Мы были счастливы оказаться дома, который оба любили. Мы вернулись домой из больницы, конечно, совсем другими, как будто прошла целая вечность тяжелых испытаний, а не всего лишь две недели. И хотя Танька была без сил, наш дом опять ожил, а то, что ей плохо, надо было угадывать и всматриваться в ее похудевшее лицо без следов так часто педалируемых мучений. Напротив, она все это тщательно прятала, скрывала, боролась со слабостью, но не давала себе ни йоты скидок, специально одеваясь при каждом выходе. А это был либо садик внизу нашего дома, либо госпиталь, в котором ей назначили встречу в онкоцентре NewtonWellesleyHospital буквально на следующий день.
Мы все так же рассчитывали на удачу, ведь все вокруг твердили, что Танька поправляется, что не сегодня-завтра наступит облегчение, которое не наступало и не наступало. И мы поехали в онкоцентр в надежде, что новые люди, кто-то из них поймет, разберется в ее ситуации и поможет, что-то исправив, подкорректировать лечение. Подберет пищу для зонда с другим рецептом или найдет чудесный препарат, который избавит ее от непрерывного поноса; но и эти встречи были формальными. То есть жалобы Таньки, иногда озвученные ею, чаще мной встречались сочувственно, но никаких практических советов не было. Одна и та же песня: организм должен привыкнуть к питанию через зонд, и это скоро наступит. О смене рецепта пищи для зонда сказали, что это возможно, но надо поговорить со специалистом по питанию. Нюшка сидела напротив наших собеседников, и только я, возможно, видел, как ей тяжело, выражение же лица оставалось комфортным для ведущих разговор.
Нюшке же теперь часто становилось плохо уже без еды, у нее появлялись проблемы с дыханием, дышать становилось трудно, она просто закрывала глаза, говорила спокойно: сейчас пройдёт. При этом болей не было, боли появлялись только при попытке что-то проглотить, теперь даже воду, любую жидкость. Мне пришлось повозиться, налаживая систему кормления через зонд, Танька теперь постоянно была привязана к стойке, на которой висела прозрачная емкость с жидкой пищей, она опиралась на стойку и так могла передвигаться. За этой системой постоянно надо было ухаживать. Периодически доливать или менять канистры, отключать, промывать сам зонд, а также протирать то место в животе, из которого выходила красная резиновая трубка, прихваченная нитками к коже живота.
В этом месте было покраснение, легкое воспаление, я должен был дезинфицировать, а затем заклеивать часть трубки, прижимая ее к животу. В моих движениях не хватало ловкости, точности, если я чуть дергал за трубку, Танька говорила, что ей больно, просила ни слишком нажимать. Скорость я сначала держал небольшую, рассчитывая, что она начнет немного есть как раньше, через рот, но у нее уже не получалось. Она слабела. Если же увеличивал скорость подачи пищи до нормы, тут же начинался понос.
Танькин кейс-менеджер из страховой компании, милая сербка, тут же завалила нас различными приспособлениями для ванной и вообще быта тяжелой больной: тот же комод, только не с пакетом, как в госпитале, а с ведром внизу, что было чуть-чуть удобней. Но самой забраться в ванную Нюша уже не могла. Прислали wheelchair (кресло на больших как бы велосипедных колесах с мягким ходом), но мы использовали его только пару раз, когда Таньке надо было куда-то выбираться из дома. Одновременно быть подключенной к стойке с питанием и двигаться в wheelchair было невозможно.
Мы почти все вынесли из ванной, чтобы она могла заходить туда с этой стойкой и ей бы ничего не мешало, но моя Нюшка так ослабла, что порой не могла встать, просто встать со своей кровати, с дивана, на котором мы смотрели наш smart-tv с ютубом и целым рядом отдельно приобретенных сервисов, даже с горшка в туалете. Она звала меня, я ее поднимал.
Подчас понос начинался неожиданно и был почти постоянным, за исключением перерывов, когда мы отключали зонд и ехали в больницу; но в обычном режиме это был почти конвейер. На ночь я по ее просьбе уменьшал скорость подачи еды. Но порой ей приходилось ходить в туалет помногу раз за ночь; понос был такой сильный, что она плохо с ним управлялась; мне несколько раз в день приходилось вымывать ее комод, а также вскакивать ночью, если она звала меня, не имея сил встать с кровати или горшка.
Она тихо звала меня по имени или я просто слышал шум ее шагов и волочения за собой стойки с питанием, сразу вскакивал и бежал к ней в комнату или в туалет. Однажды ночью, услышав шум, прибежал в туалет, моя несчастная девочка стояла возле горшка вся обосранная, по ногам текло, она пыталась помыться с помощью биде, но ничего не выходило. А переступить невысокий бортик ванной была уже не в состоянии.
Я поставил ее в ванну, как ребенка, и начал мыть, по тому какой напряженной она была, я понимал, что ей это неприятно, я ее уговаривал, что все в порядке, не комплексуй, мы же с тобой мылись вместе в душе, но она не отвечала на шутки, эротики в этом было немного.
Уже потом через день или два, когда к нам пришла Наташа, помогавшая нам по хозяйству и давно подружившаяся с Танькой, Танька, сидя на диване, сказала ей, что теперь, кажется, согласна и на рехаб, пусть они моют и убирают, уже все равно, дома это труднее. Она стеснялась меня, она не хотела, чтобы ее мыл я, не понимая, что я не испытываю к ней ничего кроме нежности и жалости, и мне это не трудно и не противно.
Она сидела на диване и разговаривала с Наташей, и чтобы понять, что она больна, надо было предпринимать дополнительные усилия. Все также аккуратно одетая, все такая же неторопливая спокойная речь. Откуда в этой мягкой и осторожной женщине была такая сила держаться, не выдавая ни стоном, ни словом свое состояние? Откуда этот стиль, который, конечно, зависел от ее физического состояния, но и плохим дням поддавался с трудом, неохотно, как то, что надо беречь.
Уже потом, когда все кончилось, мне иногда казалось, что она меня зовет, тихо-тихо зовет по имени, я вскакивал среди ночи, но сразу все вспоминал и не бежал в ее комнату или туалет; как мне бы хотелось, чтобы она меня позвала хотя бы еще раз. И еще раз ночью я вдруг посмотрел на кресло, и мне показалось, что в нем сидит Танька, так, какое-то мгновение, пока я не вспомнил, что на спинке кресла висит сложенная пополам накидка на мою кровать, и я все так же один.
Периодически приходила медсестра, проверяя ситуацию с зондом, меряя давление, кислород и прочее; приходил физиотерапевт, пытавшийся хоть чуть-чуть помочь ей с ослабевающими на глазах мышцами. Они ходили по нашему просторному коридору, она все исправно выполняла, вот только сил от этого не прибавлялось.
В один из первых дней дома Танька попросила налить ей рюмку чего-то крепкого. Я налил, она попробовала, но не смогла проглотить. Покачала головой и ничего не сказала. Через пару дней я заметил, что содержимое одной бутылки виски немного уменьшилось, значит, проглотить получилось. Курить же она стала с первого дня, немного, как обычно, меньше половины пачки в день, штук 7-8. Открывать окно и курить в отсасывающий дым вентилятор, как у нее было заведено, она уже не могла, только если окно открывал я; и курила чаще на кухне, включая вытяжку.
Уже потом мы будем спорить с Алешей о причине Нюшиной болезни и влиянии на ее ход решений врачей, и Алеша, возможно, в сердцах сказал, что она сама во всем виновата, что выпивка и курение ослабили организм, ухудшили состояние сосудов, но это был ее выбор, она гордилась тем, что ест пусть немного, но только то, что ей нравится. Он говорил резко, возможно переживая уход матери или по какой-то другой причине. Я был согласен, что ее выпивка, курение и далекая от диетического меню пища, которую она предпочитала, не сильно прибавляли здоровья. И вспомнил историю, как после первого курса она поехала в Сочи со своей подружкой Ларисой, которая потом выйдет замуж за их общего друга и одногруппника венгра Джорджа; и среди ее рассказов неизменно фигурировала копченая колбаса, которую Ларе дала в дорогу ее мама. Танька была из бедной семьи, и у нее остались пристрастия, которые позволяли травму от этой бедности символически победить, в том числе с помощью таких вполне советских деликатесов, как копченая колбаса. Мы все платим долги своих родителей, но так ли это сильно повлияло на ее заболевание, которое все равно не смогли нормально исследовать и вылечить. Хотя это и напоминает немного спор о яйце и курице.
