Главная » Архивы для M Berg

Гусарская баллада

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

© Дело, 2008

Оригинал текста: http://www.idelo.ru/508/11.html

Прочитав указ президента Путина, разрешающий несовершеннолетним девочкам учиться в суворовских, нахимовских и других училищах, готовящих к поступлению в военные институты и академии, я сразу вспомнил Веню Йофе. Это был один их самых умных и проницательных людей, которых я встречал. Он писал и говорил негромко, но точнее и беспощаднее остальных, недаром был сидельцем еще в советские времена, в середине 60-х прошлого века попав в тюрьму по знаменитому делу «Технологического института».
Я очень хорошо представляю, как бы он усмехнулся и покачал головой, увидев указ Путина, потому что предсказал многое из того, что происходило и происходит сегодня, в том числе неминуемое появление женщин с ружьем на российских просторах. Нет, дело не в сальных предположениях, зачем бабы на самом деле так стремятся попасть в казарму; не в сочувствии российскому командованию, которому еще придется решать непростые проблемы, возникающие при появлении женщин офицеров. И не в жалких попытках реформировать отсталую российскую армию за счет вечного огнеупорного русского ресурса, который, как известно, и в горящую избу, и коня на скаку.
Вопрос в неизбежных последствиях глобальной трансформации человечества, возникшей на путях либерализации. Или иначе – в расширении аудитории, имеющей главные человеческие права. Расширении прежде всего за счет тех, кто от этих прав был отлучен на протяжении предшествующих веков, а теперь в рамках идущего процесса глобализации эти права завоевывает. А главное человеческое право, на которое указывал Иофе, было не слюнявое право жить, или, там, право говорить, или, как уверяли в совке, право работать, а, конечно, право убивать. Именно это право в традиционных обществах было закреплено за взрослыми мужчинами, прошедшими определенный ценз, который определялся по-разному, но в нашем контексте может быть сформулирован, как право быть полноценным гражданином и служить в армии.
Все остальные права на самом деле вытекают из права убивать – легитимно носить оружие и применять его в рамках разрешенных процедур, которыми в частности является война, защита других смежных прав (скажем, семьи и собственности) и приведение в исполнение тех или иных приговоров разных юридических инстанций.
Именно поэтому в рамках процесса глобализации и эмансипации тех, кто был репрессирован в правах на протяжении предшествующих тысячелетий, идет непрерывное размывание границы, отделяющей обладателей прав на легитимное убийство ото всех остальных. А у этой границы три измерения – половая, возрастная и социальная.
Поэтому, скажем, арабы в Израиле, где, несмотря на расу, можно избираться в парламент, но служить в армии разрешено только евреям, борются за право легитимно носить оружие и форму, то есть убивать. По той же причине подростки в той же Америке, чем дальше, тем больше берут в руки оружие и убивают. В принципе почти то же самое делают мальчики или девочки, когда суют в рот сигарету – они символически присваивают себе право быть взрослым. А то, что в Америке эта символическая конкуренция – убийство подростками сверстников и учителей – случается чаще, чем в других местах, говорит не о деградации общества, а о продвинутости Америки в процессе либерализации.
В этой же системе конкуренции со взрослыми мужчинами и появление женщин в армии, полиции, то есть в тех социальных институтах, которые имеют легитимное право на убийство. Женская эмансипация (как и эмансипация других репрессированных меньшинств) неизбежно проходит и преодолевает границы былых табу – право избирать и быть избранной (например, президентом Соединенных Штатов), равное с мужчинами право на профессию и образование (которого еще пятьдесят лет назад они были лишены), равная с мужчинами ответственность за сексуальные домогательства, и, конечно, право убивать.
Женщины служат в армии и полиции многих стран. То, что уходящий президент Путин, казалось бы яростно боровшийся за право России на суверенную демократию, одним из последних своих указов сделал указ, открывающий женщинам перспективу военной карьеры, символично. Он указывает на зависимость России от процессов глобализации, которую Россия всячески отрицает, но на самом деле находится в общей колее, покорная ее законам не меньше, чем все остальные.
Не имеет значения, в какой степени следование законам глобализации и соответствующей борьбе за равные права является сознательным. Мальчик, неловко закуривающий первую сигарету в присутствии девочек или сверстников, далеко не всегда отдает себе отчет, что таким образом вступает в беспощадную конкуренцию с небритыми и пахнущими ядреным потом взрослыми самцами за самую привлекательную нежную самку и одновременно за право убить неизвестного, которого, казалось бы, сознательно не идентифицирует как соперника, но символически этот неизвестный всегда соперник.
Россия – точно такой же подросток, который не имеет взрослых прав, но яростно претендует на них, уверяя скептиков, что уже созрел для зачатия и убийства. Ему резонно намекают, что он торопится. У женской и гражданской эмансипации остаются многие неснятые еще границы – вы еще выборы не сделали равными, вы еще женщину или еврея не избрали президентом, вы еще собственность не сделали легитимной, а уже туда же – право убивать. Рано, но все равно симптоматично.

