У книги «Русская обрядовая поэзия» необычная судьба: можно сказать, что она родилась из переписки автора-составителя с президентом России. Основной корпус ее текстов составляют деревенские песни, связанные с различными церковными и календарными праздниками, приговорки, сопровождавшие многие события крестьянской жизни, заговоры, к которым прибегали в некоторых случаях, похоронные, рекрутские, венчальные и плясовые песни и причитания невест на свадьбах.

Помимо текстов, расположенных по разделам (сначала календарные праздники — Святки, Рождество, Масленица, Вербное воскресенье, Пасха и т. д., потом семейно-бытовые праздники и обряды — крестины, свадьба, похороны), в сборнике присутствует подробное описание обрядов и православных праздников, а также полновесный академический аппарат комментариев и словарь устаревших и народных слов.
Некоторые тексты песен и причитаний имеют сегодня лишь историко-этнографический характер, другие — на удивление актуальны. Взять хотя бы рекрутские песни, связанные с проводами солдат на «государеву службу». Хотя рекрутская повинность была введена Петром I в последний год ХVII века, а само слово «рекрут» появилось в 1705 году (до этого русская армия состояла из «даточных» людей), и только в 1877 году наименование «рекрут» было заменено словом «новобранец», одно из распространенных причитаний: «Не дай, Господи, на сем на белом свете, Уже жить да в грозной службе государевой» — вполне могла бы пропеть, обливаясь слезами, и мать современного призывника.
Что характерно для большинства рекрутских песен, так это полное, зияющее отсутствие патриотизма. По общему тону песни, сопровождавшие обряд проводов мужиков в солдаты, близки похоронному обряду. Оплакивание будущих воинов, конечно, присуще далеко не только русской деревне дореформенной поры. У Гомера Андромаха, простившись с мужем Гектором, оплакивает его, «слезы ручьем проливая». Никак не меньше убивалась Ярославна в «Слове о полку Игореве» — то же душераздирающее горе, такое же отношение к уходящему на войну, как к живому мертвецу. Но в русской деревне обряд проводов рекрутов имеет характерные особенности, это — «печальный пир», который начинался с того момента, когда в деревне становилось известно, на кого в сходке пал жребий. В доме рекрута спешно готовили, накрывали на стол, в дом сходились соседи, приглашалась вопельница. Рекрута усиленно поили водкой, «дабы заглушить горе»; он ходил по избе, а мать, жена или вопельница причитала: «Навалились на нас лихие люди, Что лихие люди, начальники». Затем молодой рекрут в сильном подпитии шел гулять по деревне, распевая вроде бы веселые, разухабистые песни типа «Во питейный дом с горя войдем», но и в них звучал отчетливый надрыв: «Ах гулянье, гулянье мое! До чего меня гулянье довело!»
С таким настроением «призывники» готовились исполнять титульную роль суворовских «чудо-богатырей», покорителей Крыма и Кавказа, героев поневоле — замени Крым на Афган, а Кавказ на Чечню (тут, правда, и менять нечего), и окажется, что за триста лет Россия изменилась намного меньше, чем порой представляется.
Конечно, сегодня публикуется немало различных сборников этнографического содержания, однако уникальность этого, вышедшего в петербургском издательстве «Блиц», состоит не только в том, что здесь в разряд обрядовой поэзии включены пронзительные рекрутские песни. И даже не в том, что один из авторов сборника — Галина Шаповалова (второй автор-составитель — Людмила Лаврентьева), ученица знаменитого фольклориста Марка Азадовского, сама собирательница фольклора, и большинство вошедших в него текстов публикуются впервые.
Сначала «Русская обрядовая поэзия» должна была выйти в Большой серии «Библиотеки поэта», но у издательства начались финансовые трудности, книга была перекинута в другое издательство, третье, перспектива увидеть свое детище при жизни сужалась, и тогда Галина Шаповалова — а это был канун 50-летия Победы — обратилась за помощью к президенту России, который перед этим прислал ей, как, впрочем, и многим другим, поздравление по случаю праздника. Обыкновенный фирменный бланк администрации президента России, стандартная формула поздравления ветеранов, подпись Ельцина. Однако есть случаи, когда первая рефлекторная реакция является самой верной. Раз президент вступил со мной в переписку, подумала собирательница фольклора, то почему бы мне ему не ответить? Она и написала, поблагодарила за поздравление, сама поздравила, а кроме того, рассказала историю с публикацией труда всей жизни. Естественно, тут же об этом забыла.
Проходит месяца два-три — и вдруг на издательство «Блиц» обрушивается шквал звонков. Звонят из администрации Ельцина, из Комитета по печати: где заявка на эту замечательную книгу? Почему молчали, тут сам Ельцин звонил — уникальные издание, а вы проявляете халатность. У директора издательства Сергея Цветкова, понятное дело, глаза на лоб, да нет, говорит, мы книгу не маринуем, да и вообще мы — частное издательство, но, конечно же, раз вы просите, заявку на книгу подадим. Тут же составили заявку, оформили все необходимые документы, но, говоря на языке обрядовой поэзии, быстро сказка сказывается, да не скоро дело делается.
Шок после звонка президента прошел быстро, президент к тому же приболел, да еще надолго, да так серьезно, что впору подбирать песню из похоронного обряда, но, слава Богу, на этот раз пронесло. Однако и об уникальном издании, естественно, как-то подзабыли. Прошел год, прошелестел другой, но недаром говорят: обещанного три года ждут. То ли Ельцин вспомнил, то ли компьютер, где хранятся адреса ветеранов, при очередной попытке обратиться к адресу Галины Шаповаловой выдал сообщение, что адресат имеет странную привычку отвечать на формальные поздравления, после чего начинается неописуемая кутерьма, но администрация президента действительно помогла с изданием, в соответствии с принципом «Лучше поздно, чем никогда».
Однако святочная история издания «Русской обрядовой поэзии» на этом не кончается. Директор издательства готовил книгу к печати, близился Новый год, зима за окном, натурально пурга и вьюга, метель, можно сказать, как вдруг открывается дверь — и входит стройная женщина в широкополой, стильной, несомненно парижской шляпе и вручает издателю конверт с деньгами. Так еще одним спонсором «Обрядовой поэзии» стала княжна Екатерина Голицына. Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло. Увы, сама Галина Шаповалова до издания труда своей жизни не дожила, но то, что эта книга все же вышла, — заслуга именно ее наивной веры в то, что на любое письмо надо отвечать. В том числе и президенту России. Великое дело вежливость, господа. И, конечно, терпение. Или, как некогда пели на Святках: «Я на корыте сижу, Корысти жду, Я еще посижу, Я еще подожду».

