Если вы думаете, что я начну с того, что напомню о ненависти к Путину и поддерживающим его, войну и репрессии; расскажу, что более двадцати лет назад написал книжку против Путина, которую отказались печатать наиболее известные российские либералы, сидевшие и сидящие на двух стульях, то — нет. О чувствах, ресентименте я умолчу. Не о них речь.
Речь о том, что отказываются понимать в среде сегодняшней политической эмиграции, карикатурирующих не только политических оппонентов, но и механизмы поддержки режима путинского общества, практически так же, как Андрон Кончаловский революционеров и дореволюционную интеллигенцию в своем ходульном сериале «Хроники русской революции», так как сама идея революции для путинского режима опасна и неприемлема.
Да и поддержка Путина разнообразна, многосоставна и объясняется совершенно разными мотивами. Путинский режим, как в древних представлениях о земле, стоящей на черепахе и трех слонах, стоит на трех огромных стратах путинского общества. В первую очередь это многочисленные функционеры режима, его винтики, шайбы и гайки, роторы и статоры, играющие разные роли – депутатов, чиновников, судей, прокуроров и многочисленных людей с ружьем. Их кредо преданности точнее других сформулировал глава Думы, фальшивого как почти все парламента, Володин: есть Путин, есть Россия, нет Путина – нет России. И действительно, это функциональные части механизма управления и подавления, для них сохранение Путина синонимично сохранению их безопасности и состояний; им платят за преданность, за то, что у них нет другого шанса выжить, чем сохранить режим и своего лидера. Они запугивают общество с голубого экрана и творят репрессии, чтобы каждый из других страт (и их тоже) тысячу раз подумал, чтобы поднять голос против. Символический капитал их преданности Путину и его режиму непрерывно конвертируется в реальные материальные ценности, разные у депутата Думы, высокопоставленного чиновника и сержанта в милиции или нацгвардии, но механизм конвертации один и тот же.
Второй стратой являются финансовая и экономическая элита, класс предпринимателей, некоторые члены которой точно также сделали состояния на преданности, но другие имели состояния и до Путина, и отказались от собственного мнения тогда, когда это стало грозить полной потерей всего. Если процедура конвертации — в прошлом и не подпитывается в ежедневном режиме, то они верны коллективному Путину только до той поры, когда режим защищает их состояния; но многие из них понимают, что надо не упустить момент, когда стоит успеть заявить о том, что молчали или поддерживали Путина из чувства самосохранения.
Они предадут первыми. А то, что путинский режим с большой вероятностью не переживет лидера, давшего свое имя режиму, понятно: правые диктатуры куда более хрупкие, ситуативные и редко переживают своих вождей. В отличие от левых диктатур, которые уже многократно демонстрировали свою живучесть, легко передавали власть по наследству или принципам ротации первого лица из близкого круга, как это было у советского режима, китайской модели управления, кубинской и других левых диктатур, в основе которых лежит идея социальной справедливости и равенства. Естественно, видоизмененная в интересах сохранения власти, но все равно непрерывно озвучиваемая.
Правые диктатуры, эксплуатирующие идею верности традиционным ценностям и национализму в разных формах – куда более персонифицированы, и, за исключением Франко или Пиночета, не переживали своих создателей. И путинский режим подчиняется именно этому механизму.
Но настала пора рассказать о третьей и самой обширной и важной страте поддержки путинской диктатуры – тех, кого Эрик Хоффер называл истинноверующими. Их положение характеризируется тем, что они не в состоянии конвертировать свою поддержку в материальные ценности. Их благосостояние зависит от общего уровня экономики в обществе, и если экономика на подъеме, как это бывало неоднократно за путинское правление, то и им достаются какие-то проценты. Но по большому счету их поддержка и верность режиму в состоянии конвертироваться не в материальные, а символические же ценности, в основном психологического порядка. Да, они поддерживали Путина на разных этапах трансформации его режима, но делали это не за страх, а за совесть, интерпретируя путинскую политику как свою. И это наиболее интересный и противоречивый феномен.
У сегодняшней политической российской эмиграции есть принципиально упрощенная модель восприятия истинноверующих в Путина и его политику. Включая пропагандистский регистр, они упрекают эту страту поддержки режима в склонности принимать за чистую монету путинскую пропаганду, то есть недоумков, которыми легко манипулировать. Это о них обычно думают, когда говорят о борьбе телевизора и холодильника, подразумевая, что как только холодильник станет пустым, он обрушит убедительность телевизионной пропаганды, наваждение исчезнет — и режим падет.
Однако стоит вспомнить, что Хоффер описывал своих истинноверующих без осуждения и говорил о них, как неудачниках, экономических и политических аутсайдерах, но при этом с большим запасом энергии и ожиданием возможной трансформации общества. То есть они поддержали многочисленные диктатуры или секты не из-за страха, а в надежде, что общество, интерпретируемое ими как вопиюще несправедливое, будет обрушено, а на его обломках новый вождь и его команда возведут новое и куда более справедливое. То есть они неудачники прошлой эпохи, но при этом и визионеры, прозревающие контуры будущего, куда более соответствующего их убеждениям и стремлениям.
И нам точно также стоит не упрощать причину поддержки ими Путина и его режима, все сводя к манипуляциям и пропаганде, противостоять которым им не хватило ума и силы характера. И сегодня они поддерживает Путина, его войну и репрессии внутри общества совершенно не так, как это делают их манекены в описаниях либералов-эмигрантов, для которых они — пушечное мясо, не рассуждающая толпа обманутых и скомпрометированных простаков.
Это не так. Это люди с убеждениями, которые нам могут не нравиться, но именно убеждения толкнули их на интерпретацию Путина как выразителя их интересов и чаяний, а то, что Путин использует эту энергию поддержки в том числе для удержания своей власти, усложняет их позицию, но не делает ее априорно бессмысленной и пустой.
