Когда ищутся причины того, что кажется ужасным, то в первую очередь подозрение падает на такое же ужасное, но пока скрытое.  Скажем, расстрел школьников бывшим школьником в Казани естественным образом заставляет искать причины произошедшего в чем-то похожем, но из другого ряда. Ошибка врача, выдавшего ему разрешение на право владение оружием по халатности или за взятку. Ошибка или коррупция со стороны полиции, стрелкового клуба, проводящего свои курсы обучения в режиме перемотки. Влияние компьютерных игр, возбуждающих жестокость. Или соцсетей, позволяющих нарциссам-убийцам искать и находить последователей и зрителей для своих зверств.

То есть что-то однозначно плохое родило в очередной раз нечто ещё более ужасное, и надо найти это первое плохое в ряду, дабы исправить ошибку и прервать дурную эстафету.

Единственный раз о предположении, что плохое может быть производным от хорошего, я, в применении к мотивации школьников, убивающих своих настоящих или бывших одноклассников, прочёл более четверти века назад у Вениамина Иофе в статье, название которой я не помню, да и сам автор умер уже почти двадцать лет назад. Но так или иначе, обсуждая причины тогда только появившегося феномена массовых убийств со стороны школьников-подростков, Иофе предположил, что это — влияние либеральной эмансипации. Мол, вообще либерализм — это во многом восстановление прав тех или иных меньшинств, этих прав лишенных по тем или иным причинам дискриминации. И сам тренд либерализма состоит в том, что о своих правах заявляют все новые и новые группы в рамках в общем-то понятной логики.

Одним из главных прав — является право убивать. Понятно, что это право резервирует за собой государство, скупо делегируя его человеку в форме военного во время войны или полицейского в мирное время, и на эти права в течение веков мало кто претендовал. Однако либерализм, разбудивший меньшинства (или разбуженный ими?), естественным образом втянул в конкуренцию за право на убийство новые группы. Понятно, первыми стали женщины, которые давно уже и все более успешно оспаривают у мужчин право убивать, то есть носить мундир и кобуру; но без сомнения мальчики, не достигшие половозрелового и призывного возраста — одни из самых дискриминируемых групп. Даже без упоминания Эдипова комплекса очевидно, что мальчики находятся под давлением со стороны солидных отцов семейств, которые пользуются своими преимуществами, даже если они скрыты под отеческой или учительской заботой.

Так или иначе сам феномен убийц из страты подростков-школьников, прежде всего, выводится не из просчетов врачей, выдающих право на владением оружием, или коррумпированных отделов полиции, эти лицензии выдающие, и не из безудержной жажды наживы производителей игровых приставок с шутерами-стрелялками или опасного влияния соцсетей, раздувающих огонь нарциссизма в юных геростратах, а из тренда либерализма, исправляющего несправедливость предыдущих веков по лишению прав тех или иных меньшинств.

Право на убийство — это вид зрелости, уравнивающей школьника и его отца, старшего брата и вообще восполняющей отставание, которое кажется естественным только тем, кто этим правом владеет по соображения тех иди иных цензов, в том числе возрастных.

В этом смысле те, кто утверждает с ностальгическим вздохом, что у нас, в нашей школьной (советской, но и несоветской тоже) жизни ничего подобного не было, не столь и неправы. До эпохи либерализма и его влияния на широкие слои школьники не стреляли в школьников или нешкольников, потому что не было этого конкурентного вызова. А когда он возник, и когда даже женщины стали резонно оспаривать у седовласых мужей право на убийство, мальчики, дискриминируемые с удвоенной силой, не могли не ощутить вызов и желание одним шагом перескочить через пропасть.

Здесь как бы нет вины либерализма, он не вполне в ответе за тех, кого приручила или возбудила его идейная сила; сам либерализм не слишком будет потеснен консервативной доктриной, уверенной, что лучше по старинке доверять право на убийство умудренным опытом мужчинам в форме, выданной государством.