Однажды, мы только вернулись из онкоцентра, как пришла медсестра, начала Таньку осматривать и обнаружила, что нитки, на которых держалась трубка зонда, порвались, отверстие вокруг трубки на животе все так же красное и воспаленное, а сама трубка немного больше вылезала из живота, чем раньше. Сантиметра на два-три. И это ее испугало. Она стала звонить сначала в онкоцентр, советуясь, как быть – она боялась, что трубка, изменив положение, могла выйти из нужного состояния, и питание через зонд польется куда-то не туда. Затем начала звонить хирургу из MGH, поговорила с кем-то на отделении, ее вроде бы успокоили, что трубка глубоко погружена и пара сантиметров ничего не меняют. Но медсестра хотела, чтобы ситуацию исправили, вернули зонд на прежнее место и прикрепили, зафиксировали его нитками к животу.
В онкоцентре сказали, что у них нет никого, кто мог бы выполнить эту работу, и медсестра посоветовала нам съездить в emergencyroom того же NewtonWellesleyHospital, зафиксировать трубку и сделать рентген, чтобы убедиться, что положение трубки не представляет опасности. Это ерундовое дело, вам за полчаса все исправят. Танька молча кивала головой: надо – значит надо; я же, понимая ненамного больше, боялся любого ухудшения; мы отключили питание и поехали в emergency room.
На ресепшн я объяснил нашу проблему, сказал о Танькином состоянии и болезни, попросил сделать это как можно быстрее, но по причинам занятости или другим, ждать нам пришлось шестнадцать (16!) часов. Первую половину мы просто сидели в холле, и, хотя сидеть так долго Таньке было трудно, она не издала ни одной жалобы, разве что грустно посмеивалась вместе со мной над чудесами американской медицины. В одном закутке я нашел диванчик, к которому приставил кресло и уложил свою Таньку на это импровизированное ложе, накрыв своей курткой. И мне почему-то, непонятно по какой ассоциации, вспомнилось, как мы с ней на первом курсе, более полувека назад, забирались на верхний этаж какого-нибудь здания, расстилали ее шубейку из каракульчи, купленную у жены моего тренера Фимы Фейгина, и занимались на ней любовью.
Часов через восемь нас пустили внутрь отделения, где мы опять ждали, ждали, не было ни одного хирурга, который мог бы прикрепить нитками зонд, не было свободной палаты, Нюшу положили в коридоре, я рядом на стуле; хирург появился только под утро.
Но именно тогда дежурный врач, выслушав наш рассказ о мучениях с кормлением через зонд, назначил Таньке не только рентген, но и кетскен, в результате которого был найден тромб в сосуде, питающем кровью кишечник. Нам об этом сказали, но мы ничего не поняли и только впоследствии узнали, что они именно тогда стали серьезно думать о немедленной операции. Созвонились с Нюшкиным хирургом из MGH, который сначала еще спал, так как была ночь, потом ответил, они все обсудили, в том числе состояние Таньки, которое действительно было уже очень плохим и слабым, и решили операцию сейчас не делать, а попытаться бороться с тромбом разжижением крови.
Буквально под утро появилась милая девочка-хирург в чем-то вроде тюрбана на голове, которая, посмотрев результаты рентгена и кетскена, вернула зонд на место, прихватила его нитками к коже живота, смазала воспаление мазью, которую дала нам с собой (что вообще-то бывает крайне редко) и отпустила.
Мы были измотаны, опустошены, мы еще не понимали, чем так страшен найденный тромб в сосуде кровоснабжения кишечника; вернулись, я возобновил питание через зонд, скорость поставил небольшую, чтобы Нюшка могла хоть немного поспать.
Кризис случился через пару дней. Не помню время, вечер или ночь, Танька позвала меня помочь встать с постели и отвести в туалет, я как обычно взял ее под руку, второй тащил стойку с питанием и повел в туалет. Что случилось, я не знаю и уже не узнаю, но буквально в проеме дверей — из ее комнаты в коридор — Танька не споткнулась даже, а просто вдруг, не издавая ни одного звука, начала падать. Причем я продолжал одной рукой держать ее, другой проклятую стойку с питанием, и в результате не успел ее удержать, она падала как-то тяжело, как подкошенная, не в бок, а вниз, я смог лишь немного амортизировать падение и не дать ей удариться головой об пол. Стойка опрокинулась, на нас и все вокруг сверху полилась эта мерзкая пища, я держал мою девочку за голову, смотрел в глаза и с ужасом видел, что они такие же расширенные, остекленевшие и недоуменные как у папы, когда он падал в обморок. И понял, что Нюшка упала, потому что потеряла сознание.
Я тут же позвонил 911, побежал за водой, чтобы дать ей выпить хотя бы глоток, вдруг это обезвоживание, продолжая разговаривать с дежурным, принимавшим вызов; это была обыкновенная практика, они предпочитают поддерживать непрерывную связь с тем, кто вызывает помощь. Буквально через минуту-другую мы услышали звуки сирен, скоро вошли парамедики, начался обыкновенный опрос, Таньку погрузили на кровать-каталку, и пока я искал испрошенный список лекарств и выписку из больницу, ее увезли. И я не успел сказать ни пуха ни пера, я вообще не успел сказать ей ни слова, а помчался вслед за бригадой скорой помощи, чтобы ехать следом.
Мы с Алешей никуда не поехали, перекусили в одном из ночных буфетов, сходили за Танькиными вещами, так как нам сказали, что ее после операции поместят в другую палату; не помню, как ждали, о чем говорили, на душе был камень. Меня тревожило ощущение какой-то неправильности и безысходности. Словно вы идете, спешите, времени мало, по какой-то дороге, вам указанной, и не можете перебороть чувство, что это не та дорога, что вам нужна, что все перепуталось.
Не помню, сколько было на часах, когда нам сказали номер палаты, где находится наша Танька, и мы туда пошли. Палата была огромной, на одного, с кроватью, стоящей посередине и круглосуточным дежурным, который не должен был ее оставлять ни на минуту.
Танька дышала тяжело, через кислородную маску, вся опутанная капельницами и какими-то шнурами, лицо было серое, с печатью муки, из носа все-также шла трубка, через которую продолжали отсасывать содержимое живота; я ее, конечно, схватил за руку, рука была теплой, но безответной, она была в медикаментозной коме.
Почти сразу появился Танькин хирург, который сказал, что операция прошла удачно, показала, что ошибок в предыдущей операции не было, сказал, что очень хорошо, что мы решились ставить зонд до большой операции, потому что нам – сказал он про свою команду врачей – было бы еще труднее. Он не сказал, что Таня бы не перенесла операцию, в которой удаляли бы опухоль, часть кишечника, пищевода и желудка, соединяя их новой схемой, вместе с установкой зонда. Но сказал вещь удивительную и не вполне понятную, что он не нашел признаков рака, опухоль есть, но она уже без рака и, возможно, еще одна операция не понадобиться.
Я совершенно лишен медицинских познаний; но так как моя мать была врачом, то я был воспитан на безусловном доверии врачам, что ту же Таньку очень раздражало. Она всегда все читала про свои и мои болезни, про лекарства, нам прописываемые, я же не считал необходимым все контролировать. Но рассказ хирурга все только запутывал, возможно, ему надо было оправдать бессмысленную вторую операцию, я не очень понимал, как он умудрился разглядеть структуру опухоли пищевода и без биопсии определить, что рака в ней нет. Глаз – алмаз?
Я так устал, мне было так не по себе, что я не столько анализировал, сколько пытался понять, что теперь будет. Хирург сказал, что спустя какое-то время они сделают кетскен, сейчас кетскен ничего не покажет из-за последствий операции, но потом это надо будет сделать и тогда уже решать, вырезать ли опухоль или оставить как есть. Тогда же прозвучало, что если операции по удалению опухоли не делать, то бедная Нюшка всю оставшуюся жизнь будет питаться через зонд, если операцию делать, то, если она с ней справится, можно рассчитывать на то, что она вернется к нормальной еде.