Я помню, как в конце 80-х симпатичный мне Мераб Мамардашвили, упрекая русское общество, писал, что оно за несколько веков не смогло разрешить проблему между западниками и славянофилами, и какой век ходит по кругу, обмусоливая идеи позапрошлого века. Однако наше время и многочисленные примеры правого поворота во многих обществах демонстрирует, что невозможность разрешить спор славянофилов и западников (правых и левых) – далеко не только русская или российская проблема. Все те общества, в которых к власти сегодня пришли правые традиционалисты и националисты — свидетельство живучести, если не принципиальности указанного Мамардашвили противоречия. Да, между приходом Трампа к своей власти в Америке, как и китайского лидера в Китае или правых правительств в ряде стран Европы и латинской Америки и Путина в России есть разница. Но и сходства в опоре на фундаменталистские и традиционные ценности, как и отвержение либерализма, тоже немало.
Если говорить об этой самой главной и молчаливой страте поддержки Путина, то надо обсудить их аутсайдерство, их неудачу в эпоху реформ Горбачева и Ельцина. Они те, что почти ничего не получил ни от приватизации, ни от залоговых аукционов, ни вообще от перехода экономики от социалистического типа к типу дикого русского капитализма, если вспомнить определение Сороса. То есть общий подъем экономики, начавшийся или заложенный еще при позднем Ельцине, затронул и их благосостояние. Но они бы не были истинноверующими, если бы не относились к начавшейся политике Путина сначала с тайной, а потом все более явной поддержкой. Так как интерпретировали его, как политика, способного оставить позади мучительные для них 90-е и создать новое общество.
Потому что интерпретировали ельцинское общество, как не только экономически и социально несправедливое, давшее преимущество нечистым на руку приспособленцам, а их оттеснившее на обочину. Существенным была и общая идеологическая канва, которая выразилась в отказе от великодержавия, выводе российских (советских) войска из стран Восточной Европы. Отказ от пропаганды своей исключительности, исключительности России, как влиятельной и мощной силы. И Путин практически сразу был ими узнан и признан, так как совершенно отчетливо стал строить символическую модель возвращения России ее величия и роли в мире, утерянное за время правления Ельцина.
Да, Путин, конечно, был манипулятором, он на словах или в демонстративных одиночных действиях порицал «проклятые 90-е» и разбогатевших на них либералов и конформистов, хотя куда в большей степени способствовал перераспределению собственности в своих интересах и интересах своего близкого круга. Но и эти символические жесты воспринимались как обещание, трудно и медленно выполнимое, но все равно лежащее в русле их ощущения 90-х как позора для России и всех, кто ценил ее силу и мощь.
Отдельно нужно сказать о презрении к либералам, проповедующим на словах либеральные ценности, но при этом очень быстро ставшие обслуживающим персоналом бенефициаров перестройки. Их газеты, издательства, телевизионные программы были частью той политики услужения сильным и богатым, к которым истинноверующие в Путина не принадлежали. И интерпретировали их как самую подлую и продажную часть российского общества, а их слова про демократию и власти не сильного, а закона – как ту же манипуляцию.
Поэтому они поддерживали Путина в его очень часто обманных и манипулятивных реформах, в посадке Ходорковского, в его борьбе против либералов, его приемах ужесточения режима и в итоге — войне против Украины. Если не относится к этим людям с презрением, то можно увидеть, что они все эти противоречивые ходы интерпретировали как борьбу против ложной псевдодемократии либералов и бенефициаров перестройки, а многие сомнительные шаги Путина как вынужденные и возможно неизбежные.
Потому что Путин вернул им самое важное: возможность гордится Россией, то есть их коллективным «я», они не считали нужным обращать внимание на все огрехи путинской политики, но были благодарны за попытки вернуть величие страны, пусть и базирующееся на страхе перед ее ядерным арсеналом и воинственными заявлениями и угрозами противникам.
Они, в общем и целом, согласились с интерпретацией войны против Украины, как войны против желания Запада унизить и ослабить Россию, тем более что Крым и Донбасс считались ими русскими территориями, по чиновничьей прихоти или недоразумению ставшие украинскими. Да, они относились к Украине как к младшему брату, совершившему роковые ошибки и предательство, перейди на сторону сил, противостоящих возвращению России своего места в мире, но уже по возрасту не имевшие ни сил, ни желания идти на фронт.
Конечно, это позиция нового идейного славянофильства в виде восстановления величия России и опоры не на универсальные либеральные ценности, которые, по их пониманию, были использованы как ширма в 90-х для обворовывания общества, государства и его граждан. И да – они путинисты, но как истинноверующие не только потому, что были аутсайдерами ельцинских реформ, но и потому что хранили в душе представление о другом и более справедливом обществе, которое они связали с именем Путина.
Не сложно привести множество примеров обманной и манипулятивной политики Путина, но это если и виделось, то не считалось принципиальным: за возвращение права на великодержавную мощь, эта и преобладающая часть путинской поддержки, путинистов по преимуществу и названию, была и остается его сторонниками. И холодильнику надо стать уж совершенно пустым, чтобы он в их душах победил телевизор. Да и не рушатся правые режимы от экономических трудностей. Они, как это уже неоднократно встречалось в российской истории, не могут пережить только одного: поражения в войне. Война может быть в разной степени справедливой, пропаганда здесь в помощь, но только за крах величия и представления о символической и необъятной силе России следует расплата. И Путин это прекрасно понимает.