1998

«Прайс» — вторая за полгода книга Леонида Гиршовича, выходящая в свет. Можно не сомневаться, что в следующем году этот роман будет номинирован на большинство литературных отечественных премий, еще меньше сомнений в том, что в результате ни одной из них он не получит. Почему?

Роману «Прайс», очевидно, основному роману Гиршовича (по крайней мере, самому объемному), не везет. Написанный в середине 80-х, он, казалось бы, мог стать бестселлером, будь он опубликован в начале перестройки, на волне увлечения эмигрантской прозой. Отдельные отрывки были напечатаны в парижском «Континенте», израильском журнале «22» и петербургском «Вестнике новой литературы». Причины, по которым ни один из этих журналов не довел публикацию «Прайса» до конца, кажутся различными, но по сути совпадают: «Прайс» — роман «неудобный», неоднозначный и провокативный.
Принципиально построенный на границе пересечения разных жанров — антиутопии, воспитательного, интеллектуального романа, романа-памфлета, притчи etc., — он, возможно, точнее всего ложится в русло перфектологического повествования. Повествования о том, что могло бы быть, да вышло иначе. Две антиутопии связаны между собой утопическим мостом. Первая касается мифического переселения русских евреев в некий Фижменский край в конце 1953 года. Гиршович реализует план Сталина — в России не остается ни одного еврея, евреи в Фижме, лишенные географических карт и всякого контакта с метрополией, живут в историческом вакууме. Весь мир предполагает, что это переселение — всего лишь советский эвфемизм радикального решения еврейского вопроса в духе Гиммлера; советская власть не протестует против этого предположения, не подтверждая, но и не опровергая его — так удобнее.
Вторая утопия — сама Россия, точнее, СССР, где происходит перестройка, очевидно, сразу после «смерти вождя народов». Кое-что совпадает — переименование Ленинграда, только не в Петербург, а в Невоград, радостное отсоединение братских республик, прежде всего прибалтийских, где, однако, русских не ненавидят, а почему-то пламенно любят. Ну и конечно, всевластие тайной полиции, а точнее, хунты под именем «пентагонон». Основное время действия романа — начало 70-х: ввиду «гласной», но строгой цензуры «Тристии» Мандельштама еще не изданы. Антиутопии не радикальны, а, так сказать, осторожны — известная мелодия сыграна еще раз, но на слегка расстроенным инструменте.
Сюжет строится вокруг двух — за 17 лет — побегов из еврейского фижменского гетто в Россию. Сначала, инсценировав самоубийство, убегает мать героя, которая пишет книгу «Сломанное колено», где непонятно зачем удостоверяет: все три миллиона русских евреев действительно убиты. Ее история написана в стиле банально-добротного детектива а-ля Александра Маринина. А затем на самолете, перевозящем пушной товар, в Невоград летит ее сын, начинающий живописец. Его мечта — поступить в Академию художеств. Леонтий Прайс — так зовут юного героя — сложный симбиоз очаровательной, но полусумасшедшей девушки Шоши из романа Башевиса Зингера, Парнока из «Египетской марки», да еще, пожалуй, Левы Одоевцева из «Пушкинского Дома». Но прежде всего — Пнина из одноименного набоковского романа и его же Годунова-Чердынцева. Очередная «история художника в юности».
Вообще «Прайс» кажется романом, который мог бы написать и Набоков, сразу после «Дара» (если, конечно, предположить, что Набоков, в дополнение к русскому и английскому, освоил бы советский новояз и одесский акцент). И Ремизов — так как Гиршович явно тяготеет к орнаментальной прозе, даже Бабель, если бы ему удалось пережить 37-й год. Из американцев — Фолкнер. Гиршович как бы дописывает за писателей, предпочитавших поэтически сложную, прихотливую фразу, то, что они не могли написать по разным обстоятельствам. Бесконечные лирические отступления, каждое из которых могло бы стать статьей или эссе, по любому удобному или не очень удобному поводу (одно из таких эссе — провокативное сравнение Шостаковича и Прокофьева, не найдя места в основном тексте романа, стало предисловием, не вполне, впрочем, уместным).
Однако главная ценность романа Гиршовича — его пластический дар, стилистическая изощренность, подчас набоковского диапазона, вот только обоснование этой барочной — и хочется срифмовать: порочной — изощренности у Гиршовича несколько иное. Набоков — сноб, изысканность его слога — способ раз и навсегда противопоставить себя пошлости, банальному царству нормы. В то время как Гиршович вполне и принципиально нормален, его главный враг — русско-советский уродливый мир, увы, не самый достойный противник для столь тяжелой артиллерии. Сомнительна и основная сюжетообразующая идея романа, которую можно редуцировать до сентенции вроде: еврею нечего делать в России, как только эмигрировать. Но это уже риторика, и вполне романтического пошиба. Но то, что изысканность и публицистичность плохо уживаются вместе, заметить несложно.
«Прайс», несоменно, значительный роман — возможно, последняя в ХХ веке попытка совместить реалистическое письмо с метафорикой в рамках антиутопии. И, скорее всего, выходит он вовремя, когда достоинствам и недостаткам легче отыскать чисто литературное измерение.