И здесь я откажусь от хронологического повествования, а расскажу о вещах, случившихся намного позднее, намного – то есть через три с небольшим недели, но для нас это были века, — когда Танька на короткий момент окажется дома, а затем мы вынуждено поедем в emergencyroom, то есть в отделение неотложной помощи NewtonWellesleyHospital. Там Таньке по инициативе дежурного врача сделают не только рентген, но и кетскен, который к этому моменту Нюшин хирург еще не назначал, и найдут кровотечение и большой тромб в сосуде, питающем кишечник, практически оставляя кишечник без нормального кровоснабжения и, значит, полем для легкого развития инфекций и воспалений.
Еще позднее я поговорил с одним врачом, имевшим большой российский опыт, и он сказал мне, что при наличии тромба в сосуде, питающем кишечник, ставить зонд было нельзя. Что вообще весь ход лечения должен был быть другим, надо было сначала решить проблему с кишечником и только после этого думать об операции и установке зонда. Этот врач сказал, что не понимает, как тромб в сосуде не заметили при более ранних исследованиях, что изменилось, когда этот кетскен сделали в emergencyroom? И сказал, что при таком ходе лечения, которое к ней применяли, Танька была изначально обречена.
У меня нет никакой возможности проверить эти слова, я знаю, что, когда они обнаружили тромб в сосуде кишечника в emergencyroom, они думали об операции по его удалению, советовались с ее хирургом из MGH. Но время было упущено, Нюшка была уже настолько слаба, что с большой вероятностью не перенесла бы эту операцию. Это очень напоминало то, что случилось с моей мамой, у которой нашли огромное количества метастаз только за пару недель до смерти, когда операцию делать было поздно. А до этого делали исследования много раз и ничего не находили. Это напоминало и мой случай, когда сначала из-за ковида был слишком поздно поставлен диагноз рака простаты, а потом еще ждали более полугода, во время которого рак очень быстро развивался, чтобы сделать операцию, которая меня превратила в инвалида. И если бы мы не ждали в случае с Танькой эндоскопии и кетскена более четырех месяцев, и кетскен бы показал наличие не только опухоли, но и тромба, то у нее были совершенно другие шансы. Танька была недообследована, само обследование оказалось неполным или неточным; вторая операции по проверке, не допустили ли они ошибок при первой, была излишней и ошибочной, как, кажется, и многое в процессе лечения. И уже точно вместо того, чтобы делать полостную операцию человеку почти без сил, надо было удалять тот же тромб, время, возможно, еще было.
Еще раз – у меня нет возможности проверить эти слова, но я решил рассказать о них, лишая, конечно, свое дальнейшее повествование интриги, но без этого отступления я должен был просто рассказывать, как моя несчастная девочка боролась с болезнью, ошибками врачей и исследователей, с непонятными задержками и прочим. Характерно, что Нюшкиного хирурга я больше не увижу. Я буду ездить к Таньке каждый день часов по 10 на протяжении двух недель, но он приходил к ней только тогда, когда меня не было. Более того, даже по телефону теперь с ним связаться ни я, ни Алеша не могли, можно было позвонить, что-то спросить или передать, а потом через его ассистентов нам отвечали. Почти дословная копия поведения моего хирурга, который поняв, что операция им проведенная, даже близко не соответствовала обещанным результатам, просто исчез.
Когда я через пару дней рассказал Таньке о словах ее хирурга после второй операции, чтобы поддержать ее, хотя все равно многое не понимал, она посмотрела на меня с неодобрительным недоумением и без радости: то есть рака вообще нет, они ошиблись? — Нет, рак был, по словам твоего хирурга, но, возможно, его вылечили химия- и радиотерапия. – Почему же тогда я не могу глотать и мне не становится лучше? – Потому что – если я сам это понимаю – опухоль осталась, но теперь это не канцер. – И он это определил без биопсии, — качая головой спросила моя умная девочка. – Получается, что так. Она еще раз недоверчиво покачала головой, но сил у нее было так мало, что любой долгий разговор ее утомлял.
От второй операции Танька так и не оправилась, у нее возникли проблемы с ногами, она практически не могла ходить; сама и без помощи – точно нет; возможно, повредили нерв, возможно просто общее состояние было таким слабым, что двигалась она с трудом. Но это стало понятно потом.
Но вернемся к хронологии. Я намеревался рассказать, как прошли следующие несколько дней, пока она после операции была в медикаментозной коме, а я просто сидел рядом часами, держал ее за руку, и говорил, говорил, говорил, с трудом сдерживая слезы. Все меньше и меньше верилось, что нас впереди ждет удача.
На третий день ей перестали давать те препараты, что держали ее в состоянии сна, в какой-то момент она открыла глаза, посмотрела на меня и сказала тихо: я умираю. Не спросила, а констатировала. Я ее обнял и прошептал: маленькая, ты просто проснулась после операции, все будет хорошо. Раньше я говорил о двух моментах слабости, которые зафиксировал в ее поведении во время всей болезни, это был первый. Непонятно, она это сказала, находясь отчасти под наркозом, отчасти во сне и реагируя на этот сон? Или же она уже проснулась и могла понимать, что происходит? Нет ответа.
Алеша уже уехал, он приходил, пока Танька лежала в коме, мы постоянно созванивались, иногда он очень кстати работал переводчиком по телефону, если требовалось максимально точное понимание слов и действий медиков. Уже потом, когда все кончилось, и я попытался обсудить с ним действия врачей, он сказал: даже в раю за ней не могли ухаживать лучше. И если говорить о медперсонале, прежде всего, в отделениях интенсивной терапии, не только больницы MGH, но и NewtonWellesleyHospital, куда мы в итоге попадем, то действительно это были высококлассные специалисты, обеспечивавшие идеальный уход. В обычных отделениях, куда Таньку переводили из палат интенсивной терапии, чего Алеша уже не видел, были уже проблемы, наверное, типичные для больших больниц и большой нагрузки на медсестер. А вот что касается самого курса лечения, даже если вывести за скобки моего собеседника с российским медицинским опытом, просто называвшем это врачебной ошибкой, с неправильно и неполно проведенным обследованиями, ошибочным ходом лечения, то я теперь во всем сомневался. Но и сомнения не приносили облегчения.
Две недели после операции были очень тяжелыми, ей опять подключили питание через зонд и продолжало происходить то, что и раньше. У нее был либо непрерывный понос, по 20-25 походов на горшок, или газы, вздутие живота, что было понятно, если знать, что кишечник кровью не питается нормально и просто не справляется с поступающей через зонд пищей. Но мы этого не знали. Мы вопрошали, когда же это кончится, почему пища через зонд не усваивается, нам отвечали, что все идет правильно, просто организм должен привыкнуть, все идет хорошо, скоро понос и вздутие живота прекратится; но этого не происходило.
Я сидел с ней все время; когда перевели в обыкновенную палату, начались проблемы с медсестрами, то есть Танька жмет на кнопку вызова, и никто не приходит, и то, что это не единичный случай, говорили истошные крики «Help!» порой звучащие от пациентов из соседних палат. Но, может быть, пациент был не в себе? Поэтому если моя Нюшка просит помочь меня, я, конечно, помогаю. Так как походы в туалет были очень частыми, ей поставили так называемый комод, туалет в стуле, чтобы ей меньше надо было идти, ибо ноги не слушались. Я просто брал ее подмышки и пересаживал как ребенка на этот комод, у нее уже не было сил стесняться, попу она вытирала сама. Меня же персонал постоянно, но мягко ругал, что я делаю что-то сам, что меняю ей подгузники, но я делал, только если они не приходили сразу, а она просто умоляла посадить ее на горшок, чтобы не обделаться в постели. Ее мыли, пробовали давать судно, но в него сходить у нее не получалось, нужна была сидячая поза. Это было, конечно, мучение, но я был согласен делать это вечно.
Она ведь все терпела, не жаловалась, она находилась в той ситуации, в которую попала и не сетовала на судьбу и не предъявляла претензии, она честно боролась, она пыталась верить в успокаивающие слова, что вскоре все наладится, а даже если испытывала сомнения, никогда ими не делилась. Она не хотела никому делать больно, она показывала такой образ стойкости, стойкости в слабости, стойкости в немощи и безвыходности, мужества и достоинства, которое не уменьшалось от того, что она каждый пять минут, а иногда чаще, просилась на горшок и потом вытирала попу, кидала скомканную бумагу в мусорку, не попадала, салфетка падала на пол, я поднимал ее, кидал в этот походный унитаз, снимал пластиковый мешок, сворачивал его, завязывал узлом и выкидывал в мусорку. И вставлял в комод новый пакет. Пространство жизни сузилось до какой-то щелки, как в детской копилке, в нее уже никто и ничто не помещалось, но структура личности, мученицы, стойкой и непреклонной, не менялось. Хотя шансы падали с каждым днем.
