжением в Украину, но и потому, что периодичность применения описанного приема чем-то была похожа на приход наркомана. Или даже страны наркоманов, каковой стал Путин вместе со своими богоносцами, подсевшими на укол тщеславия, как вышедшая в тираж актриса на уколе ботокса. А без этого укола бледневшие, худевшие и тощавшие. Если, конечно, телом считать извращенный великодержавный патриотизм.

У Путина не так-то было много развилок – пару лет назад кандидатом на роль мальчика для битья казалась Беларусь и ее дебиловатый батька, но не сошлось, а больше, кроме Молдовы, пожалуй, никого не осталось. Но Молдовой выстрелили еще при Ельцине, повторять западло – осечка может случиться. Так что поход в Украину был почти предрешен, разве что просто мог не успеть: все под богом ходят, и как не трясись над своим здоровьем, как Кощей над златом, а счастливый случай никто еще не отменял.

Но есть еще одно важное соображение. Та самая комбинация из войны и ее интерпретации в виде сверкающей победы, которая вознесла когда-то Путина на трон, а потом превратила в любимца весомой части социума, так или иначе состояла в работе, которая больше всего напоминает доводчик дверей.

То есть, если доводчик есть, то дверь можно и не закрывать, можно не беспокоиться о том, чтобы дверь плотно входила в проем, доводчик потащит ее в нужную сторону, а есть ли там щель или нет, кто это будет рассматривать, если инструменты рассмотрения сданы в утиль еще в прошлом десятилетии. Но все равно доводчик не может закрыть дверь, полностью не совпадающую с проемом дверей, дверь размером с форточку или просто круглую как иллюминатор. Еще раз: Путин устраивает войну, принуждает к миру Грузию, забирает Крым и Донбасс, помогает удержаться на троне кровавому Асаду, но каждый раз расхождение между дверью и проемом остается близким, минимальным, по меньшей мере, в перспективе. Да, ни от войны с Грузией и откусыванием от нее Абхазии и Южной Осетии жизнь в России не улучшилась; кроме возможности трясти погремушкой страха соседей, никакой иной выгоды не просматривается. Все, что скоммуниздили, надо было кормить за счет того же бюджета, как тот же Крым и Донбасс, как того же Асада и африканских диктаторов, которых держит на своих штыках ЧВК Вагнера. Но, по крайней мере, дешевая гордость великоросса была удовлетворена и не просила: сестрица, дай напиться.

С Украиной Путин вообще прилетел мимо денег. То есть, мало то, что война в ужасный убыток от огромных потерь и несовместимых с жизнью санкций, которые очень скоро приведут к ощущению, что дверь в проем не входит даже близко, она просто из другого мебельного гарнитура. Как выяснилась, самая бедная страна Европы способна победить понты русского воинства, не только не соответствующего тени от той похвальбы, которую Путин лил на уши своему народу, уверяя, что от тайги до Британских морей его армия всех сильней. Вообще не армия, а сброд мародеров, а те, что не мародеры – не мотивированы и готовы, конечно, убивать и пытать, но не побеждать. А это то, что ломает волшебный доводчик дверей просто в середине пути, пока собачка не успела подрасти.

На самом деле то, что так рано или поздно случится, можно было подозревать. Если у тебя есть мнемоническое правило успеха, то ты пытаешься использовать его в любой ситуации. Раз оно вознесло тебя однажды, раз оно увеличивало твой авторитет еще ни один раз, то как можно не пользоваться им в хвост и гриву, заставляя работать на себя, как сивку-бурку, вещую каурку. Тем более, если ты не просто так – здравствуй-до свидания, а самим богом мобилизованный и призванный, дабы тешить великодержавное тщеславие зрителей. И кто тебя мог остановить опасениями, что пруха рано или поздно кончится, если еще человек, тебе неизвестный советовал не отличать победы от поражений, ибо процесс – все, результат ничто.

Вот так и получилась, что заветная комбинация – тройка, семерка, туз, то есть восходящая гамма, превратилась в марьяж дамы и туза, в котором туз – война, дама пик – пропаганда и подмена реальности ее воображаемой проекцией.  И чем это кончается, известно. Украина выходит замуж за порядочного, пусть и не очень молодого человека, а Германн попадает в Обуховскую больницу, где ежесекундно шепчет себе под нос: тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама! – и не отвечает ни на какие вопросы.