Но помимо всего самого плохого, что за пару дней изобрёл мозг тех, кто ищет чёрную кошку в темной комнате, имеет смысл предположить, что не только сон разума рождает чудовищ, но разум тоже.

Репрессивные законы, принимаемые съехавшей, казалось бы, с катушек Россией, более всего напоминают защитные щитки, надеваемые хоккеистом перед суровой ледяной бранью. В том числе запрещающие сравнивать Сталина и Гитлера и вообще сомневаться в чистой, как слеза младенца, победе совка в войне. Сколь бы они ни казались нелепыми и агрессивными, они призваны защищать то, что, по мнению законодателей от сохи, меча и орала, голо, ранимо и может быть легко повреждено как тонкая после ожога кожа.

То есть когда путинский законодатель запрещает сравнивать Сталина и Гитлера, он боится, что это сравнение, столь очевидное и разоблачительное для него, станет очевидным и рутинным для других. Если он говорит о безусловном величии и чистоте риз победы советского народа-исполина, то он просто знает, что она далеко не великая и уж точно не чистая, а грязная, слепленная на крови, жестокости и заградотрядах, а несусветная стоимость ее потерь вообще превращает победу по очкам в крупнейшее демографическое и цивилизационное поражение.

Как капа зубы боксера, а раковина причинное место хоккеиста, эти законы скрывают и не позволяют сомневаться в том, что сомнительно, противоречиво и неоднозначно. И именно поэтому они столь суровы и неуклюжи.

Столь же нелепы претензии на исключительность победы, из которой вычитается океан, три моря и сто восемнадцать бурных рек ленд-лиза, который кормил, одевал и вывозил из огромной дыры нищее советское общество, умеющее только закидывать трупами амбразуры и воюющее всегда числом, а не умением. Решив превратить в сакральное то, что профанным казалось самому Сталину, режим выдает свою главную мечту: мечту о тоталитаризме, об обществе, которое безлико по сравнению с лицом народа-великана, вождя и его жены, матери-Родины, опирающейся на меч, как на временный костыль.

В мечтах авторитарного и сколь угодно репрессивного режима именно тоталитаризм, когда преступным объявлялось сомнение в величии и однозначности, является тем раем однородного блаженства, в который просится душа коллективного Путина. Полцарства за коня, который довезет хоть тушкой, хоть чучелом до тоталитарных безымянных высот, где уже ничего не надо никому доказывать, так как ропот и неуверенность под запретом.

Это похоже на снежок, из которого пытаются слепить снежный ком, но рукотворный снежок, мокрый, подтаявший и сбитый до скрипа перчатками, не годится в исходный материал для массового психоза. Психоз можно, конечно, инсценировать, изображая вселенскую обиду, так как обида – это младший брат сакрального; обижаясь на мифическое оскорбление, униженный и оскорбленный пытается приобрести лавры святости, как бы совокупность всех мифических обид и их защиту от потенциального обидчика.

Коллективный Путин завидует Сталину черной завистью и презирает маленького проигравшего Гитлера, потому что сталинский тоталитаризм был настолько объемен, самодостаточен и непоколебим, что ему не нужна была и фиктивная победа, доставшаяся такой ценой. Путин, как нищий на пиру отцов, подбирает объедки со сталинского стола и пытается соорудить из них пир на весь мир, превращающийся в поминки.  Так как сколь бы ни велика была Росгвардия, как бы ни боялись путинские сановники и приспешники неминуемого разоблачения, тоталитаризм не получается и не получится: строительного материала с гулькин хуй. Ушла эпоха массовых и радостных заблуждений длиной в жизнь поколений. Из эха не соорудить гром. И сколько ни тверди, грозно посверкивая очами: победа, победа, нам всем нужна победа, хвала не превращается в халву, и на устах не сладость, а горечь самообмана и поражения.