Барак Обама в своей речи об «арабской весне», выступая сначала перед Госдепартаментом, а затем перед Американским комитетом по связям с Израилем, призвал к созданию государства Палестины в границах 1967 года. Обама стал первым американским президентом, требующим вернуться к ситуации до «шестидневной войны» (хотя и Джордж-Буш-младший однажды упомянул о необходимости стремиться к границе 1948-49 годов) и призывающим отдать палестинцам восточный Иерусалим для основания в нем столицы палестинского государства.
Для крайне правого правительства Израиля, не готового к каким-либо существенным уступкам палестинцам, это, можно сказать, последний звонок. На сентябрь назначено признание государства Палестины ООН, и Америка была и остается последним шансом для Израиля не оказаться в унизительной изоляции. Америке не нравится идея провозглашать независимость палестинского государства в одностороннем порядке, но уровень унижения Израиля все равно небывалый. Понятно, что для внутреннего употребления остается запатентованное средство объявить своих критиков антисемитами, как обычно поступал Израиль по отношению к любым критическим замечаниям. Но ситуация лучше от этого не становится. Предложение американского президента о границах двух государств – арабского и еврейского – в рамках границ 1967 года тут же поддержал Европейский союз и отдельные европейские страны, давно критикующие Израиль за политику строительства новых поселений на оккупированных территориях и за отказ идти навстречу палестинцам.
Правое правительство Израиля уверяет, что возвращение к границам до «шестидневной войны» невозможно, так как это уменьшит безопасность Израиля. Да, любое уменьшение территории чревато уменьшением безопасности, но закон, то есть соответствующие постановления ООН, и элементарные представления о справедливости, плюс теперь совершенно отчетливое мировое общественное мнение, не оставляют Израилю пространства для маневра. Конечно, Израиль неизмеримо сильнее палестинцев, что и позволяет ему удерживать статус-кво в удобной для него форме, но противостояние всему миру, в том числе главному союзнику — США, чревато существенными потерями. Политическая изоляцию никому еще не шла на пользу.
Кстати говоря, 1967 год был и остается пограничным в истории Израиля. До того, как Израиль, в превентивном ударе напал на соседей и захватил Западный берег реки Иордан, сектор Газа, Восточный Иерусалим и часть Синайского полуострова, Европа в конфликте Израиля с арабами была полностью на его стороне. Израиль интерпретировался как единственное в мире еврейское государство, спасающее несчастных интеллигентных евреев от уничтожения. Израиль казался слабым по сравнению с многочисленными и агрессивными арабами, и европейское общественное мнение защищало его от арабской критики. «Шестидневная война» изменила ситуацию бесповоротно. Израиль первым напал и захватил чужие земли, как это делали до него агрессивные мировые империи; Израиль отказался вернуться к границам, установленным ООН; Израиль начал строительство на оккупированных территориях еврейские поселения и объявлял Иерусалим (по решению ООН, разделенный на две части, арабскую и еврейскую) полностью своим.
Более того, если до 1967 года в правительстве Израиля преобладали интеллигентные левые партии, но после войны все большую популярность стали приобретать правые партии, прежде всего не желающая даже говорить о мире с палестинцами партия Ликуд с ее откровенно националистической программой. На любую критику известный ответ – антисемиты хотят уничтожить наше государство. На предложения о мире – пусть они (арабы) сначала признают наше право на существование, сами при этом отказываясь признать право Палестины на свое государство в установленных ООН границах. На требование узаконить статус беженцев у тех израильских арабов, которые были вынуждены покинуть свои дома в 1948-49 годах, уверение, что они покинули свои дома добровольно и значит, никакими беженцами на самом деле не являются.