Но здесь, собственно говоря, любая цитата в сайз. Новые песни придумала жизнь: я тебя породил, я тебя и убью. Или это старые песни о главном?

Ролик по мотивам текста «Жирик умер, а дело его живет».

Выход Жириновского на политическую сцену совпал с появлением русского нацизма и им же был репрезентирован в одно из парадоксальных ответвлений российской политики.

Формально русский нацизм появился несколько раньше, еще при Горбачеве, когда КГБ помогало оформиться пестрым и разнообразным организациям русского национализма, к которым Жириновский только еще присматривался, делая поначалу ставку на мейнстрим пестрой ленты демократии. В некотором смысле предвосхищая политическую трансформацию самого Путина, проделавшего похожую эволюцию.

Небольшие, но шумные акции русских националистов помогали власти, сначала горбачёвской, а потом и ельцинской ощущать себя на их фоне центристами, а не консерваторами, соглашавшимися на реформы с кнутом в руках. Но, как это часто случается в переломные моменты, движение русского национализма очень быстро проделало путь от почти шутовских акций, пугавших столичную интеллигенцию, до сначала бокового, а потом одного из центральных трендов официальной кремлевской политики. И здесь Жириновский стал своеобразным Иоанном-Крестителем низового русского нацизма.

Казалось бы, он был парадоксален. Еврей, сын отца юриста, бросившего семью в раннем детстве, и гомосексуалист, постоянно твердивший о русской крови, он представлял собой внешне противоречивое, но на самом деле вполне цельное явление того варианта русского нацизма, который очень рано был узнан и признан как свой тем российским электоратом, который решил использовать шанс свободы, предоставленный выше и в общем и целом ненужный, как заявку на наиболее мракобесный вариант национализма, олицетворяемый Жириновским. Уже в 1993, сразу после обстрела парламента и частичного поражения красного реванша, у которого были все шансы взять власть из-за симпатий весомой части электората, Жириновский неформально возглавил тех, кто быстро разочаровался в демократии, ибо она не стала ни скатертью-самобранкой, ни самоходной печью Емели. И так как красный вариант, слишком поторопившись, засеменив, потерпел тактический крах, выбрал вариант коричневый.

Все те песни утробного русского нацизма и великодержавного империализма, которые сопровождали с тех пор российскую политику, были если не впервые, то наиболее ярко исполнены именно Жириновским. Он обещал омыть сапоги русского солдата в Индийском океане, он с наслаждением слушал вопли взбудораженной интеллигенции «Россия, ты одурела!», испуганной его политическими успехами. Он был тем явлением русского нацизма, которое, оставаясь нацизмом и декларируя его, было по-своему очень современным явлением. С кривлянием и умением с такой шутовской интонацией говорить самые мракобесные вещи, чтобы их можно было в любой момент взять обратно, как шутку, как издевку над политическим истеблишментом. Что было очень русским вариантом политики.

Более того, на фоне довольно-таки серьезного давления на другие ветви русского национализма, которые стали представлять опасность для политического истеблишмента своей непредсказуемостью и популярностью у российского электората, быстро разочаровавшегося в демократии и мечтающего о сильной руке и восстановлении империи, шутовской по виду национализм Жириновского представлял собой важную канву политического движения. Он как бы окормлял потребность в русском агрессивном великодержавии, крепнувшем на глазах, и при этом делал это так, чтобы не быть уличенным в чем бы то ни было из-за своей манеры репрезентировать идеи.

А его идеи очень часто становились опережением того куда более неповоротливого и грузного политического истеблишмента позднего Ельцина и раннее Путина. Ему доверялось предвосхищать, не важно – реально выполняя поручения или предвидя движение русского политического флагмана, часто шедшего в его фарватере, фарватере крепнувшего великорусского империализма в его националистическом изводе.

