Куда ведет кризис культуры. Андрей Пелипенко
Об Пушкина. Об Гоголя. Снова об Пушкина спотыкается исследователь, который приходит к выводу, что русская жизнь зашла в тупик, из которого нет пути ни назад, ни вперед. То есть мысль о Пушкине, о великой культуре как бы последняя соломинка, за которую хватается сознание русского человека: если все так у нас плохо и безнадежно, почему наша культура вполне конкурентоспособна? По крайней мере, в ее наивысших образцах. Значит, все не так и ужасно, если в наших палестинах иногда рождаются столь способные люди, что… И поэтому тот, кто решается опровергнуть эту возможность самоуспокоения, кто говорит – не-а, как раз культура-то во всем и виновата, да-да, именно она-то и ответственна за то, что вместо личности у нас в большинстве случаев пустое место, вместо ответственности – желание спихнуть ее куда-нибудь туда, наверх в заоблачные высоты власти, когда мы сами недовольны всем на свете, но при этом считаем себя заносчиво представителями особой духовности, такой что — и пар пойдет…
Именно об ответственности культуры, культуры в самом широком смысле, в неутешительных итогах нашего социального и политического развития и размышляют участники семинара «Куда ведет кризис культуры», полагая культуру бульоном, из которого произрастают все те микробы и бактерии, что превратили Илью Муромца и Емелю Пугачева в Емелю-на-печи и Ивана-дурака. В эти наши пословицы – жареный петух не клюнет, мужик не перекрестится. Работа не волк – в лес не убежит. И т. д. Пушкин был неправ, называя бунт бессмысленным занятием, утверждает Андрей Пелипенко, полагая, что бунт – естественная реакции русского человека на ситуацию в Русской Системе, которой исследователь пророчит скорое исчезновение.
Что за Русская Система, чем она отличается от русской культуры, почему ее типичный представитель – не обязательно русский, но обязательно лишен такой штуки как личность? Почему наибольший страх в этой системе вызывает возможность хаоса (потому то нас бунтом бессмысленным и беспощадным постоянно пугают)? Только бы не было войны (война как синоним хаоса), только бы не революция (мы это уже проходили, помним революционных матросов, испражняющихся во дворцах). Оставьте нас в покое, мы хотим гнить самостоятельно.
Но, увы, именно самостоятельность, социальная ответственность, ощущение себя суверенной личностью невозможны в рамках Русской Системы. Человек не ощущает в себе порядка, не хочет, чтобы он считался ответственным за порядок внутри и вокруг него и требует, чтобы порядок, хотя бы иллюзорный, был наведен сверху, сильной железной рукой власти, которой он делегирует все те самые важные личностные полномочия, с которыми нормальный несистемный человек должен расставаться лишь под угрозой смерти.
Но в том-то и дело, что в рамках Русской Системы – человек самостоятельный, ответственный, мыслящий по-своему, а не в унисон с общим дыханием, — подозрителен, нежелателен, подвергается вытеснению и репрессиям. Что он такое о себе возомнил, какая еще личность, он просто – враг, пятая колонна, малый народ среди нашего великодержавного великолепия. Черная овца в белом стаде безответственности. Ему не понять, что такое служение, служение Должному, служение великой Русской Системе, которая столько столетий властной рукой привлекала к себе изумленные и покоренные силой и жестокостью (но на мягкой подкладке русской духовности) народы.
Именно поэтому свойствами Русской Системы стали великодержавие, дедовщина, русский империализм, социальная ущербность, сакрализация власти, как единственной силы, оберегающей нас от хаоса войн, революций, реформ, любых изменений. Так как никакие изменения Русской Системе не нужны – она принципиально статична и величава как Путин с амфорами, она все прошедшие столетия пыталась застыть в позе самолюбования, заносчивости, мироотречения, зависти и недоверия всех ко всем, но при этом нешуточной гордости за отчизну, которая никакое ни Царское село, а Русская Система.
Конечно, никто не мешает спросить нас автора – а разве Русская Система была и есть только на русской земле, разве быдло, которое он считает фирменным блюдом Русской Системы, имеет место быть только в России, а не везде? Разве отказ от личной ответственности, от умения мыслить опасно для себя, и строить стратегию жизни вопреки общему направлению не является прерогативой немногих во всех культурах, а не только в русской? Разве Путин невозможен нигде, кроме как у нас, да ведь тот же Буш или Берлускони рады были бы стать Путиными, вот только общество не дает?