Попутно я обнаружил еще одну неутешительную деталь. Пытаясь как-то поддержать свою Нюшку словами, я пару раз прибегал к воспоминаниям. Ведь мы прожили огромную (хорошо – не огромную, большую) жизнь, где было много всякого, в том числе такого, что приносило нам когда-то радость или даже счастье, или было смешным, или просто очень важным, но, когда я пытался вспомнить это и апеллировал к ней: Нюша, а ты помнишь? Помню, — отвечала она без энтузиазма: конечно, помню, — и не проявляла никакой радости. Обращение к прошлому не помогало, не помогало вообще ничего, кроме личного присутствия, потому что за все это время моя скромная девочка, деликатная и благодарная, ни разу не сказала мне: слушай, ты, наверное, устал, ты здесь целый день, езжай-ка ты домой, перекусишь, отдохнешь и потом мне позвонишь. Ни разу, понимаете, ни разу, что говорило о том, что со мной ей лучше, и не надо никаких воспоминаний прошлого, они не работают, только здесь и сейчас, только быть рядом и держать за руку, сажать на горшок, что-то бухтеть, быть вместе. И больше ничего.
Дней через 10 встал вопрос о выписке, ничего не улучшилось, только сил стало меньше, и нас стали уговаривать ехать в рехаб, уверяя, что дома я с ней не справлюсь, что все кончится больницей или emergencyroom, что и произошло. Но Танька очень просилась домой, она устала, она еще надеялась и, понятно, она хотела курить, чего в рехабе ей бы не позволили. У меня же были свои резоны. Так как мы еще ничего не знали о тромбе в сосуде кишечника и не понимали, почему ничего не усваивается, я решил попробовать дома уменьшить скорость подачи пиши, от чего ей становилось немного легче, и частично вернуться к кормлению через рот. Я пытался обхитрить неизбежность, о которой ничего не знал, но в рехабе никто бы меня слушать не стал, они точно так же гнали бы бессмысленное кормление на максимальной скорости, убивавшее ее, и пытались бы глушить понос имодиумом.
А я помнил, как у моей мамы обнаружили рак почек в начале 90-х в России; конечно, она была врачом с какими-то связями, поэтому сравнение некорректно, но все равно все исследования были сделаны в первые же дни. И операцию по удалению одной почки полностью, а второй частично провели практически мгновенно. Это было почти сорок лет назад, я до сих пор помню имя маминого хирурга на Песочной – Михаил Иосифович Школьник. Помню, как удивили меня его слова: не могу поехать в отпуск, хотя меня все гонят, но я просыпаюсь в этом отпуске на второй день и думаю: почему моих пациентов оперируют другие, а не я? Да, мы, как всегда в России, за все платили и благодарили, но мама прожила после этой операции почти тридцать лет до своих 89.
Может быть, в России мою бедную девочку бы спасли? Нет ответа, жизнь не проматывается назад для исправления ошибок и второго шанса.
Операция длилась более шести часов. Я сидел в каком-то холле, огромном, пустынном, уставленным в основном маленькими столиками с одним креслом и расположенным над больничным буфетом; иногда спускался вниз за кофе или йогуртом. Я успел поговорить со своим онкологом, она назначила мне кетскен. Я обращался с вопросами в справочное, находившееся рядом, и пытался сопоставить свои ощущения с тем, как ожидал результатов Нюшиной операции 15 лет назад, ощущения были другие.
Я забыл рассказать, как однажды, когда еще мы ездили на химео- и радиотерапию, позвонил наш психиатр, умный хороший собеседник, знавший мою родню в Риге и давно ставший нашим приятелем. Он был в курсе наших проблем, пока мы ехали от больницы, я говорил с ним по громкой связи, а когда он спросил о Тане, я сказал, что он может поговорить с ней сам, и передал ей трубку. Мы как раз парковались около дома, и я слышал, как Танька на его очередной вопрос ответила: мол, я-то ничего, а Миша совсем плох, не держит удар. Вот так вот, был мачо, а теперь не держит удар. Наверное, она была права. Хотя все еще сложнее, потому что походило на очень хорошо вооруженный ДОТ, готовый, казалось, противостоять всему миру, но у него где-то сбоку образовалась пробоина, водой размыло, скажем, она была почти не видна, забрана от чужих глаз газетой или бумагой, ни от чего не защищавшей, и сюда проникало все, что угодно, даже давить не надо. И я не скрывал, что здесь я совершенно не защищен и просто гол, как сокол.
Меня кто-то окликнул, я поднял голову, одна из сотрудниц справочного, тетка хорошо пенсионного возраста, помахала мне рукой, позвала и повела меня к Таньке. Долго, какими-то этажами, лифтами, совсем в другое крыло, на 18 или 19, кажется, этаж.
Танька уже отошла от наркоза, была, несмотря на видимую слабость, оживлена, кивнула на окно, сквозь которое открывался прекрасный вид на Бостон, мы проезжали это место множество раз. Это была дорога – дублер главного хайвея под номером 90 или как называли местные MassPike, и сам дублер назывался Storrowdrive; он шел вдоль набережной речки CharlesRiver, был без светофоров и бесплатный, в отличие от хайвея. Я покивал головой, сел, ожидая, когда Танька освободится, потому что вокруг нее суетилось какое-то количество медперсонала. Она была вся в капельницах, что для нее всегда проблема, она имела очень тонкие, нитевидные и глубоко залегающие вены, и ее обычно исколют вокруг, пока попадут, куда нужно. Она выглядела так, что с меня постепенно стало сходить напряжение, глаза светлые, улыбалась в четверть рта; палата была на двоих, с ее соседкой я уже поздоровался, очень любезная пожилая дама, и сел рядом. Я всегда ее держал за руку, я думал, что так поддерживаю ее, но, возможно, это она поддерживала меня, рука была теплой и мягкой, иногда она выдергивала ее, когда надо было перевернуться или привстать, но потом отдавала опять.
Первые два дня после операции были очень хорошими. Единственное, опухли ноги и руки, вернее, ноги стали опухать еще во время химотерапии, что произошло, почему они превратились в такие надутые бутылочки? Плохо отходила жидкость. А теперь опухли и руки. Я указал одной из медсестер, она сказала, что они все видят и пытаются с этим справиться. Первый день, по крайней мере, пока я был у Нюши, кормление через зонд не начинали, должно было зажить после операции, которая была лапароскопической. Танька мне показала исподтишка, когда никого не было, из брюха тянулся какой-то красный резиновый шнур, ради него и все мучения. Но питание она пока получала только через вену, то, что обычно дают через капельницы, физраствор и глюкозу.
Я не могу сказать, что все напряжение спало, но вот эти первые два дня, меня что-то согревало, робкая надежда в виде компресса легла на место, откуда исходила тревога, и я не упокоился, конечно, но ощущал, что для паники нет никаких причин. Формально приемные часы были с 11 утра до 8 вечера, около 8 я и уехал, моя машина стояла в одном из больничных гаражей, где каждый час стоил прилично, но за весь день выходило 18-20 долларов, все две недели я эту сумму и платил. Я позвонил ей сразу, как только выехал на Storrowdrive, все было в порядке, Нюшка отвечала с улыбкой, просила быть осторожней, потому что у меня есть одна особенность, чем более я устаю и нервничаю, тем быстрее езжу, возможно так пытаясь бороться с напряжением. Я был не спокоен, конечно, но ее настроение и состояние действовали на меня как транквилизатор.
Вечером и утром мы переписывались, чувствовала Нюшка себя прилично, сказала, что ближе к ночи уже подключили питание через зонд, пока на очень небольшой скорости, но периодически скорость увеличивают. Сказала, что заходил ее хирург, посмотрел на шов, на то, как она переносит кормление через зонд, сказал, что все хорошо.
На утро я приехал на час раньше разрешенного времени, но меня пустили, и я весь день пробыл у нее, не то, чтобы оттаивая, но ощущая себя на своем месте, Танька была рядом, все вроде как шло по плану, причин волноваться не было, хотя я все равно волновался, но в рамках, как море в берегах в детской игре: море волнуется – раз.