Есть своеобразная ирония в том, что Жириновский заболел коронавирусом и пропал с политической сцены именно тогда, когда его идеи и метафоры стали материализовываться в наиболее фантастическом ключе. Он пропал с радаров именно в начале февраля, когда путинские ультиматумы Западу с требованием отдать ему Украину, как первую жертву, уже были сформулированы, а вот практические шаги еще обдумывались и готовились. Если бы Жириновский не слег под аппараты вентиляции легких и не окунулся в первое приближение формально наступающей смерти, он мог бы поддержать Путина криками одобрения в Думе и внес бы столь важную шутовскую ноту в аккорд великодержавного ресентимента. Так как и был такой страховочной сеткой для русского великодержавия.

Но в каком-то смысле он был уже не нужен, ибо давно превратился в аккомпаниатора своей заглавной темы, присвоенной и формализованной другим и другими – Путиным со товарищи, которые оформили этот тренд наступающего русского нацизма, грезящего великой мировой победой над историей. Жириновского держали в состоянии искусственного продолжения жизни, пока не убедились, что корабль русского нацизма с грузной грацией соскользнул с кремлевских стапелей и поплыл сам. И обратного пути нет. Жириновский с его ролью Иоанна-Крестителя уже был не нужен. Ему позволили умереть, так как его идеи уже проходили кристаллизацию и воплощение под другим руководством и другим флагом.

Жириновский умер, но дело его живет. Русский нацизм победил в России, а остальное уже не в его власти. И здесь кончается искусство, и начинается судьба.

По мотивам текста «о русской жестокости».

Фейсбук в эти дни производит тягостное впечатление. Слишком многие, кажется, надеются, что, высказавшись наиболее мрачно по поводу будущего эрефии и прокляв язык, на котором говорят, они снимут с себя что-то вроде вины или ответственности. Не важно что, не снимут, только продемонстрируют слабость, не уверен, что простительную. Потому что мы не первые, кто сталкивался с похожими явлениями, а может быть, и худшими, вот, например, пара цитат.

«Люди, которых я привык уважать, спрашивают: что я думаю о России? Мне очень тяжело все, что я думаю о моей стране, точнее говоря, о русском народе, о большинстве его. Для меня было бы легче не отвечать на вопрос, но — я слишком много пережил и знаю для того, чтоб иметь право на молчание».

«Я думаю, что русскому народу исключительно — так же исключительно, как англичанину чувство юмора — свойственно чувство особенной жестокости, хладнокровной и как бы испытывающей пределы человеческого терпения к боли, как бы изучающей цепкость, стойкость жизни. В русской жестокости чувствуется дьявольская изощренность, в ней есть нечто тонкое, изысканное. Это свойство едва ли можно объяснить словами «психоз», «садизм», словами, которые, в сущности, и вообще ничего не объясняют. Наследие алкоголизма? Не думаю, чтоб русский народ был отравлен ядом алкоголя более других народов Европы, хотя допустимо, что при плохом питании русского крестьянства яд алкоголя действует на психику сильнее в России, чем в других странах, где питание народа обильнее и разнообразнее. Можно допустить, что на развитие затейливой жестокости влияло чтение житий святых великомучеников, — любимое чтение грамотеев в глухих деревнях».

А дальше Горький, вы, конечно, узнали его статью «О русском крестьянстве», приводит сотни примеров изобретательной жестокости русского человека, явленной во время Гражданской войны, а впрочем, до и после неё. Как справедливо указывает Горький, в русской жестокости не было никакого смысла, она была нецелесообразна, избыточна, это были пытки не для того, чтобы узнать военную тайну или секрет, а просто, чтобы испытать радость от мучений чужого человека.

Единственное, на чем настаивал Горький, что у русской жестокости сословная принадлежность, писатель видел в ней крестьянскую жилку, крестьянскую смекалку, крестьянское воображение. Ему мог бы возразить историк сталинских репрессий, описывающий доскональную изобретательность пытки следователей НКВД, но внимательные исследователи уже обратили внимание, что в следователи в первой половине 30-х очень часто шли бывшие крестьянские дети, которые мстили пытаемым ими интеллигентам за колхозы и раскулачивание. Плюс, специфически крестьянский взгляд на проблему свой-чужой.