Да, в конкурирующей интерпретации Путин начал войну для продления и укрепления своего режима, после протестов 2011-2012 годов, после проявления на политической сцене харизматичного Навального и его не имеющего связи с коррумпированными 90-ми ФБК. Позиция путинистов из числа аутсайдеров и истинноверующих не только не лишена противоречий, она полна ими, в том числе неразрешимыми. Они видят, как разворачивается виток репрессий, хотя и предпочитают его преуменьшать, они склонны согласиться, что путинский режим репрессирует исключительно врагов возрождения России. Вообще в позиции этих верных путинистов много дыр и пробелов. Но и относиться к ним, как биомясу, которым манипулирует путинская пропаганда – ошибка и неуважение. Они представляют собой точно такой же тренд правой идеологии, на основе национализма и фундаментализма, который характерен сегодня для многих обществ. Они такие республиканцы в трамповской Америке, ненавидящие либералов, живущих по берегам обоих океанов, развивающих инновационною экономику и пренебрежительно относящихся к реднекам, зарабатывающим на жизнь руками на неэкологичных предприятиях, которые демократы грозили закрыть и закрывали.
Если вы хотите получить шанс в политической борьбе, начинать стоит с изменения оптики – унижать и высмеивать оппонентов как недоумков, ставших легкой добычей для путинской пропаганды – ошибка и высокомерие. Позиция националистов, традиционалистов, имперцев и антизападных сторонников Путина достойна того, чтобы к ней относится серьезно. Если, конечно, вся политическая деятельность либералов-эмигрантов не является фиктивной и построенной на получении финансирования от беглых олигархов, мечтающих о возвращении, и западных фондов, поддерживающих только то, что совпадает с вектором их понимания сегодняшнего дня.
Чтобы победить политического противника, его надо понимать. И уважать.
По ряду важных факторов Путин похож на Трампа намного больше, чем если сравнивать их физически: крупный боров Трамп и маленькая собачка до старости щенок — Путин. Трампа в русской транскрипции вообще принято сравнивать с Жириновским за клоунаду, неполиткорректные высказывания и огромный мусорный шум, ими генерируемый.
Путин в этом плане пытается вписать себя в контур юриста-законника, чтящего не букву закона, конечно, но делающего вид, что закон здесь ночевал, оставил под кроватью носки, а на газете на подоконнике пятно от мокрого помазка и бритвы.
Но на самом деле между Трампом и Путиным есть генеральная родственная черта: продвигать себя и свои желания рыхлым облаком невыполнимых обещаний, ворохом угроз и переводом проблемы из основного русла в факультативное, очень часто несуществующее, но яркое, как рекламный слоган.
Трампа столь многократно ловили на лжи или пустых обещаниях, на его постоянной подмене факта огромным преувеличением или проекцией в будущем, которое не имеет шанса воплотится, что такая газета как The New-York Times еще во время первого его срока сбилась со счёта. Тем более на втором сроке, когда у трамповской бульбы-похвальбы совсем другой привкус — реальной угрозы отменить демократию в Америке или сузить ее до забитого камнями желчного протока.
Но ведь и Путин делает почти тоже самое, только оборачивает неосуществимое в оболочку перфектологии, то есть относит ее к возможному будущему, никогда не наступающему. Таковы, например, его угрозы ядерной войной — неосуществимые, ибо в ней взаимоуничтожение не отменимо, и, значит, эти угрозы ни что иное, как понт, необходимый ему для параметра хотя бы приблизительного равенства.
Путину пугалки ядерной зимой нужны для выравнивания шансов, по всем другим параметрам Россия и ее вооруженные силы (про экономику не говорю) во второй десятке или двадцатке, что война в Украине с прискорбием сообщает. Но по близости к смерти мы все, действительно, равны.
Не важно — симуляция ли это сумасшествия (зачем нам такой мир, если в нем не будет России (читай: путинской), что является почти калькой с володинской максимы: нет Путина, нет России). Или пропагандистской гиперболой. Это все равно из кармана трамповских понтов, где также стоят в ряд другие путинские страшилки в виде волшебного оружия, которого нет ни у кого, а у нас есть: не хотели нас слушать, так теперь послушайте.
Но военных специалистов ни Буревестник, ни Посейдон, ни многократно взрывавшийся на старте Сармат — не впечатляют. Это все разработки американского военпрома, отвергнутые в конце 50-х. Именно тогда и была создана ракета на ядерном двигателе Плутон, на ее создание было потрачено свыше 250 миллионов долларов, что сегодня превышает 2 миллиарда. И тогда же было установлено, что такая ракета обоюдоопасна, так как оставляет ядерный след, неэкологична, а главное совершенно бесполезна. Потому что чем дальше она летит, тем с большей легкостью ее обнаруживают (ее статус невидимки — очередной путинско-трамповский блеф, и запуск ее с Новой Земли на прошлой неделе был мгновенно зафиксирован).
Но главное, что они в военном и в экономическом плане остаются далеко позади обыкновенных межконтинентальных ракет. И понятно, почему Путин схватился за просроченные и отвергнутые американские проекты позапрошлой эпохи: ему нужна возможность вплетать в свои пугалки красные ленты прилагательных в превосходной степени. Он и вплетает, наполняя гордостью сердца компатриотов, тоже равняющих себя по уровню страха, внушаемого врагам. Но этот, как и многие другие, страх — однонаправленный и приспособленный только для конвертации в гордость имперских умов.
В принципе это ничем не отличается, от бумажных угроз Трампа, грозящего какой-то особенной атомной подлодкой у российских берегов, потому что ему, как и Путину, важно не столько напугать (чем здесь пугать — атомные подлодки есть почти у всех), сколько наполнить гордостью пустые головы. Пустые – не в смысле глупые, а головы-резервуары, приспособленные исключительно для великодержавной гордыни.
Конечно, Трампу нравится Путин, потому что он — лишний на празднике демократии и завидует только объему власти, а она в применении к внутренней аудитории у Путина намного больше, чем у Трампа. Хотя держится в том числе на понтах. Кидать-колотить которые оба умеют.