Утром третьего дня я получил от Таньки месседж, мол, не волнуйся, все хорошо, руки уже почти не опухшие, ноги все так же бутылочки, но не все сразу. И приписала: это я специально, чтобы ты не беспокоился, ведь это хорошая новость, да, тебе она нравится? Мы еще пошутили, и я поехал. Дорога занимала до получаса, но при подъезде к госпиталю часто начинались пробки, это был центр города, множество развязок и въездов-выездов, и иногда на последнюю пару миль приходилось тратить времени больше, чем на всю предыдущую дорогу.
Когда я вошел в Танькину палату, то сразу понял, что-то случилось. Лицо было напряженным, безжизненным, глаза мутными, она мне даже не улыбнулась, пожаловалась на газы и сказала, что у нее вдруг образовался понос, ее уже несколько раз водили в туалет, потом мыли, переодевали, но понос почему-то не уменьшает давления газов, брюхо растет, будто я беременная.
Что случилось за те тридцать-сорок минут, пока я ехал, ведь она только что-то шутила и успокаивала меня, а сейчас будто ее накрыла какая-то серая давящая волна, на лице была подавляемая мука, и это не проходило, а наоборот нарастало.
Еще вчера позвонил Алеша и сказал, что у него конференция в Бостоне, и он сегодня приедет. С утра еще из поезда он позвонил, спросил адрес госпиталя, сказал, что сразу с вокзала поедет к нам, я рассказал ему, что буквально за несколько утренних часов маме стало намного хуже, непонятно, что происходит. К тому моменту как Алеша появился в Танькиной палате ее состояние еще ухудшилось, она ему даже не улыбнулась, так, кивнула, я показал на живот, который вырос раза в два, она периодически просилась в туалет, но ничего не выходило, газы или что-то еще ее переполняли даже на фоне продолжающегося поноса.
Мы несколько раз просили, чтобы ее посмотрел доктор, потому что пока вокруг суетились медсестры, пару раз – старшая медсестра, и тут начала происходить одна вещь, природы которой я не понимал и не понимаю. Танька стала настоятельно просить покурить, ведь она уже трое суток не курила, однако ей поставили такой никотиновый пластырь, который добавлял в кровь никотин, но ее желание покурить было каким-то новым, не вполне разумным и очень нетерпеливым. Она просила меня отвезти ее куда-то, в какой-нибудь закуток, на какой-нибудь балкон, к окну, чтобы она могла сделать пару затяжек, и никакие объяснения, что это невозможно, что она под десятком капельниц, не производили впечатление. Острое желание курить не ослабевало. Забегая вперед, скажу, что это было предвестием надвигающегося кризиса, за оставшиеся ей полтора месяца, такие неодолимые желания срочно покурить случились три раза. После второго у нее случилась остановка сердца и клиническая смерть. После третьего она умерла.
Что это было? Как острое желание курить было связано с кризисом ее организма, я не знаю и, наверное, уже не узнаю.
Тем временем ее состояние ухудшалось на глазах, вместо живота был какой-то шар или подушка, которую подкладывают актрисам, изображающим беременность на последнем сроке, ей даже сначала уменьшили скорость кормления через зонд, а потом вообще отключили на какое-то время. И персоналу было понятно, что ухудшение ее состояния было связано с кормлением через зонд, организм не воспринимал это питание, но что было делать, они не знали.
Наконец-то пришел один из ассистентов нашего хирурга, он пытался поговорить с Танькой, но у нее на фоне этого отравления начались не то, чтобы глюки, но легкая неадекватность, доктор же говорил, что не видит никаких ухудшений, что она и вчера выглядела примерно так же. И все наши объяснения, что это далеко не так, что ее состояние катастрофически изменилось и продолжает ухудшаться, не производили впечатления, хотя не увидеть этот раздувшийся живот, постаревшее на двадцать лет лицо с полностью расслабленными лицевыми мышцами, было затруднительно. Мы просили, чтобы позвали ее хирурга, доктор, как первый, так и другие, которые периодически начали появляться, твердили, что не видят серьезных ухудшений, а хирург в курсе происходящего. Возможно, это было связано с имодиумом, это стандартное американское средство от поноса, который у нее открылся с утра, а имодиум закупорил организм, но наша Танька просто уплывала, она как бы проваливалась в короткое забытье с безвольным лицом, а потом возвращалась, но не до конца, не полностью.
Все это продолжалось до самого вечера, когда вдруг появился Танькин хирург с кучей ассистентов, вместе с ними в палату начали просачиваться другие, все больше и больше, словно массовка, получившая сигнал; не один врач, а буквально десятки, один за другим, превращаясь в толпу; это было похоже на приход полководца в окружении свиты, генерального штаба, адъютантов, курьеров, вестовых. Вокруг Нюшиной постели стояло уже человек тридцать, если не больше, какие-то люди, возможно, студенты, стояли плотной стеной в коридоре возле палаты. Нюшка отвечала плохо, порой искала глазами меня или Алешу, чтобы помогли, это был известный уже по папе confused, но я видел, что хирург пытается понять изменившуюся ситуацию. Начался мозговой штурм. Каждый из врачей, прежде всего, хотел пощупать ее живот. Ей задирали халатик, обнажая несчастную грудь, исколотые иглами и синие от кровоподтеков руки, проткнутые во многих местах иглами от капельниц, живот, из которого торчали уродливые красные шнуры, лобок, который был покрыт почему-то совершенно белыми волосами, хотя она, как природная блондинка, в этом месте имела светло-бежевые или светло-коричневые волосы. И то, что она, человек болезненной стеснительности, ни на что уже не обращала внимания, говорило о том, насколько ей плохо и уже все равно.
Я смотрел на ее тело, которое когда-то принадлежало мне, а теперь было выставлено на всеобщее обозрение, и в нем не было ничего эротического, но это было тело, мне настолько дорогое, родное и близкое, хотя какое-то уже другое и жалкое, что я подумал, не воспринимаю ли я ее как свою дочь? Нет, это была моя Нюшка, моя школьная подружка, моя многолетняя любовница, в состоянии страшного мучения и напряжения, и я смотрел на эти белые, белесые, скорее всего, седые волосы лобка (возможно, это влияние радиации, мелькнуло у меня), и ощущал невероятное сочетание жалости и нежности, не тяжести и нежности, хотя и тяжести, и жалости, и нежности. И матери их — невыносимой боли. Моя девочка, моя маленькая девочка страдала, и ей не знали, как помочь.
Решили отсасывать жидкость из живота через нос, притащили переносной рентген, сделали снимок, привезли электронасос, нас с Алешей, через которого хирург предпочитал что-то сообщать, давно оттеснили. Вокруг Танькиной постели в несколько слоев, как бинты вокруг рванной раны, стояли врачи разной специализации, ассистенты, медсестры, студенты, ловящие на лету слова мэтров; я иногда пробирался через эту толпу, чтобы взять хоть на мгновение мою девочку за руку, что-то ей ободряющее шепнуть. Но она почти не реагировала, ей было так плохо, что все лишнее как балласт она сбрасывала за борт, инстинктивно освобождаясь от факультативной тяжести. И при этом все равно ни на секунду не впадая в панику или отчаянье, она не все понимала, что происходило, но она понимала и пока еще верила, что вокруг нее люди, которые знают, как ей помочь.
Ей засунули через нос какую-то трубку и начали насосом откачивать черно-коричневую жидкость из брюха, она с хлюпаньем заполняла прозрачный большой стакан, который пародически опустошали. Танькин хирург сказал Алеше, что пока по неизвестным причинам питание через зонд не усваивается кишечником, что они отсосут всю жидкость, сделают еще рентген, и, если не будет улучшения, проведут еще одну операцию, уже полостную, чтобы посмотреть, не сделали ли они ошибок, не повредили что-то либо во время предыдущей операции. Звучало немного безумно, делать еще одну операцию еле живому человеку, чтобы убедиться, что на предыдущей не было сделано ошибок? Каких? Повредили какой-то орган, забыли в животе зажим, все это показал бы рентген, а тем более кетскен, хотя последнему помешали бы газы и последствия операции. Но нас ставили в известность, в этот момент мне еще казалось, что они видят и понимают то, чего не понимаю я. Хотя разгадка была очевидна.