Дело в том, что эта одна из давних проблем русской жизни, в которой бурный рост городов после неудачной крестьянской реформы Александра II шел за счёт массового переселения в города разорившихся и разочарованных крестьян, которые приносили в города свои привычки и устои, свои страхи и предубеждения. Селились вместе и кучно, землячествами, и воспроизводили свои комплексы и стереотипы. А главный в рамках нашей темы: недоверие к чужому. Потому что, кто может быть неизвестным на деревенской улице или в соседнем лесу за мостом, где каждая поляна – страна, а пруд – материк: враг. Кто ещё прибредёт ночью или на рассвете, если ты увидишь его в полутьме, что он забыл в русской деревне, оторванной ото всего мира, как остров в море-океане. Цыган, чтобы украсть лошадь, или враг-иноземец, ползущий отнять малую родину.

Потому и студентов-народников, потянувшихся агитировать крестьян за свободу и ненависть к барину-кровопийце, сдавали в полицию как врагов. Это недоверие к чужому и непонятному, этот единственный синоним чужого и неизвестного как враждебного и опасного, это то, что контрастировало с нормами средневекового европейского города, где толерантность была способом общежития и взаимовыгоды. Разные национальности и профессии жили рядом и восполняли недостаток друг в друге, будучи нужны и полезны.

В некотором смысле, о котором говорить здесь нет никакой возможности, русские города оставались и остаются не вполне городами — по крайней мере, в них недоверие к чужому на несколько порядков выше, чем в городах восточной и тем более западной Европы. И отсюда вообще невероятно высокий градус недоверия, воспроизводящего крестьянские стереотипы, которые прошли эпоху революций, советского времени построения коммунизма в отдельно взятой стране, перестройки и путинской эпохи, меняя многое, но не этот градус недоверия и чуждости по отношению к неизвестному.

Те пытки, на которые сетовал Горький, говоря о болезненной и изысканной жестокости — это как бы способ идентификации себя в обстоятельствах враждебных и непонятных. То, что именуется социально низкими слоями, из которых и рекрутируется большая часть российского воинства, как до Путина, так и при нем, — это потомки так до конца и не социализировавшихся и не ставших своими в городе бывших крестьянских детей и их потомков. Они не защищены от унижения нищетой и неравенством, они ненавидят интеллектуальный и высокомерный город хипстеров и торгашей, в котором они чужие на этом празднике жизни.

Их родители не имеют средств, чтобы откупиться, отмазать своего отпрыска от службы в армии с ее дедовщиной и унижением, которые только дополнительный источник жестокости. Унижение от дедов надо передать по эстафете, ибо иного способа освободиться от унижения у салаги нет. Кстати, именно бедные слои наиболее патриотичны и ксенофобны, они исповедуют национализм, потому что других способов достичь психологического равновесия и необходимого символического равенства у них нет. Бедность всегда идёт под ручку с патриотизмом и рождает от него чудовищ, это пропись.

Так что жестокость российских солдат на украинской земле — это не извращение, а норма. Странно было бы увидеть толерантность и предупредительность, тем более, что ксенофобия накачивалась последнее время с удвоенной силой. Так что не стоит ни ужасаться, ни изумляться, разве что наивности российской интеллигенции, открывающей для себя то, что было открыто давно и только повторяется в каждой эпохе. Красная армия, столь же крестьянская по составу, насиловала немок, вымещая не только ненависть за сожжённые избы и погибших под бомбами родственников, но и за высокий, бьющий в глаза уровень комфортной городской жизни, за что надо найти виноватого, кому передать эстафетную палочку своего унижения, а это всегда самый слабый и подневольный. Женщина или пленный.

Путинская эпоха — такая же крестьянская цивилизация, чужая толерантности городской Европы, как и советская. И те же проблемы несоответствия не русских европейцев, как говорят, а просто горожан с теми, кому неуютно рядом с ними. Все те же традиционные ценности, которые используются для доказательства чуждости и испорченности западной цивилизации с ее толерантностью и сексуальный свободой. А украинцы, вдобавок к тому, что подпевалы этой враждебной цивилизации, так ещё и предатели.

Так что жестокость, проявляемая на войне, это норма, и ожидать чего-то другого может только человек прекраснодушный или лукавый. Тем более жестокость в армии и на неправой войне, когда сомнения нужно подавить и спрятать поглубже.

Чужая смерь чудотворна, как написал один писатель.