Понятно, что никто, кроме арабских экстремистов, не оправдывает террор, предпринятый «Хамасом» в ответ на нежелание Израиля даже говорить о законных претензиях палестинцев. Террор остается террором, хотя палестинцы во многом повторяли действия еврейских боевиков, примерно такими же средствами добивавшихся провозглашения государства Израиль в эпоху, когда Палестина находилась под мандатом Великобритании. В своих выступлениях Обама упоминает, что тлеющий более полувека израильско-палестинский конфликт есть источник постоянной нестабильности не только для Ближнего востока, но и для всего мира. Если бы удалось этот конфликт разрешить, в выигрыше оказались бы не только палестинские арабы, но и Израиль, для которого принцип «мир в обмен на территории» мог стать реальным способом примирения с соседями. Израиль, однако, не хочет идти на серьезные уступки. Под давлением мирового общественного мнения он готов делать вид, что ведет переговоры, на самом деле – ощущая свое военное превосходство, — не желает уступать ни в чем принципиально.
На следующий день после выступления Обамы, премьер-министр Израиля Нетаньяху заявил о неприемлемости для Израиля плана возвращения к границам 1967 года, через день Нетаньяху повторил то же самое в Вашингтоне Бараку Обаме. Ситуация тупиковая. Сегодня на стороне крайне правых в Израиле большинство населения, которое уверено, что Израиль олицетворяет не только силу, но и справедливость. Но в своем понимании справедливости Израиль оказался в такой изоляции, которой не было еще никогда. Позиция Барака Обамы по сути дела замыкает кольцо вокруг Израиля. Все то, что пятьдесят лет твердили палестинцы, сегодня повторяют самые высокопоставленные и респектабельные политики в Вашингтоне, Брюсселе, Париже и Берлине. Сегодня Израиль поддерживают только маргинальные крайне правые европейские и американские группировки, солидарные с еврейским государством в своей исламофобии, в тотальном неприятии арабского мира.
Однако серия революций в странах Магриба принципиально изменила ситуацию. Раньше, во многом благодаря израильской пропаганде, арабская улица интерпретировалась исключительно в антиизраильском ключе – мол, чтобы уйти от социальной ответственности перед собственными народами, арабские шейхи переключают народную ненависть против единственного в регионе демократического еврейского государства. Однако, как выяснилось после серии прошедших и идущих революций на Ближнем Востоке и в Северной Африке, арабская улица далеко не так примитивна, как это представлялось, и интересы демократии и социальной справедливости также не чужды арабам, как и другим народам. Иначе говоря, интерпретация арабо-израильского конфликта, как конфликта между цивилизацией и варварством, которому, мол, и дает отпор оплот европейской культуры в регионе Израиль, такая интерпретация перестает быть действенной, и Израиль предстает как маленькая империя, которая не хочет отдавать земли, захваченные в результате агрессивной захватнической войны.
Понятно, что перевес в силе все так же на стороне Израиля. Но этот перевес был сформирован во многом благодаря поддержке «старшего брата из Вашингтона». Если сегодня уже нет разницы между требованиями умеренных палестинцев и мировым общественным мнением, то изменение расстановки сил, дело, как говорится, техники. В прямом и переносном смысле. Понятно, что удержать уровень претензий к Израилю Бараку Обаме будет далеко не просто. Израильское лобби в Америке традиционно сильно, что и показала встреча Обамы с Американским комитетом по связям с Израилем, однако даже в этой среде произраильских лоббистов нарастает раздражение против непримиримой и неконструктивной позиции правого израильского правительства.
Как быстро символическое давление сможет обернуться реальными шагами к миру на Ближнем востоке, предугадать сложно. Но одно уже понятно сегодня: исторически арабская Палестина победила Израиль, и когда символическая победа воплотится в реальности, когда ситуация вернется к той, которую некогда сконструировала ООН, призвав к созданию двух равноправных государств – еврейского и палестинского — на месте бывшей мандатной Палестины, вопрос только времени.