Жидкость откачали, ей стало легче, сделали еще раз рентген, еще какое-то время посовещались, и решили делать операцию, чтобы убедиться в отсутствии ошибок и внутреннего кровотечения. Нам сказали, что операция не будет быстрой, что после нее она будет спать в течение, по крайней мере дня, и я, мы, можем или остаться, или приехать утром, но говорить она даже завтра еще не сможет Я опять прорвался к моей девочке, я просил ее потерпеть, уверял, что врачи пытаются ей помочь, она была совсем без сил и эмоций, но еще не сказала, как скажет потом: я, кажется, разочаровалась в американской медицине.
Нюшка лежала в палате интенсивной терапии в окружении врачей и сестер, лицо выражало муку и напряжение, она задыхалась, периодически дышала через кислородную маску, на мое появление ответила только глазами, на большее не было сил. А когда маску на время сняли и я, обняв ее, успел спросить: как ты? Она ответила: я обкакалась, я хочу переодеться, я чувствую этот запах, мне неловко. Я тут же сказал об этом медперсоналу, они махнули рукой: последняя из проблем, как только восстановятся показатели, ее переоденут. Их беспокоило очень высокое кровяное давление, отравление и недостаток кислорода в крови.
Как я понял, случился аллергический шок, за несколько секунд до него, она попросилась в туалет, пошла туда вместе с капельницей с последней порцией химии на стойке, но пошла почему-то с переводчицей, симпатичной армянкой из Баку, она часто была с Танькой во время важных разговоров. И в туалете, не дойдя до горшка, Нюша начала терять сознание, падать, переводчица подхватила ее в последний момент и закричала. Это случилось за 5-10 минут до конца сеанса химеотерапии, и объясняли это аллергической реакций, не на эту порции химии, а на накопленную химию в организме. Мол, такие вещи случаются крайне редко, но случаются, и сейчас самое главное стабилизировать работу сердца и дыхание.
Танька, без кислородной маски, хватая воздух открытым ртом, лицо как-то странно опухло, отекло и лоснилось, твердила свое, мне неудобно, мне стыдно, я хочу переодеться.
Это был, возможно, предпоследний сеанс химеотерапии, должен был быть еще один, максимум два. Но было понятно, что теперь химию либо отменят, либо уберут из нее тот препарат, который и вызвал аллергический шок.
Мы провели в палате интенсивной терапии несколько часов, постепенно стабилизировалось дыхание, опустилось кровяное давление, ее помыли и переодели, я сидел рядом, держал ее за руку, что-то обсуждали.
Хорошо, что моя машина стояла почти прямо напротив дверей, когда ее решились отпустить домой, то посадили в кресло-каталку и довезли до машины; у Таньки тело слушалось плохо, ее пошатывало, но ничего, забралась на сидение; мы получили рекомендации, телефон, по которому можно звонить в любое время (я думал, это какой-то специальный телефон вроде тревожной кнопки, а это был просто коммутатор онкологического центра). Я не помню, попросилась ли Танька покурить, когда мы подъехали к дому, возможно, сразу пошли к лифту, вот и дома.
Дело было не только в аллергическом шоке, ее организм с трудом выдерживал все эти испытания. Ничего из того, что обещал радиолог, не произошло. Опухоль не уменьшалась, по крайней мере, с глотанием становилось все хуже и хуже. Никакие обезболивающие не помогали. Порой она начинала утром есть свой йогурт, съедала ложку или даже пол чайной ложки, останавливалась, а потом вечером или в течение дня доедала его или не доедала. И это была вся пища за день.
Я не помню, когда я, дождавшись ее относительно приличного состояния, сказал, девочка моя, давай уйдем вместе, я не говорю сейчас, я просто не хочу и не смогу жить без тебя, пока есть силы, подумай. Она посмотрела на меня с оттенком удивления: по-моему, рано об этом думать, еще есть шансы. Она верила в это до своего последнего вздоха. Я кивнул головой. У меня не было ничего продумано, я не знал, как можно уйти наиболее безболезненно, но мне это представлялось несложной задачей, которую лучше решать, пока были силы. Больше мы на это тему не говорили, когда Танька окажется в больнице, это станет уже практически невозможным. Поздно. Да и настаивать я не мог, я должен был ее поддерживать каждое мгновение.
Я не знаю, как и когда я осознал, что нахожусь в полной зависимости от своей Нюшки. Ведь я всю жизнь делал одно и то же. А почти целый день писал, работал, читал или вместе с ней смотрел на YouTube разные новости и интервью, надо же получать информацию; а вся остальная жизнь была присоединена ко мне через ниппель, которым моя Танька и служила. Весь остальной мир, который я считал как бы дополнением к своей работе, существовал, потому что Танька его подключала ко мне. Не знаю, как кислородный баллон или, напротив, как что-то мне отчасти лишнее и враждебное, но вся жизнь существовала благодаря ее присутствию и существованию. И когда вместе с ее болезнью я понял, что могу остаться один, как я мгновенно ощутил всю свою уязвимость, всю зависимость от той, кого я знал более полувека. С наших подростковых пятнадцати лет. С нашей тридцатки. Если исчезнет она, то вместе с ней исчезает все то, что не я, потому что весь этот мир только с ней и связан. Это было следствием моего образа жизни, моего нежелания тратить время и силы на непродуктивное общение. То есть я полагал, что сначала существует моя интеллектуальная работа, которая не отпускала меня ни на минуту, а потом уже тот мир вокруг, который отчасти мешал и отчасти помогал мне, но был внешним. Но только я представил, что нет Таньки и нет всего того, с чем я был связан через пуповину наших отношений, как я превращался в ноль, пустоту и безысходность, в которой ни жить, ни существовать было невозможно.
Почему я этого не видел раньше? Потому что к живому нельзя относится как мертвому, пока живой существует, он работает таким полупроводником, через который все поступает как в поилке для животного и живого. Его нельзя или очень трудно ценить за то, что он просто есть, потому что пока человек жив, существует сначала он, а потом все остальное. И только когда вся схема начинает шататься и разрушаться, появляется понимание истинной цены того, что как бы просто рутина, которую по идее может выполнить любой другой. Да, готовить, убирать, делать все эти мало ценимые женские дела – не велика задача, но присовокуплять к тебе всю жизнь без тебя – это незаменимо и уникально. И я понял, что без нее не выживу. Но ничего поделать уже было нельзя.
Наступил последний и очень короткий период нашей как бы нормальной жизни вместе. Потом будет одна больница, с очень мучительным опытом, потом короткое чуть более недели пребывание дома, когда она будет в очень плохом состоянии. И затем опять и уже навсегда больница.
Почти каждый день, если мы не приводили его в онкоцентре, мы спускались вниз подышать воздухом, а Танька покурить; с одной из сторон дома была устроена такая летняя площадка для барбекю и отдыха. Гриль на газе для жарки мяса и овощей, несколько больших зонтов, столы и кресла. Мы сидели напротив друг друга, просто дышали воздухом или разговаривали. У меня нет фотографий этого периода, я просто перестал снимать, так как все теряло смысл, кроме самых простых вещей. Поэтому покажу фотографию самого места и Таньки, но еще весеннюю.
Иногда ближайшая дверь, а у нашего дома по двери с каждой из четырех сторон, открывалась, и кто-то из соседей выходил, мы здоровались, обменивались парой фраз; подчас это был наш сосед по нижнему этажу, моложавый, подтянутый. Когда он только к нам переехал, мы прозвали его республиканцем и ветераном, потому что он повесил огромный американский флаг себе на стену в гостиной, и этот флаг был виден издалека, если он не опускал жалюзи на своем окне. Все государственные атрибуты любят именно республиканцы, это мы уже выучили. К нему никто никогда не приезжал. Ни женщины, ни ребенка. Мы ничего о нем не знали. Он выходил из дома и шел гулять; первые годы после его переезда, а мы в тот момент жили через стену, у него была собака, очаровательный спаниель, который скулил не переставая, оставаясь в одиночестве. Потом и собаки не стало.
Однажды, после последних выборов (мы голосовали по почте), он поздоровался, уже вроде собрался уходить, потом развернулся как-то неловко, подошел к нам и, явно волнуясь и досадуя на себя, спросил: вы за кого голосовали, если не хотите, не отвечайте. Мы были русские ребята, мы режем правду-матку всегда и везде, поэтому я сказал: не за Трампа, конечно. Он чуть не заплакал от счастья, обнял меня, спасибо, спасибо большое. И пошел куда-то вдоль дома, продолжая качать головой.