Чудеса в решете

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

© Дело, 2008

Оригинал текста: http://www.idelo.ru/513/12.html
 

На прошлой неделе в Дэвис-центре Гарвардского университета с докладом «Русское экономическое чудо: приватизация электрической промышленности» выступил Леонид Гозман, соратник Анатолия Чубайса по РАО «ЕЭС России» и Союзу правых сил.
Хотя в названии доклада стоял вежливый вопрос (докладчику, очевидно, неудобно было говорить утвердительно о российских чудесах в академической среде Гарварда, ни в какие чудеса относительно России – даже с последующими разоблачениями – давно не верящей), старший советник Чубайса действительно попытался доказать аудитории, что нынешнее состояние РАО ЕЭС – это чудо. Более того, его окончательный вывод звучал примерно так: РАО ЕЭС – не просто уникальная российская компания, полностью свободная от коррупции, но ее создание не что иное, как воплощение либеральной идеи в жизнь.
Нет, конечно, докладчик не преминул дистанцироваться от современной российской политики, иронически обыграв рокировочку Путин-Медведев. И столь же мягко, интеллигентно отметил, что в России весьма распространены тоталитарные порядки. Однако если представить себе Россию в виде пирамиды, насквозь коррумпированной и тоталитарной в большинстве своих проявлений, то ее устойчивым бэкграундом, по мнению господина Гозмана, является самая что ни есть либеральная идея, то есть РАО «ЕЭС России».
Цифры были убедительны, сопровождающие материалы выразительны и понятны, манера докладчика оставалась мягкой и интеллигентной на протяжении всего рассказа. Как, впрочем, и во время ответов на вопросы. Они – вопросы – не были жесткими, чай, не Россия, чтобы хамить, но вполне содержательными. Наиболее интересным мне показался тот, в котором докладчику было продемонстрировано легкое, даже я сказал бы, легчайшее непонимание, как удалось приватизировать столь богатую и лакомую для многих часть российской промышленности без какой-либо коррупции. На что Леонид Гозман быстро ответил, что приватизации РАО «ЕЭС России» еще, по сути, не было, она еще предстоит, он же рассказывал о другом – о том, как захудалая отстающая отрасль была превращена в наиболее благополучную и преуспевающую в нашей мало благополучной и вполне даже воровской стране.
Однако понимая, что его слушают внимательно, вежливо и критично, докладчик просто вынужден был предположить, что та приватизация РАО «ЕЭС России», когда она начнется, вряд ли будет столь же либеральной, какой хотелось бы. То есть дал понять, что коррупция, право власти распределять лакомые куски по своему усмотрению, почти обязательно проявятся в будущем. И, следовательно, перспективы электроэнергетики не столь отчетливо лучезарны, как это демонстрировали графики и диаграммы.
А я почему-то сразу вспомнил известный призыв старшего товарища докладчика – Анатолия Чубайса построить в России либеральную империю. То есть страну, в которой будет самая что ни есть либеральная экономика, но при этом сама эта страна будет самой что ни есть настоящей Империей. Но как же так – разве такое возможно? По словам Леонида Гозмана – не только возможно, но решительно уже осуществлено, в той самой пирамиде.
В принципе схема была понятна и знакома. Точно так же российские выборы, нет, даже лучше – советские выборы можно было назвать демократическими и либеральными. Вообще какими угодно. Ведь дело, как известно, не в том, как голосовать, а как считать. Так, надо сказать, и любая ложь, дабы быть убедительной, отличается от правды не с начала до конца, а только в одном незаметном аспекте. Потому что если ложь будет ложью от начала до конца, она не будет воспринята как правда, и, следовательно, не будет принята с доверием теми, кому она обращена.
Иначе говоря, если господину Чубайсу действительно удалось создать очень преуспевающую и перспективную отрасль промышленности, сознательно очищенную от коррупции, как известно, понижающей ценность объекта, то только для того, чтобы власть имущие могли теперь распределить все куски пирога по своим карманам, как это было сделано раньше со всеми другими пирогами, потому что пирамида наша, как известно, сверху донизу…
Но это примерно то же самое, что отдавая в руки преступника пистолет, сделать паузу и громогласно заявить – внимание, глядите все, этот пистолет чист, из него никого не убили, из него вообще еще ни разу не стреляли. А то, что произойдет после того, как пистолет окажется в тех руках, которым предназначен, нас не касается. Это не наша сфера ответственности. Нам это неинтересно.
В принципе это напоминает известную в раннюю перестроечную пору статью Гавриила Попова об Административной Системе и нанимаемых ею либеральных советниках. Они, советники, и делают всю самую трудную, черную и кропотливую работу по подготовке реформ и проведению их, но ровно до тех пор, как плод не созреет. А как только плод созреет, то тут же надобность в либеральных советниках кончается. Их дело было в том, чтобы повысить покупательную стоимость объектов будущей приватизации и создать флер либерального тумана. То есть делать вид, что сражаются не с ветреными мельницами, а с жестоким и непримиримым противником. И все для того, чтобы совдеповские начальники разного уровня, и так владевшие страной де-факто при совке, получили бы ее в полную собственность де-юре после перестройки.
Чудеса. Белая и черная магия. Даже разоблачать уже ничего не надо.