Другое дело, что Трамп, пришедший в том числе на лозунге самоизоляции Америки и ее невмешательства в чужие дела (якобы из экономии, как пьют гадость у барда), как любой радикальный националист, намного более агрессивный, чем любой демократ. Последнему, по крайней мере, надо, как летчику, оборачиваться на закон, следующий за ним, как сумасшедший с бритвою в руке. А Трамп — хозяин своему слову, которое — ничто, мыльный пузырь, может быть взято обратно или конвертировано в свою противоположность.
Да, явление Трампа, как и Путина — кризис демократии. Она не получилась в России, она была очень далека от совершенства в Америке, и оба общества не смогли ничего противопоставить популизму и фундаментализму, который хотелось бы поставить в скобки выражения в семье не без урода, но в том-то и дело, что этот урод такое же произведение своих обществ, как и другие экскременты.
Увы, нас возвышающий обман дороже тьмы любых истин (тем более, что и они темные и относительные), и, значит, у краснобая порой не социальная лестница под стопами, а эскалатор, движущийся наверх за счет таких несбыточных обещаний, что потомки вертят пальцем у виска и думают о своих предках, как о детях. Обмануть которых нетрудно, они сами себя обманывают ради возможности смотреть на других сверху вниз, хотя и смотрят в игрушечный телескоп с пластмассовыми стеклами.
С нашим психиатром у нас были приятельские отношения. Человек образованный и проницательный, он подчас совпадал, подчас не совпадал с моими взглядами, но за долгие годы мы, кажется, поняли друг друга и говорили обо всем на свете. Мой психотерапевт – милая-премилая дама, мы разговариваем раз в неделю, хочется думать, ко взаимному удовольствию. А возможно, и пользе.
После смерти моей Таньки мой психиатр положительно оценил мое решение написать о ней, и, если я не ошибаюсь, ему моя книжка понравилось. Даже очень. Но он рассчитывал, что, написав книгу, я как бы попрощаюсь со своей женой и попытаюсь жить дальше. И то, что я продолжал о ней писать, воспринял отрицательно, тем более, когда я нашел Танькин дневник и вошел, как сказала мне одна собеседница, в эмоциональный штопор. Про эмоциональность этого штопора я не уверен, ничто, даже горе, не может изменить способ функционирования моего мозга, а он настроен на аналитическое осмысление, и здесь происходит тоже самое, если не считать, что это осмысление становится все более и более болезным. Может быть, это и есть эмоциональность.
При нашем последнем разговоре, в котором я обратился за советом, мой психиатр привел такую метафору: вы жалуетесь на боль в голове, обращаетесь за помощью к врачу, а тем временем просто бьетесь головой о стену, разбивая ее в кровь, и надеетесь, что врач уменьшит боль. Перестаньте бить головой об стену. Перестаньте непрерывно думать и писать о Тане, вы загоняете себя в тупик, из которого выход будет все труднее и труднее.
Наверное, он прав. Ситуация с дневником меня совсем измучила, и я, возможно, попробую не писать или писать меньше о Таньке, и постараюсь не погружаться в ее дневник, но вот что я точно не могу не отметить. То, что Танька переживала сильнейшую депрессию, она говорит открыто на каждой странице своего дневника, но ведь она вместе со мной ходила раз в месяц к нашему психиатру и регулярно обманывала его, уверяя, что с ней все в порядке. Она жаловалась на ухудшающуюся память, получала совет больше записывать – не здесь ли исток ее решения писать дневник – но скрывала свое разочарование, я уже не говорю о том, что она ничего не говорила о своей тяге к алкоголю, пытаясь даже внутри себя вписать это в норму.
Почему? Почему я, которому все давалось намного легче, мог рассказывать и рассуждать о своих проблемах, не видя никаких оснований что-то скрывать, умалчивать, представлять и представать другим? Потому что открытость, полная открытость, были часть моего понимания силы, собственной силы, прежде всего, силы воли, хотя я уже писал, что моя физическая сила и пониженное чувство страха также выходило в этот комплекс качеств, который схематично можно обозначить силой, волей, силой воли. Еще в детстве мне пришлось выбрать, либо быть открытым и идти на любой вызов, ни от чего и никого не прячась, либо становится тем, кого я с того же детства презирал, как окружение моих родителей, прятавших за удобным конформизмом остроту своих убеждений. Когда я решил, что буду драться с компанией гопников из соседнего дома, сколько бы их ни было, я выбрал своей путь, и уж точно страшнее, чем мне, семикласснику, а потом восьмикласснику было драться со шпаной, мне не было ни при преследовании КГБ и их угрозах посадить меня, да и вообще больше никогда.
И я это специально преподношу вам в таком бравурном тоне, чтобы вы сами увидели уязвимость такой позиции, потому что быть сильным, это значит постоянно навязывать другим отношение к тебе как к сильному, а это отношение предполагает, что на сильного смотрят снизу вверх. И значит, даже не требуя признания (сильный ничего не требует, он получает все сам), он почти невидимым для себя образом навязывает окружающим комплекс слабого.
В данном случае я говорю о своей жене, которая, переживая сильнейшую депрессию, прятала, скрывала ее ото всех – меня, нашего сына, нашего психиатра, своих приятельниц, с которым все эти годы разговаривала, и они, не сомневаюсь, не представляли, что она после разговора с ними будет кричать страшным криком и воем в своем дневнике, как ей плохо, как ей больно, как она мучается от своей жизни. Но моя Танька все скрывала, она критически, остро критически относилась к моей открытости, сама предпочитая соблюдать некий политес, в меру хвастаться перед подружками нашими поездками или Америкой, а сама переживала муку мученическую, ни с кем ее не разделяя.
И причин здесь две: она понимала, что если станет откровенной, в том числе с нашим психиатром, то ей надо будет признать проблему с алкоголем, а она была готова умереть, но не сознаться в этом. И потом – эта самая слабость, которую она так, конечно, не называла, а придумывала синонимы – зачем мне грузить своими проблемами чужих (или других) людей, у них что – своих проблем мало. И она так десятилетиями жила в состоянии этой ловушки, не имея возможности и силы из нее вырваться, и только оставила красную сумку с 8 блокнотами своих дневников, чтобы рассказать о том, о чем не решилась говорить в открытую – о своей боли.