Скандал с очередным запретом и жестоким разгоном гей-парада в Москве, ставит, казалось бы, очевидный вопрос: а почему власть и определенная часть российского общества столь болезненно реагируют на попытки небольшой кучки геев и лесбиянок пройтись по улицам российских городов? То есть сделать то, что разрешено во всех цивилизованных странах мира, где давно терпимость к сексуальному меньшинству приравнена к прочим современным добродетелям типа уважения прав национальных, конфессиональных и т. д. меньшинств.
Почему в этом вопросе власть вместе с православными ортодоксами и крайними националистами (плюс, как всегда, поддержка и энтузиазм миллионов), как это происходит при проявлениях антиамериканизма, антилиберализма, то есть тотального антизападничества, среди которого и такая вроде бы частность как неприятие современного искусства? Нет музеев современного искусства, зато есть злобная реакция не попытку провести гей-парад – как это связано, если вообще связано между собой?
Интересная особенность – больше всех против гей-парадов протестуют российские мужчины половозрелого возраста, именно они делегируют своих представителей в помощь власти, как это делают православные хоругвеносцы или скинхеды, чтобы при явном численном перевесе в упоении боя сунуть какой-нибудь драной лесбиянке кулаком в харю или попинать в живот ботинками на шнуровке малахольного гнилого пидора, посмевшего заявить о своих правах. Попробуем разобраться.
Можно отметить, что российские мужчины половозрелого возраста вообще трусоваты по природе (бабы-то наши поотчаянней будут). Что проявляется в исторически отчетливом тренде – быть всегда и при любых обстоятельствах на стороне силы и большинства. А так как большинство (как активное, так и пассивное) против легализации содомского греха, то и наши молодцы тут как тут, в очередной раз рады проявить силу против слабости, будь готов – всегда готов, то есть молодец среди овец.
У Пелевина (отнюдь не оракула и не оратора, но в данном случае попавшего в точку) есть забавное уточнение этого вопроса. Не помню где, кажется, в Ампир «В», есть рассуждение о главном и тотальном страхе русского мужчины. Мол, русский мужчина (пересказываю, как запомнил), близко к сердцу принимая поговорку – от тюрьмы и от сумы не зарекайся, так получается, всю жизнь готовится именно к тюрьме. А так как в тюрьме гомикам не сладко, то русский мужчина как бы в рамках подготовки к этому испытанию на всякий случай постоянно заявляет: я не пидор, друзья, я — другой. А как можно наиболее безболезненно и безбоязненно подтвердить свою традиционную ориентацию? Правильно, костерить на чем свет стоит этих проклятых и ничтожных гомосеков и транссексуалов, подозревать в содомском грехе всех своих оппонентов, чтобы никто не мог заподозрить бравого Ваню в латентном гомосексуализме, который – на самом деле – чаще всего и проявляется в демонстративном неприятии геев. Почитайте русский интернет, четверо из пяти представителей нашего сильного пола время от времени почитают необходимым заявить во всеуслышание о своей натуральности и своем крайне негативном отношении к этим грязным пидарасам, которые только и делают, что пилятся в жопу.
То есть страх перед слабой позицией в тюрьме, которая в русской эсхатологии занимает место почти неминуемого будущего, заставляет периодически кричать о своей нормальности из-за патологического страха быть заподозренным в принадлежности к презренному и слабому меньшинству.
Не менее характерно, что эту позицию половозрелых русских мужчин поддерживает и наша родная путинская власть, и не менее родное российское православие. Их отношение к сексуальным отклонениям понятно – консервативное сознание защищает норму, как символическое выражение стабильности. То есть любое посягательство на норму есть вид посягательства на существующее статус-кво. Ведь если геям можно пройти по русской улице с оркестром, то почему нельзя будет по тому же маршруту с тем же оркестром пройти и маршу несогласных? А преодоление этой и прочей нормы – есть разрешение на преодоление вообще нормы нашей жизни, которая должна символически выглядеть незыблемой.
Примерно так же относятся к норме и в том варианте православия, который сегодня наиболее распространен на территории РФ. Если можно оступиться от нормы, закрепленной несколько тысяч лет назад евреями в Ветхом завете, то дальше уже можно будет поставить вопрос: а почему вообще наше российское православие так болезненно относится к проблеме реформирования? Ведь как утверждают некоторые: наши нравственные и социальные проблемы в основном и гнездятся в убогом фундаменталистском сознании, которое закостенело в своей неисторической и негибкой форме, не хочет и боится перемен, как смерти.
Характерно, что действующими лицами при разгоне гей-парадов или разгроме выставок современного искусства являются одни и те же православные хоругвеносцы, то есть боевики из среды наиболее радикального крыла отечественного православия. И понятно почему – современное искусство занимается тем же самым: символическим преодолением нормы, которая, как в любом консервативном обществе, превращается в норму сакрализованную, освященную традицией и властью.
Ведь на самом деле о норме мы постоянно и спорим. Скажем, критики путинской России утверждают, что этот режим прогнил, что ни в одном цивилизованном государстве не возможен такой высокий уровень коррупции и низкий уровень доверия к власти, в том числе к ее судам и прочим институтам — выборам, парламенту и правительству. А власть в ответ утверждает – все нормально, все государства отличаются друг от друга, и наши отличия в рамках нормы. Или критики нашей родной и краснознаменной РПЦ уверяют, что РПЦ – это отдел агитации и пропаганды «Единой России», что вместо заботы о нравственности и скромности прихожан РПЦ раздувает в них великодержавные и националистические инстинкты, сама церковь – клуб российских богатеев, и именно интересы богатых эта церковь прежде всего защищает. А сама РПЦ, отвергая при этом все подозрения, утверждает, что находится в рамках традиций нашего отечественного православия, стоит на страже интересов верующих и древних образцов православной нравственности. То есть опять все нормально.
Иначе говоря, понятно, что до геев, транссексуалов и лесбиянок (как и до современного искусства) ни власти, ни церкви дело никакого нет. Есть лишь преданные сторожа нормы как таковой, в какой бы сфере жизни она не существовала, и кто бы ни покушался на ее границы. И те, кто хотят, чтобы Россия была имперской и страшной для соседей, обычно не любят современное искусство и не желают, чтобы сексуальные меньшинства имели те же права, что и любые другие. Так же как те, кто защищает права геев и кому странным образом интересно современное искусство, те же обычно выступают за то, чтобы родина наша несчастная стала хоть отчасти похожа на другие нормальные европейские страны, чтобы правительство в ней регулярно менялось, чтобы в судах судили честно и справедливо, а на выборах соревновались все, кого поддерживает избиратель. А вы говорите Содом, а вы говорите Гоморра…