Страсти по футболу

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

© Дело, 2008

Оригинал текста: http://www.idelo.ru/515/11.html

Футбольные страсти позволяют внимательнее взглянуть на состояние российской культуры.
Понятно, что в современном постиндустриальном обществе – спорт, как часть массовой культуры, позволяет решать две глобальные задачи: канализировать агрессию и дистанцироваться от реальности, с ее подчас неутешительными социальными итогами и грядущей смертью. Последнее, то есть развлечение (или – отвлечение) – общая для массовой культуры, в том числе религии, задача: вместо реальной жизни предложить ее улучшенный символический образец и хотя бы на время избавить человека от груза созерцания собственных неудач. Массовая культура – промежуток, передышка, столь необходимая особенно для тех, кому непрерывность собственной судьбы давно в тягость.
Однако именно спорт, особенно командный, позволяет зрителю дополнительно израсходовать запас скопившейся агрессии. Скопившейся из-за пропущенной в постиндустриальную эру большой войны, вечного канализатора агрессии – мирным субститутом которого и является спорт.
В этом смысле нет ничего удивительно, что игра между соперниками предстает в виде войны, что победа в том или ином командном виде спорта интерпретируется как победа в битве, а мастерство как сила и геройство. Благодаря своим символическим компонентам спортивное состязание помогает зрителю присваивать часть победы команды его страны (города, района, республики). Символическая война просто необходима, если война настоящая пропущена или отложена; но, конечно, символическая, спортивная война не отменяет войны реальной, а напротив очень часто предшествует ей, так как не в состоянии удовлетворить все агрессивные стремления, свойственные человеку. В этом смысле фанатские войны, откровенный национализм и яростный патриотизм футбольных болельщиков разных стран есть показатель того, кто и почему, прежде всего, становится зрителем символического сражения, кто интерпретирует его с наибольшей буквальностью, кому это необходимо.
То, что именно футбол во многих странах наиболее полно аккумулирует символику войны, сражения между нациями, культурами, конфессиями, есть следствие его популярности, как командной игры с наибольшим числом игроков. Это увеличенное число сражающихся с каждой стороны (по сравнению, скажем, с баскетболом или волейболом) весьма существенно. Символические роли – защитники, нападающие, довольно сложные структуры построения разных опорных линий, роль тренера, как полководца, важные статусные свойства границ – поля битвы, своего поля, и статус сакрального объекта, который должен быть сохранен от противника максимально полно (ворота с сеткой) – все это помогает символизации спортивного состязания как битвы. Не менее важны и правила, опять же напоминающие о воинской доблести, честного поединка, и судьи, с их божественным правом безошибочного и неотменяемого решения.
Идея символической интерпретации матча как сражения часто эксплуатируется болельщиком, но то, насколько полно он использует именно военную инструментализацию зрелища, зависит от степени его агрессивности. Или, что почти одно и то же, его неудовлетворенности. Более того, в большинстве стран и культур существует отчетливая корелляция между социальным и культурным статусом человека и уровнем символизации им зрелища. Закономерность естественная – чем ниже социальный и культурный статус болельщика, тем уровень символизации зрелища как войны выше. И наоборот. Наименьшей популярностью игровые виды спорта (да и вообще спорт) пользуется в академической среде, среде бизнеса и современного искусства, обладающих своими символическими играми, никак не менее увлекательными, но более сложными.
В этом смысле страсти по футболу в России выявляют особенности русской культуры и современной российской ситуации, очевидные и ранее, но получающие отчетливое подтверждение в отечественных откликах на победы российского футбола в Европе. Стремительная и тотальная символизация футбола, как формы принадлежности к мировой культуре и позиции в нем. То особенное положение, удаленное, периферийное, маргинальное, которое обеспечило русской культуре православие и его непопулярность, нераспространенность в мире, требует дополнительных механизмов подтверждения собственной состоятельности. Среди них наиболее востребованный — интерпретация физической силы, как духовного преимущества.
Не менее характерно, что военная символизация футбольных побед оказывается востребованными, в том числе, в форме уличных братаний не только социальными аутсайдерами, но и бизнес-элитой, и даже православными иерархами. Что подтверждает ряд очевидных предположений о растущей агрессивности российского общества, о малом наборе механизмов канализации агрессии, о чувстве ущербности и неуверенности, характерном в том числе для представителей политической и экономической элит. Здесь и нерешенные проблемы – отсутствие согласия в обществе относительно прошедшей приватизации, маргинальная дистанцированность от мира и Европы, блокирование таких распространенных форм канализации общественной энергии, как партийная борьба и вообще политика, и как следствие, комплекс национальной неполноценности. Все это обнаруживает проекция такой игры, как футбол, на российские реалии.