Почему его так обрадовало, что мы не голосовали за Трампа, было не вполне понятно, в нашем штате, как почти везде в Новой Англии за республиканцев голосуют во много раз меньше, чем за демократов. И наши голоса не имели никакого значения, при таком преимуществе отряд все равно не заметит потерю бойца.
Но я рассказываю о нем не поэтому. Мы много раз сидели в этих креслах, окруженные зеленью, и наш ветеран, республиканец, который оказался не республиканцем, проходил мимо нас, отправляясь на ежедневную прогулку. Я смотрел на него с пониманием и ужасом, я уже давно представил, во что превратится моя жизнь, если я останусь один. В ноль одиночества, пустоты и безвыходности. Я не смогу гулять там, где мы гуляли вдвоем. Я не смогу смотреть на то, на что мы смотрели вместе. Я не смогу ничего один. И поэтому он представал таким пророчеством будущего, которое предупреждало о том, что меня ждет.
Химиотерапию тем временем прервали всего на один день, потом опять восстановили, убрав тот компонент, который привел к аллергическому шоку; радиотерапия продолжалась без перерыва; Танька почти ничего не ела, она похудела, но не так, чтобы одна кожа и кости, они за весом внимательно следили, это был важный показатель ее состояния, но вес колебался от 51 до 53 килограммов при условии, что на начало болезни был 55-56.
И мы неминуемо стали обсуждать установку зонда. До ее операции было меньше месяца, но ведь надо силы, чтобы ее пережить. И я на свою голову стал ее уговаривать, не зная, что зонд ее и доконает. Но на самом деле выхода не было. Даже если бы мы продержались до операции, при ее проведении зонд ставят все равно, потому что пока идет послеоперационное заживление, питаться нормально невозможно. И значит, зонд все равно бы появился, как и остальные последствия.
Танька, еще подумав, согласилась, выхода уже не было; позвонила хирургу, ей назначали день и час, когда надо будет приехать в больницу. Больница – Massachusetts General Hospital — была именитая, лучшая в Бостоне, одна из лучших в Америке, четвертое или пятое место в мире, раньше помнил, но искать сейчас этот рейтинг не хочу, больница принесла нам несчастье.
Одновременно совпало вот что. Мой показатель рака – я сдавал кровь каждые три месяца — давал приемлемые результаты, но уже довольно давно появились сильные боли в суставах ног и рук, особенно по ночам. И вдруг стала сильно зудеть и чесаться правая ладонь. К деньгам, шутила Танька. В промежутках между ее процедурами я съездил к своему хирургу, потом к дерматологу. И они как сговорились, так как вы – онкобольной, то, прежде всего, надо отбросить подозрения, что это метастазы. Позвоните своему онкологу, пусть сделает кетскен. Если это не метастазы, будем думать. Записался я и к ревматологу, записался давно, за пару месяцев, но как часто бывает, день и даже час приема практически совпали с днем и часом, назначенным Таньке для приезда в MGH. Более того, видео визит к онкологу был тоже в этот же день, только после того часа, на который ориентировочно была назначена Танькина процедура.
А еще за три дня до операции по установке зонда у Таньки был день рождения. Она так любила этот день, ей нравились поздравления, праздничная суета, легально быть в центре внимания. Она всегда отчитывалась, кто поздравил, кто позвонил, кто написал, не забыл, вот даже mail.ru поздравил. И Госуслуги. И Фаечка. Полгода назад, на обратном пути из Барселоны в duty free мы купили бутылку недешевого односолодового виски, намереваясь выпить его на мой день рождения в июне. Но так как уже были проблемы с глотанием, страшно болела спина и вообще не до праздника, то решили открыть бутылку на ее день рождения в ноябре. Наступил этот день, но она не могла ни есть, ни пить, я накупил ей цветов в Trader Joe’s, букеты прислал Алеша, кузина Вика из Род Айленда, бутылка стояла на обеденном столе в окружении не еды, а ваз с цветами. Нюшка посмотрела на нее и сказала, давай откроем ее, когда я выздоровею, хорошо? Конечно, милая, обязательно откроем. Ты же самая сильная, ты всех победишь. Врать родному человеку нелегко и неприятно, но и говорить правду жестоко.
Мы приехали в больницу немного раньше назначенного часа, чтобы я успел на прием к ревматологу, потому что он был в другой больнице, в другом районе; довел Таньку до входа в госпиталь, она шла сама, как всегда спокойная, нарядная, с шелковым шарфиком на шее, даже перед входом взяла у меня сумку с необходимыми вещами, телефоном, айпэдом, зарядными устройствами. Я ее поцеловал на прощание, пожелал ни пуха, ни пера, сказал, что я буду рядом, когда она отойдет от наркоза. И буду с тобой все время, она кивнула и пошла.
Больше своими ногами без поддержки или опоры она ходить не будет. А я повернулся и побежал к машине.
Я не помню, когда разбилось зеркало. Кажется, после возвращения из Европы, но, может быть, и до. Зеркало висело на двери в мою комнату, оно было огромное, размером в дверь, без рамок, и висело на пластиковых зажимах. Один или пара из них, лопнув от времени, превратились просто в упоры. Но я трогал, пытался шатать зеркало, оно висело, казалось, прочно, но в какой-то момент я резко попытался закрыть дверь, и просто от движения воздуха зеркало рухнуло, мгновенно рассыпавшись на множество осколков.
Мы вроде как были не суеверны, но предчувствие или его знак ощутили; Танька меня утишала, вместе со мной убирая осколки. Но раз я заговорил о суевериях, то у нас было принято два ритуала, как во многих российских семьях: мы присаживались перед дальней дорогой на секунду-другую и с оттенком шутки говорили «ни пуха, ни пера», когда кто-то шел на важное испытание.
Мы приехали с Танькой в ее больницу Newton Wellesley Hospital для прохождения эндоскопии, отметились, нас отвели в палату, выдали ей стандартный халатик; потом сидели, о чем-то разговаривали. Танька чувствовала себя спокойно и уверенно, я пытался соответствовать. Ее позвали не то, что неожиданно, но подошла медсестра, Танька быстро встала, и я не успел сказать «ни пуха, ни пера»; Танька, что-то энергично говоря медсестре, пошла за ней, не обернувшись ни разу на меня. Я смотрел на ее чуть сгорбленную на фоне болей спину и хоть кричи на всю больницу, но я не закричал, не побежал следом, но душа упала, и я вспомнил о зеркале. Тут же попытался себя высмеять, успокоить, какие-то глупые приметы, глупые ритуалы, но Танька уже скрылась за углом, и я остался ждать.
Сама процедура, кажется, была недолгой; Танька вернулась, мы сидели в той же палате, где она переодевалась, кстати, никогда не забывая попросить меня выйти, ей не нравилось, если я видел ее переодевания. А потом сидели и ждали. У меня было тяжело на душе, она же была сама невозмутимость. А потом пришел гастроэнтеролог в сопровождении еще двух ассистентов и сказал, что они обнаружили опухоль с подозрением на рак пищевода, что теперь нужно срочно делать ketsken (по-русски – компьютерная томография), дабы точнее во всем разобраться и разработать стратегию лечения. Танька недоверчиво и немного удивленно переспросила: это не грыжа, не грыжа пищеводного отверстия диафрагмы? Она была уверена в этом и уверенность диктовал ей природный оптимизм. Да, грыжа есть, но не она дает проблемы при глотании, и не она представляет опасность.
Нюшка слушала все разъяснения спокойно, хотя какие-то остатки от гримасы остаточного и не полностью погасшего изумления еще присутствовали в мимике лица. Тут же, на ресепшн, начали назначать кетскен, сразу не получилось, но буквально на следующий день позвонили и сказали дату (на этой же неделе) и место, где-то в Южном Бостоне. Теперь все завертелось, теперь все делали очень быстро. Почти сразу назначили встречу с врачами онкологами из местного центра, но им нужны были результаты кетскена.
О реакциях Таньки говорить нечего, они не изменились, и практически не менялись на протяжении последующих четырех месяцев; два микроскопических эпизода даже не слабости, а какой-то тени ее, я заметил за это время, и, когда прийдет пора, опишу их. Иногда чуть больше сердилась, нервничала и раздражалась на меня. А так – полное хладнокровие, ни жалоб, ни сетований, ни упрека. Кому упрека? – не знаю, судьбе, обстоятельствам, самой себе или мне: их не было.