Оригинал текста http://ej.ru/?a=note&id=11124

Хорошую статью Поэля Карпа о русском вопросе в «Гранях» хочется не опровергать, а лишь уточнять. Да, русский национализм очень часто является лишь ширмой для державно-имперских чувств. Говорят: мы, смелые, мы – русские, нам никто не нужен, а имеют в виду, что нам должны все наши бывшие сателлиты подчиняться. Да, русская имперскость стала невыносимым грузом на шее русского народа, не дает ему выплыть, как старшему брату, которому оказалось не под силу тащить за собой младших, так как те хотят плыть в другую сторону. И этому имперскому пастуху уже, возможно, давно хочется стать просто русским, но культура, культурные традиции, навязанные вертикалью власти и с удовольствием некогда принятые на себя — не дают.

Да, российская империя всегда была своеобразной империей. Карп пишет о том, что русские отличались от англичан тем, что, покоряя другие народы, сами были несвободны, но при этом хотели навязывать свою несвободную волю другим. Но они были не только несвободы. В свое время Александр Эткинд справедливо показал, что отличие российской империи от остальных было в том, что обычно имперская нация, метрополия, живет лучше провинций, выкачивает из них все соки и наживается за их счет. В российской империи все было наоборот: русские жили хуже поляков и финнов, имели меньше свобод и привилегий, и не Польша с Финляндией были донорами для России, а Россия была донором для своих колоний. А как колонию, выжимая из него последние соки, власть эксплуатировала именно свой простой народ, то загоняя его в аракчеевские военные поселения, то попросту закрепощая. В этом смысле основной тезис статьи Поэля Карпа – освободить русский народ от навязанной ему имперской функции, которая на деле превращается в работу донора по поддержанию ленивых колоний, справедлив.

Уточнить хочется только особый символический, иллюзорный вид российской (русской) империи. Эта империя всегда была иллюзорной, прикидывалась империей, но была внутренней империей для своего народа. Тем, кого Россия завоевывала, тут же предоставлялись равные, а на самом деле большие права, что опять же противоречит общему положению дел в канонической империи. По сути дела российская империя была формой реализации комплекса неполноценности правящего класса, правящей фамилии, которая хотела быть императорской среди других императоров, и была ею, но за счет своего народа. Другое дело, и об этом Поэль Карп не сказал, русскому народу понравилось быть даже такой имперской нацией, которая никаких дивидендов не имеет от своего имперского статуса, кроме понтов. То есть нация продолжала быть донором для наций, ей порабощенных, но при этом символически могла считать себя старшим имперским братом, и эта игра так понравилась русскому народу, что нравится до сих пор. Это символическое превосходство, не имевшее и не имеющее шансов конвертироваться в социальные преимущества, греет душу по причине все того же комплекса психологической и социальной неполноценности. Мол, мы не умеем построить нормальный социум для себя, зато с удовольствием поучаем другим, потому что имеем на это право, как нация государствообразующая.