В том-то и дело, сокрушается исследователь, что вектора развития Русской Системы и, скажем, французской или итальянской, диаметрально противоположны. Быдло есть везде, но роль личности так или иначе возрастает в других системах, а у нас она неуклонно стремится к нулю, будь вокруг монархия, социализм, капитализм. И потому обречена на вымирание. «Дело в том, что отношение к человеку и к подвластному вообще, как к расходному материалу, для РС (Русской Системы) — не средство, а цель. Ибо величие идеократического проекта измеряется не степенью его осуществления (величие идеи всегда обратно пропорционально мере ее осуществимости), а исключительно масштабом принесенных жертв. РС в буквальном смысле питается энергией приносимых ей человеческих жизней. Исторический же результат этих жертвоприношений, будь то несметные миллионы ваньков в серых шинелях, перемолотых бесчисленными российскими войнами, или измеряемые тоннами лагерной пыли издержки строительства социализма, либо действительно великие военные победы (как победа в Великой отечественной войне) отходит на второй план».
Вот так, пророчествует Андрей Пелипенко, Русская Система неуклонно и на всех порах несется к гибели. Последней исторической развилкой, когда еще можно было свернуть с гибельного пути, была перестройка. Но и этот шанс был упущен. После чего «Россия окончательно лишилась возможности запрыгнуть на подножку стремительно набирающего скорость поезда истории. Будущего у РС нет, и потому дальнейший распад России, по-видимому, неизбежен. Культурно-психологический потенциал интеграции на наших глазах схлопывается как шагреневая кожа, а на другой чаше весов нет ничего, кроме инерции, страха неопределенности и краткосрочных обстоятельств политико-экономического характера. Близок момент, когда хаос, порождаемый самой Властью, перевесит страх хаоса безвластия». И тогда властная вертикаль предстанет карточным домиком, который посыплется сверху вниз: «Отец наш окажется не отцом, а сукою». По внешне непонятным причинам перестанут выполняться свирепые приказы, преданные псы оскалятся на своих хозяев, верные холопы побегут врассыпную, а наркотик имперских мифов перестанет опьянять массовое сознание».
Увы, скажет читатель, качая головой: Андрей Пелипенко пугает, а мне не страшно. Кто только чем и как нас не пугал. Теперь пугают смертью Русской Системы, развалом России и кромешным ужасом для человека, не ставшего личностью, а повторяющего ту жвачку, что подают ему на блюде из зомбоящика. Да, мы все (или почти все) видим и чувствуем, что будущее наотрез отказывается быть светлым. Это только у Горького человек создан для счастья, как птица для полета на Луну. Проживем и среди развалин. В конце концов, из чего соткана эта Русская Система, как не из мифов. Свято место пусто не бывает. Как говаривал Вас. Вас. Розанов: нежная идея переживет железные идеи. Что делать, если человек не может без пустой гордости, без самообмана. А как называется этот самообман – дело десятое.

Куда ведет кризис культуры. Эмиль Паин
Действительно ли в России, в отличие от остальных стран Европы, традиционное архаическое общество? И объятия традиционализма так сильны, что препятствуют любым попыткам провести либеральные реформы? С этим довольно распространенным мнением категорически не согласен участник семинара «Куда ведет кризис культуры» Эмиль Паин, который полагает, что Россия всего лишь одна из стран, в которой сегодня очень активна так называемая «обратная волна». То есть ситуация временного возвращения консервативных тенденций, при том что общий тренд на модернизацию остается неизменным.
Казалось бы, Эмиль Паин пытается дуть против ветра – ведь любому, кто следит, за изменившейся в путинскую эпоху ситуацией с различными социальными тенденциями очевидно, что за возврат к русским традициям и к особому пути России сегодня ратуют не только пенсионеры, что понятно, ввиду их советского прошлого, но и молодые люди, в том числе родившиеся после перестройки. А ведь обычно молодые люди чаще голосуют за перемены и модернизацию общества, чем пожилые люди. Однако, утверждает Паин, во время «срыва», во время обратной волны, очень часто именно молодые люди становятся яростными сторонниками возвращения к традиционным ценностям.
Правда, вслед за Эриком Хобсбаумом, введшим термин «изобретенные традиции», исследователь уточняет, что те, кто ратуют за возвращение к традициям, на самом деле призывают вернуться к традициям, которые являются новоделом. Это не настоящие традиции, а смесь из выдуманного и изобретенного вместе с осколками реального прошлого. Изобретение или конструирование традиций необходимо для того, чтобы традиции представили в виде, наиболее привлекательном и якобы похожем на реальность, при том, что реальностью они не являются. Таков, в частности, исламский фундаментализм, который с реальным традиционным исламом имеет мало общего, а является категоричным отрицанием настоящего. Исследователь ссылается на П. Нора, который называл это «воображаемым прошлым», точно так же как Б. Андерсон называл нации «воображаемыми сообществами».