Свобода или жизнь

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

© Дело, 2008

Оригинал текста: http://www.idelo.ru/517/12.html

На фоне исчезающей в России свободы на страницах разных изданий (в том числе в «Деле») продолжают вспыхивать споры: а нужна ли вообще свобода в наших палестинах? Или при сильной руке власти, способной дать населению не только хлеба и зрелищ, но и приятное чувство, что Россию опять боятся, свобода лишь придуманное на Западе украшение, нам не подходящее?
Споры, в основном, касаются того, как может повлиять отсутствие политической свободы на развитие общества, как без реально конкурирующих партий правящий слой неизбежно вырождается, становится тотально коррумпированным и, следовательно, неспособным к принятию правильных решений. Однако на все упреки сторонники сильной руки традиционно отвечают, что Россия не созрела до полноценной свободы и демократии, мол, посмотрите на опросы общественного мнения, которые в очередной раз подтверждают правоту пушкинских слов о том, что правительство у нас единственный европеец (при азиатском и склонном к мракобесию народе), и, значит, только от правительства зависит – стать ли ему еще хуже.
Однако для оценки влияния отсутствия свободы на состояние общества, совершенно не обязательно заниматься прогнозированием будущего, можно взглянуть на определенные аспекты настоящего и прошлого, которые с большой долей убедительности продемонстрируют, как уменьшение такого вроде бы эфемерного понятия как свобода сказывается в реальной жизни.
Скажем, можно взять и проанализировать состояние искусства и культуры, для которых свобода, в том числе свобода творчества, есть вполне необходимое условие существования. Но как доказать, что артефакты свободного общества куда более значительны, чем произведения художников, измученных цензурой? Ведь на утверждение, что, кроме русских авангардистов, да еще пары имен новаторов, мировая культура прошлого века ничем русским не заинтересовалась, закричат такое, что дискуссия закончится, не начавшись.
Однако другая сфера – научная – вполне способна дать нам куда более полное и рельефное представление о влиянии свободы на общество. Как известно, тоталитарные и авторитарные режимы любят хвастаться своими достижениями, и путинско-медведьевская Россия с ее откровенно националистической и имперской пропагандой брызгала слюной по поводу любого достижения России в прошлом и настоящем, дабы доказать, что мы, суверенно подневольные, ничем не хуже можем катать мячики и шайбы, чем они, купающиеся в своей фальшивой и ненужной свободе.
Впрочем, есть темы, которые как советская, так и нынешняя пропаганда обходит далеко стороной, понимая, что ей здесь искать нечего. Это достижения науки, причем не в обычном наборе похвальбы с упоминанием народного кудесника Кулибина, изобретателя радио Попова или тестя Блока Менделеева, открывателя периодической таблицы элементов и водки. Есть относительно корректная (как и любая статистика) система подсчета, которая доступна любому читателю Википедии (кроме русской, русская Википедия хранит патриотическое молчание — и понятно почему). Я имею в виду такую форму оценки вклада разных стран в науку, как самые престижные в мире Нобелевские премии. Кстати говоря, объединяющие науку и литературу, то есть науку и один из видов культуры – центральный на тот момент, когда Нобелевская премии в начале прошлого века и создавалась.
Так вот вклад России, проживший прошлый век под советским колпаком, в эту копилку мировых достижений не просто мал, а унизительно ничтожен. Огромная страна, с громадным числом ученых и институтов, поддерживавшихся остро чувствующим конкуренцию государством, дала миру почти столько же лауреатов, сколько маленькая Италия, далекая Австралия и лесистая Канада, но меньше мизерной Швейцарии и почти столь же невеликой Швеции. То есть 22 лауреата. Это если считать всех, в том числе и таких эмигрантов, как Бунин, Бродский или Пригожин, таких диссидентов как Сахаров, и ученых досоветского времени Павлова и Мечникова. Если же их не считать, так как эмигранты и диссиденты представляют собой тех, кто между лояльностью родине и свободой уверенно выбирают свободу, то доля России в мировой науке становится совсем ничтожной – 12. Что в 25 раз меньше чем у свободолюбивых США, в 10 раз меньше, чем в стране чая и полония – Англии, как, впрочем, и в суровой Германии, в пять раз меньше, чем во Франции, и просто меньше, чем у таких малых стран Европы и Азии, как Голландия, Венгрия, Япония и Дания.
Если же подсчитать вклад России в современную науку и культуру в процентном отношении, то он окажется просто позорным – 2.3%. То есть если бы в 1917 году Россия как государство исчезла (а оно вообще-то и исчезло), то отряд все равно не заметил бы потери бойца. О том, что это именно влияние свободы, а не просто проявление национальной бездарности, говорит такой факт: еще более худшие результаты у еще одного гонителя свободы — Китая (5 лауреатов), а то, что китайцы – способные люди лишний раз доказывать не надо. Тем более что нация давно признана воображаемым сообществом, а само понятие используется исключительно в пропагандистских целях. Потому что биологически увидеть этнические отличия невозможно, а уровень развития нации – это только результат определенного социального и исторического опыта.
Так что мизерные 2 процента России в развитии мира, это просто отсутствие свободы. И все.