Именно поэтому русские всегда соглашались (и соглашаются до сих пор) на предложенный властью обмен – жить плохо и не иметь никаких реальных свобод, зато возвышаться над другими нациями, которые пусть не любят и боятся, но символически находятся ниже. Мне уже приходилось говорить, что имперский комплекс – род дедовщины. Ты унижен, но если имеешь возможность передавать свое унижение по эстафете тем, кто под тобой, то унижение не так и страшно. А то и приятно.

По сути дела мы имеем дело с психологической и психической болезнью, которую одним комплексом психологической и социальной неполноценности уже не опишешь. С тем, с чем сталкивалась на протяжении веков Россия, и с чем она продолжает сталкиваться сегодня, не сталкивались другие имперские нации. Там все было логически обосновано. Колонии Англии, Франции, Испании и так далее боролись за освобождение, так как политическая независимость имела шанс конвертироваться в социальные преимущества, отбираемые нацией имперской. В варианте русской или советской империи все было иначе – весь соцлагерь жил лучше, чем СССР, и имперская зависимость проявлялось только в том псевдосоциалистическом каноне, который СССР всем своим сателлитам навязывал. Но при этом газ и нефть страны социалистического содружества, как, впрочем, и другие неверные (как скоро выяснилось) друзья, получали по льготной цене. Точно так же и сегодня. Понятно, что северокавказские республики – это колонии, но не они являются донорами для России, а Россия содержит всю эту Чечню, Ингушетию, Дагестан, Северную и Южную Осетию, Абхазию и так далее, и все только ради понтов, что мы мол, большие, сильные, страшные империалисты. И именно эти понты являются главным приводным ремнем, тайной круговой порукой, связывающей воедино власть и развращенный ею народ по имени российское общество.

В этом смысле освобождение от имперской болезни в каком-то роде действительно похоже на превращение в национальное государство, перейти к которому, на самом деле, что на два пальца плюнуть, — надо просто перестать платить дань нашим так называемым колониям, и они тут же побегут в разные стороны, разбрасывая по ветру весть о той свободе, которую они наконец-то получили. Не надо никаких лозунгов «Россия для русских», надо просто перестать корчить из себя имперскую нацию и перестать платить псевдоколониям за то, чтобы они изображали из себя коленопреклоненных вассалов.

Для русских это задача, скорее всего, непосильная. Слишком глубоко в культуре, не только высокой, но в повседневной, впитана псевдоимперская идея старшего брата, слишком много абсолютно ненужных территорий захвачено. И переход от роскошества бедных к скромности обеспеченных так же труден, как переход от сладкой иллюзии к разочаровывающей реальности. Увы, иной и столь же распространенной модели поведении для российского гражданина империи нет.

Кстати, о захваченных чрезмерно территориях тут неплохо сказал Андрей Битов. Он справедливо заметил, что земля, занимаемая сегодня Россией, принадлежит ей как бы временно, она взята у мира в аренду. То есть сейчас принадлежит, но кому будет принадлежать в будущем, не так и ясно. Да и не так и важно. Зато понятно, что Россия явно захапала сегодня намного больше земли, чем способна обработать. Да и то, как именно она владеет, обходится с этой землей, вызывает одно сожаление. Как с колонией, кстати. Из земли нещадно выкачиваются природные ископаемые, а большая часть территорий находится в запустении и заброшенности. Это правильный, как бы наднациональный, взгляд на вещи. Взял в аренду кусок территории, не можешь его освоить, отдай тем, кто с этой задачей справится лучше.

Понятно, пока Россия будет подпитывать себя псевдоимперским комплексом, будет жить, как говорил поэт, в кале и парше, а изображать из себя всесильного господина подлунных народов, эта проблема точно также не разрешаема. Тот, кто сможет убедить Россию, что скромная жизнь без понтов и по средствам лучше, чем какой век подряд пыжиться и изображать из себя крутого, тот и будет национальным спасителем — Де Голлем, Махатмой Ганди и матерью Марией в одном флаконе. А до этого ни политических, ни экономических свобод не будет. Понты на то и понты, что они слаще горькой реальности. Поэтому, скорее всего, сбросить с себя имперскую змеиную кожу Россия сможет только тогда, когда эта горькая реальность придет, как говорится, в каждый дом. Тогда уже будет не до понтов, не до Ичкерии и Грузии, тогда отдадим миру то, что не смогли ни прожевать, ни проглотить, и отпустим на свободу других. Но главное – себя.