Паин подробно останавливается на феномене «исламской экономики», которая обрела популярность вместе с первой волной исламского фундаментализма. Это особая экономика, в которой запрещены, в частности, получение процентов от вкладов, инвестиции в игорный бизнес и так далее. Одно время эта «исламская экономика» была популярна в Иране, Пакистане и Судане. Более того, когда эти экономические веяния возникли, многие западные банки стали предлагать услуги по обслуживанию клиентов «в соответствии с исламом». Но очень быстро оказалось, что «исламская экономика» неконкурентоспособна, даже во время кризиса 2008-2009 годов, когда, казалось бы, отказ от рискованных инвестиций должен был помочь уберечься от кризиса, выяснилось, что исламская экономика точно так же просела как все остальные. И сегодня ее сторонники остались только в Судане, стране, занимающей 186 место по уровню развития.
Примерно такая же ситуация с «суверенной демократией» в России. Она вроде бы является отражением национальных устоев и традиций, а на самом деле представляется попыткой доказать подвластному населению, что ситуация, когда воля обладающих властью лиц выше закона, это и есть отражение культурных традиций России. Точно так же как особый путь России является путем из воображаемого прошлого в не менее воображаемое будущее, совершаемым на самом деле не воображаемым сообществом под названием нация, а вполне реальными налогоплательщиками, которых убеждают, что их инвестиции в «суверенную демократию» наиболее выгодные. Налогоплательщикам постоянно внушается мысль, что сравнение России с гнилым Западом неправильно и антипатриотично, так как у России своя культура, свой цивилизационный путь, и мы не позволим сбить нас с панталыку.
При этом Паин разделяет способы оправдания изоляционизма цивилизационными особенностями России на три наиболее отчетливые группы. Первая – это охранители, по большей части представляющие силовой блок власти, именно им особенно нравится утверждать, что культура – это судьба, так как это дает им возможность подверстать к этой судьбе процесс увеличения власти политической бюрократией.
Вторая группа называется автором упаднической. Ее составляют определенные круги вполне либеральной, на первый взгляд, интеллигенции, которые понимают преимущество западного пути над российским, но при этом со вздохами и охами уверяют, что Россия, увы, страна рабов, исторически и опять же цивилизационна просто не готова к тому, чтобы вписаться в западную цивилизацию. Понятно, что такая радзиховщина вполне устраивает власть, ибо ее устраивают любые попытки легитимировать существующий статус-кво.
Третья группа называется автором агрессивным цивилизационным национализмом, хотя на самом деле им куда ближе имя имперских державников. Здесь особый путь России сводится к необходимости воссоздания русской империи во главе, понятное дело, с русским народом.
Однако самое важное — всеми этими группами движет, прежде всего, воображаемый традиционализм, то есть попытка придуманным прошлым легитимировать вполне конкретное и удобное настоящее. Понятно, что традиционализм стал наиболее востребованным, начиная с путинской эпохи 2000-х годов, когда непоследовательные и противоречивые, часто далекие от справедливости реформы сменились стремлениями просто и грубо удерживать власть. Именно тогда в России, по мнению Паина, началась «обратная волна», и до этого интересный только маргинальным группам русских националистов типа общества «Память» особый путь России был отмыт от нафталина. Хотя на самом деле в ход пошло очередное переизобретение прошлого.
Утверждение, что России не подходит либерально-демократический путь, который просто не соответствует ее национальным и традиционным устоям, не находит, как утверждает Эмиль Паин, никого подтверждения в многочисленных отечественных и зарубежных исследованиях, проводившихся в разное, в том числе последнее время. Эти исследования показали, что Россия страдает не от избытка различных традиционных стремлений, а наоборот от очень опасного разрушения различных традиционных норм, как социальной культуры, так и традиционной (общечеловеческой) нравственности. То есть традиционность российского общества – это миф, точно такой же как миф о коллективистском характере русского человека. Сегодня российское общество – наиболее атомизированное, индивидуалистическое, безучастное, социально разделенное, противостоящее обыкновенной человеческой солидарности. В России чрезвычайно низок уровень доверия между людьми. И один из самых низких в Европе уровень законопослушания, то есть уверенности, что закон не враждебен и мешает, а помогает человеку.