Д.А Пригов: поэт и гражданин

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

© Ежедневный журнал, 2008

Оригинал текста: http://www.ej.ru/?a=note&id=8244

В связи с прошедшей в Москве серьезной конференцией, посвященной первой годовщине со дня смерти Д.А. Пригова, поэта и художника-концептуалиста, мне захотелось рассказать о том, о чем на конференции не говорили. О политических взглядах Пригова, об его отношении к истории России и к сегодняшней ситуации.
Многие стороны политического, общественного мировоззрения Пригова легко вычитываются из его стихов, скульптур, перформансов. Это понимали еще в советское время кураторы неофициальной литературы от КГБ, в самом начале перестройки попытавшиеся упрятать его в психушку за расклейку по всему городу пародийных объявлений типа: «Товарищ, верь, взойдет она, звезда какого-то там счастья!» Или: «Помни, поэтом можешь ты не быть, а гражданином быть обязан!». Его тексты пародировали язык власти советской культуры, лишая ее силы и мощи, и за это его ненавидели многие советские писатели и поэты и, кстати, ненавидят до сих пор. Пригов не раз повторял, что советский концептуализм (в отличие от концептуализма западного, явившегося реакцией на перепроизводство товаров) явился реакцией на переизбыток советской идеологии. И эта идеология поэтом целенаправленно дезавуировалась. Впрочем, точно такой же деконструкции подвергались и добровольные помощники государства, например, православная церковь, неоднократная названная Приговым «Трижды краснознаменная, дважды ордена Ленина и Красного знамени».
После перестройки в этом смысле ничего не изменилось. Пригов был одним из тех, кто отчетливо понимал генетическую связь новой России со старой, понимал, что власть осталась в руках советской номенклатуры, притворившейся демократами и кооператорами для более успешной приватизации государственной собственности. Но, конечно, именно путинская эпоха с ее планомерным уничтожением свободы, антизападной риторикой и превращением России в осажденную врагами крепость стала для Пригова очередным и неопровержимым доказательством порочности исторического пути России. Пригов был уже публичной фигурой и высказывал свои взгляды, как на различных конференциях, так и в пространных интервью, особенно, если считал интервьюера единомышленником, как это было в случае с С. Шаповалом.
Отчасти повторяя мысль М. Мамардашвили, что Россия движется по замкнутому кругу, не в силах его разорвать и, повторяя одни и те же коллизии, Пригов сделал важное уточнение, касающееся характера этого повторения. Россия воспроизводит все время один и тот же цикл – долго, в течение нескольких поколений существует как бы вне мировой истории, заходит в очередной тупик, приближается к краху, начинает рушиться. И в последний момент вдруг выходит на поверхность, объявляет весь предшествующий путь ошибкой, открывается, распахивается миру, быстро, скоростным способом усваивает все то, что было создано в период ее очередного отсутствия. Перенимает западные технологии, открытия, достижения в области культуры, жадно читает и усваивает прочитанное, потом начинает западный опыт внедрять в жизнь, добивается зримых успехов. После чего – всегда, казалось бы, неожиданно – вспоминает о своей национальной гордости великороссов, начинает ругать бездуховный Запад, от которого уже взято вроде бы все, что можно, в том числе материальная помощь; замыкается в себе, объявляет себя хранителем истины и чистоты. И уходит с исторической сцены в свою родную хлюпающую и чавкающую темень, в свой собственный и никому непонятный особый путь. И потихоньку начинает загнивать, чтобы в момент, когда уже, кажется, поздно, голод стучится в холодное окно, тленом воняет, хоть святых выноси – опять, как ни в чем не было появляется на мировой исторической сцене, чтобы вновь объявить, что готова все начать с начала и строить общий европейский дом. И так до бесконечности.
Пожалуй, приговское отношение к русской истории было одним из самых мрачных (может быть, поэтому такими смешными и абсурдными выходили у него российские политические и культурные деятели, как, впрочем, и все те, что за пафосом скрывали ложь). Он не видел выхода из этого замкнутого круга, превращающего Россию в вечного подростка, так и неуспевающего повзрослеть и тут же погружающегося в очередное детство. То есть о том, что Россия найдет своего Путина, Пригов не сомневался еще при Горбачеве и Ельцине. Да, Горбачев и Ельцин вытащили Россию на поверхность, повернули ее лицом к миру, но как только правящий слой ощутил, что нахапанное и разворованное может быть отнято или уменьшено теми, кто углубится в способы предшествующего присвоения народного добра, как стране был дан очередной сигнал на погружение, и она плюхнулась со всего маха в покрытый ряской вонючий мелкий пруд, объявляя его своим подводным градом Китежем.
Как разорвать этот замкнутый круг, как вырваться на простор мировой истории, уже не исчезая в утробных потемкинских деревнях? Пригов говорил, что у самой России на это сил не хватит. И только поражение в войне, и внешнее управление (типа того, что продемонстрировал Гусс Хиддинг в футболе) способно прервать то, что в популярной кинокомедии было зафиксировано с ужасающей точностью: украл, выпил — в тюрьму; украл, выпил — в тюрьму. Только тюрьма – это особый самобытный путь России (а на самом деле просто существование вне контроля общественного мнения – в том числе мирового – над коррумпированным правящим слоем). Увы, преступная российская элита не способна отказаться от выгодного для нее манипулирования народом-подростком, который оказывается вечным заложником ее корыстных интересов.
Последним циклом Пригова стала подборка стихов, где Путин и его присные изображались так же, как советские политики в далекую застойную пору. Еще Пригов собирался написать большой текст о собаках Путина и Буша, лабрадоре Конни и шотландском терьере Барни. Однако в письме, отравленном мне незадолго до смерти, он сообщал, что разговаривал о возможной публикации этих стихов в самых прогрессивных российских издательствах, и везде обнаружил дружное нежелание ссориться с нынешней властью.
Круг замкнулся. Пригов описал его, то есть пережил очередной переворот вместе с нашей несчастной страной и одновременно описал его в своих текстах. Мир от этого не стал лучше, но стал понятнее. Хотя это и слабое утешение. С погружением вас, товарищи!