Я устроен так – и думаю, это как-то вписывается в моей комплекс, мое отстаиваемое, демонстрируемое впечатление о моей силе, что я не в состоянии никого винить больше себя. То есть моя Танька пила – потому что такую жизнь я ей предоставил, что без алкоголя она не могла ее вынести. Она все скрывала, обманывала, меня и многих других, изображая пристойную норму, которой не было или в которую она не верила. Но это в том числе потому, что я для себя аккумулировал комплекс силы, и как бы обирал окружающих, заставляя их признать мое преимущество и при этом самим потеряться, спрятаться в комплексе слабости и умолчания. То есть я и есть – главная причина слабости, которую я навязывал окружающим, в том числе моей девочке.
Я не могу на нее сердиться. Она меня обманывала каждый день, она играла роль замечательной жены, а ночью писала о том, какой я ужасный, бездушный, мрачный и больной тиран. И я ничего уже не могу изменить. Ее нет, она умерла, она не воспользовалась моей помощью, потому что лелеяла навязанную ей слабость, как избавление от фальши. И постепенно для нее фальшью стало все, — окружающее, ее собственное прошлое, ее какие-то чувства и убеждения, любовь ко мне, о которой она рассказала на танцах в девятом классе в физкультурном зале на четвертом этаже на углу Среднего и Шестой.
Я не знаю, как глубоко проникла ее ревизия себя и своей жизни, но ее сокрытие правды – было способом не только избавиться от упреков, но и открыть шлюз для облегчающей жалости к себе. И это был опасный путь.
Когда она заболела – я об этом уже говорил – я сказал ей, давай уйдем вместе, пока не поздно? Она посмотрела на меня с недоумением, она не верила в плохое, плохое оно считало моими очередными преувеличениям, считая, что у нее просто разыгралась подвздошная грыжа, найденная жизнь назад нашим врачом Юрием Израильевичем Фишзон-Рысом. Нет, возможно, она дотронулась до меня, возможно – нет: еще рано, не надо торопиться. На самом деле это была последняя возможность. Я ей говорил, что без нее мне будет невыносимо, но она не хотела видеть реальность, она пряталась от нее. А мою заботу о ней воспринимала именно так, как я ей предлагал относиться: он без меня не может, значит, помогая мне, он помогает себе.
В конце 80-х, готовя к выходу первый номер нашего «Вестника новой литературы», я общался с религиозным философом Костей Ивановым, который, среди прочего, развивал идею о даре, который нужно вышучивать. То есть дар – дар другому, подарок или какая-то помощь ему – настолько обоюдоострая вещь, что, дабы не поранить, не перегрузить им другого, которому мы и презентуем свой дар, мы обязаны его принизить, сделать менее значимым, обернуть снижающей ценность оболочкой. И тогда дар не будет столь болезненным и его не надо будем обдумывать на предмет платы за благотворительность. Выйти за пределы процедуры обмена.
И без Кости Иванова наша культура, христианская, конечно, культура, вне зависимости от наличия или отсутствия у нас веры, интуитивно заставляет нас действовать именно так. Культурно вменяемый человек не будет манифестировать свой дар, вручаемый другому, как огромное благодеяние, наша скромность – часть культурой экономики. И это в полной мере относится ко многому, в том числе к моим отношениям к моей заболевшей девочке. Я ухаживал за ней как мог, я точно не мог ничего сделать больше, и, хотя я не спас ее, и буду нести эту вину до конца, я делал так, чтобы она считала, что я забочусь о ней в рамках, не знаю, разумного эгоизма, что ли. Может быть, поэтому она меня не благодарила – да и за что благодарить такого эгоиста, как я. Разве что оставить ему в раздвижном платяном шкафу сумку с дневниками за 14 лет, с убийственным описанием меня, который спокойно и неуклонно гибнет от ее отсутствия и совершенно не знает, как жить дальше.
Мой психиатр, кстати уходящий на пенсию (и, значит, мне надо будет привыкать к другому), с нескрываемым недовольством почти требует от меня перестать мусолить Танькин образ, перестать о ней писать, думать, горевать. Не знаю, возможно, попробую, мне тут на днях стало так худо, что почти не было сил терпеть; почему нет — разве я мало сказал, я разве мало уличил себя в вине и за то, что не спас ее, и за то, что она – как выяснилось – так мучилась со мной при жизни. Сегодня я попытался оправдать ее слабость, которая была центром многих ее проблем, тем, что сам инициировал ее, занимая позу сильного. Я во всем виноват. Мне никуда не деться, я могу конечно, сломаться, но у меня нет другой жизненной позиции кроме как быть открытым, совершенно открытым и не отступать, никогда не отступать. Вот и донеотступался, не отступался бы еще, да болит влагалище, вместилище для души.
На днях я обратился к группе в фейсбуке под условным названием «русский Бостон» с просьбой помочь мне расшифровать дневник моей Тани, который я нашел уже после того, как закончил книжку о ней; и этот дневник стал для меня потрясением. Ее почерк отличницы был ровный и абсолютно понятный, но все программы распознавания текста, которые у меня были, как ABBYYFinereader, или те, что подсказал мне ChatGPT, либо не работали, либо работали так плохо, допуская так много ошибок и пропуская какие-то части предложений, что исправления этого распознавания становилось никак не меньшим трудом, чем ручной перевод рукописного текста в цифровой формат.