С утра, в день компьютерной томографии, раздался звонок из того медицинского центра, где кетскен и был назначен, и Таньке сообщили, что страховка не покрывает исследование, и кетскен отменяется. Мы переглянулись, опять сбой механизма. Но через пару часов еще один звонок: проблема с медстраховкой улажена, если мы можем прямо сейчас, они нас ждут. И мы поехали.
Когда ее повели на кетскен, я спросил, сколько времени это может занять, сказали: от силы часа полтора и посоветовали сходить в расположенный рядом MarketBasket или, если не путаю, HomeDepot (строительные товары).
Я пошел в MarketBasket, он оказался больше, чем те, что размещались ближе от нашего дома, сначала стал искать протертые смеси для Таньки, она уже согласилась перейти на эти смеси, но почему-то не хотела сама их готовить в миксере, ее давняя нелюбовь к электроприборам на кухне. И вдруг после того, как взял на пробу несколько разных смесей с авокадо и сыром, сыром и яйцом, кажется, первый раз в жизни купил кока-колу без сахара. Я попробовал ее на обратном пути, и убедился, что вкус очень знакомый и дешевый, как и у той пепси-колы, которую я пробовал в России в начале перестройки. Зачем я ее купил, не знаю.
Танька вернулась еще быстрее, чем ожидалась, ей сказали, что результаты будут у ее врачей, она может позвонить и узнать их, хотя что, собственно говоря, нового нам бы они сказали?
Мы поехали домой; образ жизни не изменился, мы ждали приема в онкоцентре, это было одно из крыльев той же больницы Newton Wellesley Hospital; мы уже знали, что должны будем поговорить с радиологом и химиотерапевтом. Оба оказались молодыми, до 40, китайцами, радиолог – китаец-китаец, а химик – китаец с европейскими чертами лица и очень хорошей репутацией, местный светила в своей отрасли. Таньке они понравились. Радиолог сказал, что понимает, что известие о раковой опухоли неприятно и травматично, но он со всей ответственностью заявляет после внимательного изучения результатов кетскена, что Танина болезнь излечима, и они ее излечат. Самое главное – метастаз нигде не обнаружено, опухоль большая, но ее характер и местоположение позволяют ее впоследствии удались и забыть о ней на долгое время. Не сомневаюсь, что он говорил искренне, и нам было приятно это слушать, но на самом деле мы уже были в ситуации врачебной ошибки или недостаточно глубоко проведенного исследования, но об этом не знали ни мы, ни врачи.
Было назначено определенное количество сеансов радиотерапии и химеотерапии, на вопрос, все ли понятно, Танька спросила, можно ли ожидать облегчения или напротив ухудшения ситуации с приемом пищи, радиолог сказал, что обычно после нескольких первых сеансов состояние улучшается, потому что опухоль под влиянием лечения уменьшается, съеживается, и пища проходит более безболезненно. А после завершения радио- и химотерапии будет назначена хирургическая операция, которая удалит остатки опухоли. На ее вопрос, а почему нельзя сразу удалить опухоль, а потом лечить, как это было 15 лет назад, Таньке ответили, что если резать сейчас, то опухоль может ответить метастазами, а когда она будет ослаблена лечением, то метастаз не будет. Был назначен предварительный визит к хирургу, здесь же в больнице, только в другом крыле, через пару недель. Зачем-то назначили еще один кетскен для более точного проведения радиотерапии. А также множество новых лекарств, в том числе обезболивающих, сначала это был морфин, потом оксикодон: ей советовали за какое-то время до приема пиши принимать наркотик, чтобы пища проходила легче. А если станет совсем невмоготу, они могут поставить специальный зонд для питания через него.
Танька была обычной, но столь обнадеживающие прогнозы добавили почти незаметного, отраженного света ее лицу, у таких нежно-железных людей подобные перемены практически незаметны, но, если чуть большие света, чуть более расслаблено лицо.
И покатились лечебные будни. Мы ездили в онкоцентр практически каждый день, для пациентов онкоцентра парковка была на половину меньше, плюс несколько бесплатных мест. Если мы приезжали с запасом, а нам было ехать минуты 4, самое долгое 5, то сначала ждали бесплатной парковки, а потом я отдавал ключи и машину парковщику, и мы шли вниз, делать радиацию, или наверх -химеотерапию; иногда одно после другого, плюс частые встречи с врачами и их ассистентами. Радиацию Нюша переносила легко, химию поначалу тоже, но больше уставала; я или уезжал поработать и приезжал забирать, либо оставался с ней, чтобы не мотаться туда и обратно, сидел в кресле, пока ей вливали в вену лечебную химию, и мы о чем-то говорили.
Подошел день встречи с хирургом, он тоже был светила, худой с внимательным острым взглядом, и почти сразу расположил к себе манерой резкой откровенности. Он нарисовал на доске план операции, надо будет удалять часть пищевода, часть желудка и часть кишечника, а потом соединять их новой схемой. Говорил только с Танькой, что всегда ей нравилось больше, чем если врачи обращались ко мне. И внимательно ее разглядывая, а она выглядела очень хорошо, вдруг он сказал, что будь его воля, он бы оперировал только русских женщин, потому что они – увы, не помню, весь комплимент, но смысл понятен. Некрасовские мотивы. И меня вдруг что-то укололо, он был такой же симпатичный, как мой хирург-онколог, когда мы увидели его первый раз, какая-то похожая печать обаяния и мальчишества, и я, помня все последствия, вдруг испугался, очень испугался, но не стал ничего говорить Таньке.
Он говорил, что уверен в положительном результате, и что она через месяцев шесть – так долго, удивилась Танька – будет есть нормально и без ограничений. А самый последний (или один из последних) вопрос был: как Танька сама оценивает свое здоровье, да, он видит, что 15 лет назад она перенесла рак, операцию, химию, но, если это отбросить, как она сама оценивает свое здоровье? Да вроде хорошее, бывает аллергия на холод, появляется насморк, но так почти ничем не болела, вроде как все ничего.
Хирург был уже почти нашим другом, как любой, кто в трудный момент обещает светлое будущее. Еще он спросил, насколько больно ей глотать, поговорили об этом, и он опять сказал, что, если проблемы с приемом пищи будут продолжаться, он советует, не откладывая, поставить зонд и питаться через него, это не очень сложная операция. Она амбулаторная, спросил я, представляя, что это, типа, вроде эндоскопии, зонд, через который можно заливать ту же самую пищу? Нет, все-таки это операция, и ее нужно будет делать в другом госпитале, более для этого приспособленном.
Мы расстались на позитивной эмоциональной ноте, если не считать моего мгновенного олицетворения Таниного хирурга с моим, который был таким же ласковым и уверенным, а потом, когда все пошло наперекосяк, просто исчез. Но мало ли какие подозрения и сближения возникают в подобные моменты стресса.
Тем временем сеансы радио- и химеотерапии шли своим чередом. В один из дней я привез Таньку на сдвоенный сеанс сначала одна терапия, потом вторая, уехал домой, а когда пришло время, поехал забирать свою Нюшку. Мы переписывались всю дорогу, последнее, что я успел ей сообщить, что уже подъехал, жду, не освободится ли место бесплатной парковки, если не освободится в течение пяти минут, отдам машину и пойду к ней. Она мне написала, не торопись, минимум десять минут у тебя есть; я-таки дождался бесплатного места, побежал к ней.
Увидел при входе на отделение несколько врачей или сестер, что-то оживленно обсуждающих, я бодро спросил, я муж Тани Берг, как ее найти? Вдруг все лица сразу поблекли, и одна из врачей сказала: вы не волнуйтесь, сейчас уже почти все нормально, но Тане вдруг стало плохо, она почти потеряла сознание, и сейчас находится в отделении Интенсивной терапии (по-русски — в реанимации). Я вас провожу. Но я ведь только несколько минут назад с ней переписывался и все было в порядке? Когда же это случилось? Только что. Пойдёмте, она недалеко, не волнуйтесь, там был действительно тяжелый момент, но сейчас все почти стабилизировалось. Она зачем-то взяла меня под руку, и мы пошли, и я буквально на шестом или седьмом шаге споткнулся и чуть не упал, она меня поддержала. С вами все хорошо? Голова не кружится? Не волнуйтесь, все будет нормально; и мы пошли дальше.