Можно ли здесь согласиться с Эмилем Паином в его варианте кризиса культуры? Ведь он уверен, что «обратная волна», накрывшая Россию, является лишь частью общемирового культурного тренда. Увы, с этим согласятся далеко не все. Конечно, «обратная волна» коснулась не только России, но почему она далеко не так катастрофически сказалась на политическом пути наших бывших соратников по социалистическому лагерю? Почему у восточноевропейских и прибалтийских стран все складывается по-другому и куда более удачно? Значит, историческое прошлое России все-таки сказалось и сказывается самым что ни есть пагубным образом на попытках России войти в цивилизованную Европу не как пример от противного. А что важнее яйцо или курица, национальные отличия или глобальный тренд, вопрос из числа неразрешимых.

Оригинал текста http://ej.ru/?a=note&id=11366

Возвращение Путина – унижение. Такое, казалось бы, легкое, ибо ожидалось. Такое на самом деле оскорбительное, потому что без меры. Всеобщее унижение, частное, личное. Мое. И приговор. Не ему, конечно, горбатого могила. Нам. Понимающим то, что объяснять не надо. Что все эти демократические бирюльки, все эти либеральные штучки, эти партии, суды, выборы и пр., нужны не для понтов — для воздуха, производящего все остальное. Для нефти и газа не надобны, а для жизни – необходимы. И теперь, получается, что время слов как бы кончается. Кончается, кончилось, заканчивается. Круто поговорили — спорили или кричали в форточку? Или шептали друг другу на ухо, но не договорились. И теперь как в серьезной драке. До крови. Но не до первой, увы, а до последней. Дело молодое, горячее, у каждого свой предел терпения. И унижения. Одному не впервой вытираться, другому – западло будет. Даже такое легкое, почти неощутимое. Такое тяжелое, как позор.
Самое противное, что гаденыш не виноват. То есть виноват, как виновата вода, заполняющая сосуд. Подло, до самого горла, до зубов и гланд. Но воде что – она льется, потому что круговорот воды в природе, а сосуд таков, каков есть. В него хоть лей, хоть плюй, хоть блюй – сосуд все принимает. Нашинский сосуд-то, расейский, со знаком качества. Обществом называется. Или толчком. Оно готово и этого Путина принять, и того, кто будет еще хуже. Лишь бы платил две копейки, да обманывал, что мы – великие. Потому что равновесие между чувством и долгом, между глупым сердцем и ненужным умом нарушено давно. И не Путина любит наш богоносец, а себя восхваляющий обман. Не его любит, нас ненавидит – умников, интеллектуалов, критиканов. Не первый век, не первый раз; с ожесточением. С искренней злобой, с которой рубил, жег и вешал господ в революцию, с которой аплодировал, когда втаптывали в пол врагов народа, и довольно молчал, когда травили диссидентуру. Все чужие, он один родной. Как отец народов. Всех ненавидит, себя терпит. С трудом.
Вот наша проблема. Наша страна разделена честно, но неровно. Богоносцы, которых подавляющее. И аппендикс, из мыслящего тростника дудка. Сладко читать приговоры: теперь, когда вернулся, только нефть упадет – все, кирдык. Мубарак, Каддафи, Чаушеску. Мол, сам подставился, за все теперь отвечает, а наш богоносец долго запрягает, но зато как ездит.
Ничего подобного. Не ездит, тащится, а гонит сломя голову только по пьяни. И не в ту сторону. А все революции были только против нас. Только господ-умников, только бар ненавистных, с которыми стилистические расхождения, готов был топтать и топтал. Самое смешное, что мы не бары. Бары – суки эти, что элита. Срань эта болотная, что из грязи в князи, из абрамовичей в прохоровы. Они всех путиных переживут и патриотизмом двадцать раз, как живой и мертвой водой, умоются. А отвечаем мы, вина которых только в том, что все понимаем и унижение богоносца ощущаем как собственное. Ему что: ссы в глаза — Путина роса. А нам больно, потому что такие рефлексы; хотелось бы, может, и других (в минуту слабости, в мгновение подлости), но иных нет.
Вот и все. И ждать нечего. На часах народная воля. А черный передел снится тем, кто готов еще раз себя обмануть. Раз, еще раз. Никакого народничества. Лишь бисер перед свиньями – наша профессия. А быдло не виновато, что не ест бисер. Оно вообще ни в чем не виновато. Оно такое, какое есть. Не ест, а есть. Это не упрек, но судьба. И возвращение в ад – не роман, написанный тридцать лет назад. Мы ищем вчерашний день. Мы ищем точку, в которой богоносец, как неблагодарный возлюбленный, сможет понять, что без нас ему смерть. Не та, что от голода, та, что без смысла. Потому что именно мы пишем историю, изменить которую не в состоянии.