Мне понадобилась помощь, потому что самому делать эту работу мне было просто больно. Этот дневник был обращен ко мне, со мной моя девочка постоянно спорила, меня непрерывно обвиняла, писала, что ненавидит меня, и для меня общение с этим текстом было мучительным. Но так как Танька не уничтожила этот дневник, о котором никогда мне не говорила, а напротив, сложив все разнокалиберные блокноты в одну сумку, поставила ее так, что не найти ее рано или поздно было невозможно, она хотела, чтобы я это прочел. Более того, создавалась уникальная ситуация – я написал свою книжку о ней, не читая ее дневников, она в свою очередь писала эти дневники, не зная, что и как я напишу о ней, и вообще, наверное, не думая об этом. Таким образом мы описывали примерно одно и тоже время, одни и те же ситуации с тех точек зрения, которыми обладали. И я не мог не задуматься о том, чтобы когда-нибудь издать их вместе: мою книгу о Таньке и ее дневник с потоком непрерывным упреков, мне и адресованных.
Несколько дней, пока я переговаривался с неожиданно большим числом людей, захотевших мне помочь в расшифровке этого дневника, как за деньги (что нормально и естественно), так и – что меня особенно удивило – бесплатно, потому что уже знали нашу историю и не зависели от этих небольших гонораров, я, делая копии или сканы страниц дневника, поневоле в них вчитывался, удивляясь все больше и больше.
Я помню, что, когда я несколько месяцев назад только нашел блокноты с ее дневниками и попытался читать их, пораженный постоянно упрекающим тоном этих записей, я сделал вывод, что Танька писала в дневник после наших ссор из-за ее выпивки. Писала перед сном, раздраженная и расстроенная моими упреками или замечаниями и мстила мне, выражая ту степень несогласия, на которую была способна. Но чтение этих записей в последние несколько дней изменили мое мнение. Да, ее неумение и нежелание контролировать свою тягу к алкоголю было источником постоянных ссор и обид, но самое главное было в другом. Танька представала со страниц своего дневника совершенно не такой, какой знал ее я, да и вообще, возможно, все те, кто ее знал и, возможно, любил или относился к ней с нежностью и пониманием.
В жизни, дневной жизни Танька бы очень сдержанным, неизменно спокойным и закрытым человеком, почти не вступающим в конфликты или споры, оставляя это мне. Она никогда по сути дела не жаловалась. Не когда заболевала или была расстроена, в том числе, когда у нее обнаружили рак или делали операцию или очень трудно переносимую химиотерапию. А тут непрерывный поток жалоб и стонов, упреков и недоверия, и не только по отношению ко мне, хотя я главный адресат ее обид и недовольства, но и почти ко всем, с кем сталкивалась в жизни. Я пока только бегло ознакомился с содержанием ее записей, но пока, кажется, обнаружил только двух, к кому она обращается по большей части с нежностью, это друг нашего детства Юрик Ивановский и Таня Янкелевич, очень помогавшая нам, когда я начал работать в Гарварде. То есть она мягко упрекает и Юрку Ивановского, который оказывал ей и нам не так много внимания, когда мы первый раз приехали в Петербург из Америки, но и наши отношения в это время из-за разницы в политических взглядах были довольно напряженными.
Но главное другое: ее тон в дневниках выдержан в одной тональности почти непрерывной жалобы и упреков на все и всех, не исключая себя. И пишет она о своей жизни как о чем-то ужасном, мучительном, обидном и больном. Депрессия, одиночество, тоска – наиболее часто встречающиеся слова. Которых днем она никогда не произносила, скрывая свое отношение ко мне и ее жизни под лаком непрестанной выдержки, достоинства и молчаливого стоицизма.
Здесь надо сказать, что мы принадлежали к поколению, в котором бурное выражение чувств (и значит, вообще чувств) считалось неприличным, невозможным, неопрятным и некрасивым. И Танька поэтому никогда не жаловалась, даже когда у нее что-то болело или болела душа, она никогда об этом не говорила. И представала не только перед мной, но и другими – в меру приятным, неконфликтным, сдержанным человеком, чуть раскрепощавшимся, только выпив, зачем, возможно, и пила. Но то, что она смотрит на свою жизнь как на сплошной мрак, который не зависел ни от нашего финансового или социального положения, она интерпретирует свою эмигрантскую жизнь (а дневник она стала вести на второй год эмиграции) как непрерывный ужас тоски и одиночества. Хотя приезжая в Петербург, продолжает точно также описывать и жизнь в нашей петербургской квартире, потому что она описывает не внешние обстоятельства жизни, а внутренние ощущения, а они неизбывно черные или близкие к сплошной темноте.
Для меня самое болезненное то, что я об этом не знал. Она никогда ни на что не жаловалась, в том числе потому, что стеснялась своего не удовлетворявшего ее языка описания, коммуникации с другими людьми, предпочитая не сказать, чем сказать что-то косноязычно и неловко. Предположу, что по разным обстоятельствам, она в своих дневниковых записях слегка сгущала краски, не по причине желания все очернить, а просто других артикуляционных инструментов у нее не было. Ведь для того, чтобы описать градацию некоторых чувств, нужно обладать инструментом различения, а их Таньке явно не хватало, и она держалась за этот тон непрерывной ламентации, потому что ей он удавался, и она его считала удовлетворительным в плане представления.
То есть в обычной жизни она была моим товарищем, моим другом, всегда и неизменно мне помогавшим и меня поддерживающим и тогда, когда я юность и молодость провел в антисоветском подполье, непризнанным писателем, и когда после перестройки все изменилось, и я получил возможность зарабатывать и жить на гонорары. И когда мы с ней столкнулись с тем, что весь по сути дела наш круг оказался путинистским; что было особенно неприятно, потому что мы вместе прошли путь отвержения всего советского, но на имперском национализме политики Путина разошлись. Важно другое, Танька была такой, какой ее видели все вокруг, невероятно преданной женой и матерью, с изяществом и достоинством несущей бытовые и материальные тяготы и совместную жизнь с не самым, наверное, простым, а довольно настойчивым и легко идущего на конфликт любого порядка мужиком.
Но это, если говорить очень упрощенно, была дневная Таня, такая, какой она представала и, наверное, хотела представать для окружающих, друзей, родственников, наших гостей и просто первых встречных. Однако в этой позе был существенный изъян, она не покрывала все пространство ее чувств и впечатлений от жизни, не могла дать голос тому, что заговорит спустя какое-то время в ее дневнике. И здесь взял слово совершенно другой человек, слабый, жалующийся, недовольный собой и всем на свете, не только не исключая самых близких людей, но именно их и делая воображаемыми адресатами своих упрёков и жалоб. Я писал, что Танька ни разу за всю нашу жизнь не устроила мне ни одного скандала ревности, да вообще ни одного скандала, только защищалась, если я упрекал ее в том, что она в очередной раз перебрала с выпивкой или выпила исподтишка. Я она, оказывается, ревновала, да еще как, даже в тех случаях, когда и ревновать, в общем и целом, было не к кому и не к чему, все равно судила и осуждала всех, кто приближался ко мне слишком – по ее мнению – близко, и мучилась от ревности и ненависти.
Но самое главное – она была несчастна, несчастна в рамках того, что она ощущала как такой приговор себе, в чем виноваты были все и она в том числе, но, прежде всего, я. Я раздражал ее всем, что было открытым, что с легкостью мог говорить с любым встречным-поперечным о том, что многие скрывали; а я говорил почти с одинаковой ироничной аналитичностью, говоря и постоянно анализируя, и ничего не пряча, никакого камня за пазухой, ничего, что я не мог сказать любому в лицо. Но и это не вызывало никакого одобрения, тем более, что в ее записях я представал как мрачный, всем недовольный, больной и жалующийся тип, лишенный хотя бы какого-то шарма: нет, такой угрюмый тиран, считающийся только с собой, а если дарящий заботу и свое время, то только не ей. Танька ревнует меня даже к нашему сыну, сравнивая меня с наседкой, хлопочущей крыльями над своим птенцом и не обращающим внимание на его мать.
Ее дневник кончается за несколько лет до последней болезни, которая вроде бы должна была ее разубедить в моем к ней безразличии, но по той холодности и сдержанности, с которой Танька держалась до самого последнего момента, ни разу не поблагодарив меня за заботу, был тот отголосок тотального разочарования в жизни и во мне, ее муже, с которым она уже не могла справиться. Моя девочка была несчастна. Она не могла себя высказать днем и жаловалась на жизнь ночью. А я, всегда считавший это одной из главных целей моей жизни – заботу о ней, ничего не сумел сделать. Ей было холодно и тоскливо со мной. И кто, кроме меня, ответит за ее мучения?
Эмигрантская политически ориентированная пресса, публицистика, блогерство за ничтожным исключением представляет собой облако пропагандистов, отстаивающих наиболее радикальные и националистические тезисы в тех областях, которых касаются. Это более-менее понятно, если учесть, что, покинув путинскую Россию, они вынуждены отстаивать убеждения, на которых можно заработать – получив грант на издание или исследование, что означает почти полную зависимость от грантодателя и его позиции. Плюс собственные тенденции, определяемые составом политических эмигрантов, где по разным причинам доминируют правонационалистические мнения, как в отношении Израиля, так и по поводу Украины.
Начнем с первого, большая часть заголовков новостей, например, о недавнем ударе Израиля по Газе, мотивируя который, израильские пропагандисты ссылались на заявление об ударе боевиков движения Хамас по пограничному пункту, выглядело так: Израиль нанес удар по позициям террористов Хамаса. То есть уже заголовок объяснял противостояние нормы и терроризма, в надежде, что читатель сразу станет на сторону нормы. И если кто-то бы задал вопрос, а почему вы уже в заголовке определяете отношения читателя к произошедшему, автор заголовка или его редактор вроде как резонно ответил бы, а разве Хамас не признан террористической организацией в Европе и Америке? Признан. Но ведь и Нетаньяху объявлен военным преступником Международным судом в Гааге, а действия Израиля в Газе – геноцидом. И тогда корректный заголовок должен был звучать так: военный преступник Нетаньяху приказал нанести своих вооруженным силам, также обвиняемым в военным преступлениях и в политике геноцида по отношению к палестинцам, массированный удар по позициям объявленного рядом стран террористическим движения Хамас. Или, что еще лучше, убрать пожароопасные прилагательные из текста.
Но тогда бы это была бы не пропаганда, а журналистика с ее поиском взвешенных определений и точных акцентов. Но, может быть, те силы, которые обвиняют в военных преступлениях руководство и вооруженные силы Израиля, — маргинальны, подкуплены сообществом шейхов и аятолл? Но вот двепубликации газеты TheWashingtonPost за этот октябрь, где журналисты разбирают отношение к политике Израиля со стороны американских евреев. И почти 40 процентов опрошенных считают, что Израиль совершил геноцид против палестинцев в Газе. А среди евреев в возрасте от 18 до 34 лет доля тех, кто согласен с этим утверждением, достигает 50%. А в целом более 60% респондентов полагают, что Израиль совершил военные преступления в ходе войны против ХАМАСа, начавшейся после нападения 7 октября 2023 года.
Столь же критически большинство опрошенных высказались в отношении премьер-министра Израиля: 68% негативно оценивают лидерство Биньямина Нетаньяху, из них почти половина — «очень негативно». При этом 59% респондентов верят, что возможна мирная жизнь независимого палестинского государства рядом с Израилем.
То есть тезис о Нетаньяху – военном преступнике и геноциде в отношении Газы поддерживают более чем влиятельные слои американского общества; вне Америки критика Израиля еще намного больше.
Однако русская эмигрантская пресса и вообще политически оппозиционное сообщество занимает ультраконсервативную и националистическую позицию в этом вопросе, принципиально отличаясь здесь от доминирующего левого позиционирования среди европейских и американских интеллектуалов. И такая позиция – не только следование трендам ультраправой израильской пропаганды, но и оглядка на собственное сообщество, в котором идеи еврейского национализма доминируют, в равной степени касаясь и правозащитников со стажем и репутацией смелых критиков путинского режима, и наиболее заметных экспертов, приглашаемых на те или иные передачи.
Почти тоже самое происходит при разбросе мнений по поводу путинской войны против Украины. Здесь для политических эмигрантов камертоном является ультранационалистическая украинская пропаганда, в рамках которой ответственность за войну и военные преступления ложится не на путинское окружение или его пропагандистский аппарат, а на всех российских граждан, допустивших эту войну и поддерживающих ее. В рамках этой пропаганды происходит сознательное расчеловечивание русских как агрессивной, имперской нации, отвечающей за все приступления наравне с руководством страны.
Красноречивым примером является отношение к недавно прошедшим дебатам между главным редактором «Новой газеты. Европа» Кириллом Мартыновым и российским оппозиционным политиком, проживающим в России, Юлией Галяминой, которая наравне с критикой путинской власти позволила себе высказать сочувствие к солдатам, участвовавших или участвующих в войне и возвращающихся домой раненными и подчас искалеченными. По мнению Мартынова, а еще больше его клиентелы, солдаты, участвующие в преступной войне, также являются военными преступниками и не заслуживают сожаления и сочувствия.
И практически полностью – за ничтожным исключением – эмигрантское сообщество встало на сторону Мартынова и праворадикальной украинской пропаганды, с первых дней войны расчеловечивающей русских или российских граждан, как орков, свино-собак, нации, которая не может быть вылечена, а должна быть уничтожена или загнана в подполье.
И нужно отметить, что такие радикальные позиции, в общем и целом, не характеры для других примеров политической эмиграции – не только по причине гуманистических соображений, но и политических. После свержения или обрушения путинского режима политическая эмиграция будет вынуждена работать с российским избирателем, а он добровольно или вынуждено поддерживал эту войну. Войну, несомненно, преступную, но делающую преступниками только тех, кто лично совершал или санкционировал военные преступления, а не принадлежал по языку или культуре к тем, кто принимал и продолжает принимать решения по поводу этой войны.
Можно вспомнить, что американское общество было массово настроено против войны США во Вьетнаме, но обвинения солдат, призванных на эту войну, никогда не звучали, если только не были фактически доказаны. Это не в таком авторитарном обществе как Россия, а во вполне демократическом, как Америка в эпоху вьетнамской и других войн. Но это не соответствует идеям расчеловечивания российских граждан, используемых украинской ультранационалистической пропагандой и поддерживаемых подавляющим большинством политической эмиграции.
Раз война, начатая Путиным, преступна, значит, и все ее участники – также преступники, не заслуживающие снисхождения. Через несколько месяцев будет четыре года этой войне, но сообщество политических эмигрантов из России практически ни разу корректно не ставила вопрос о причинах поддержки Путина большей или значительной частью российского общества. Потому что корректно было бы с самого начала разделять инициаторов войны и тех, кто с пониманием, в разной степени отчетливым и осознанным, относятся к ней. Потому что это совершенно разные вещи. Причины для поддержки позиций Путина могут быть разными, от корыстных – например, из-за высокой цены выплат и контракта, которую платит путинская власть добровольцам, до умеренно патриотических чувств призывников или их родственников.
Но политическая антипутинская эмиграция никогда не проводила различение между ответственностью за войну, правомерно осуждаемую, и умеренным патриотизмом и поддержкой позиции Путина, полагающего, что война идет за земли спорного суверенитета и претензии России на Крым и Донбасс имеют в разной степени убедительную аргументацию.
Еще в 1992 году Анатолий Собчак на фоне развала СССР говорил о том, что правомерно каждой стране, которая добровольно или под давлением подписала договор о создании СССР, выходить из политического союза с теми территориями, с которыми когда-то входила. А если территории были увеличены теми или иными распоряжении или решениями советской власти, то эти спорные территории должны стать объектом дипломатического обсуждения. Собчак принципиально выделял Украину и отмечал, что украинские власти отказываются от обсуждения суверенитета на Крым или базу черноморского флота в Севастополе, и отмечал опасность такой политической линии. Он подчеркивал, что не считает войну – способом разрешения споров, но утверждал, что если эти споры не будут урегулированы, это может стать причиной политических катаклизмов.
Не известно, какое количество российских граждан разделяют с Собчаком его отношение к спорным территориям. Но так или иначе ощущение, что российские претензии на Крым имеют право на юридическое существование, являются доводом по умолчанию. Даже если путинская пропаганда не делает акцента на этом аспекте, а утверждает, что борется за независимость и суверенитет от агрессивной политики НАТО, все равно честный подход к пониманию войны и ее причин должен базироваться на различении преступного факта начала войны путинским режимом и той молчаливой поддержкой, которая пока оказывается Путину и его политикам.
Но за почти четыре года попытка различения факта войны и поддержки ее со стороны российских граждан ни разу не звучали. Куда удобнее все сваливать в одну кучу – кровавую войну, на которую у Путина не было прав, и претензии на спорные территории, которые вполне могут быть правомочны. Но удобнее расчеловечивать русских как нацию, чем уточнять и объяснять мотивы тех, кто гласно или не гласно полагает его позицию оправданной.
Но для этого надо заниматься настоящей аналитикой и журналистикой, а не пропагандой на политически актуальнее темы. Политическая импотенция, характерная для оппозиционеров-эмигрантов из России, приводит к легкости принятия тех мнений, которые оправдываются в своем кругу или поддерживаются грантодающими организациями, что в очередной раз подчеркивает как конформистский характер большей части политической российской эмиграции, так и ее неумения провести границы между пропагандой и журналистикой/аналитикой.
Обвинять тех, кто заслуживает сочувствия и скорбного понимания, куда легче и удобнее.