1998

КоммерсантЪ-daily

Современная зарубежная проза сегодня публикуется в основном в журнале «Иностранная литература». Отдельные издания, если это не триллер или женский роман, редки, потому что плохо окупаются: что нам шведская или ирландская Гекуба, когда и своято неинтересна. Поэтому появление сборника современной шведской прозы «Охота на свиней» — по меньшей мере, повод для сопоставлений.
Начнем с композиции. Составитель сборника, писатель Михаил Кураев, человек глубоко и искренне чуждый постмодерну, в своей книге использовал, однако, вполне постмодернистский принцип «шведского стола»: бери что хочешь согласно пристрастиям — кому бифштекс с кровью, кому пресная вегетарианская зелень или сладкий компот из персиков и ананасов. В книге четыре автора, принадлежащие разным поколениям и разной культуре письма, — от наивно-реалистической прозы, антиутопии и философской притчи до иронического женского романа, написанного прихотливой рукой автора-гомосексуалиста.
Не вполне понятно, почему роман Биргитты Тротциг «Предательство», созданный в середине 60-х и представляющий собой еще одну вариацию на затасканную тему «униженных и оскорбленных», не был свое время напечатан в «совке»: умелое предисловие мастера — и он легко превратился бы в печальную думу о судьбах простых шведских тружеников, словно сошедших с картины Ван Гога «Едоки картофеля». Библейские мотивы и серое свинцовое небо поочередно отражаются в неожиданно бодром ритме по-женски аккуратных фраз, но достаточно интерпретировать богооставленность, на которой настаивает шведская шестидесятница, в виде социальных претензий жестокому буржуазному обществу, как все встает на привычные места.
Название сборнику дал роман писателя-сатирика Пера Кристиана Ершильда «Охота на свиней»; эта социально-критическая антиутопия, давно (можно даже сказать, слишком давно — роман был написан в знаковом 1968-м) ставшая в Швеции классикой, построена в виде дневника бюрократа, который получил задание: осуществить массовое уничтожение свиней в Шведском королевстве. От этого романа до майских студенческих беспорядков в Париже ровно один шаг. Начинается роман в стиле раннего Булгакова, эпохи «Заметок на манжетах» (кстати говоря, Ершильд тоже врач по специальности), а кончается инсценировкой легкого стилистического помешательства в духе «Записок сумасшедшего» Гоголя. То, что автор внимательно читал русскую литературу, сомнений не вызывает.
Есть в сборнике и нечто отдаленно похожее на постмодернистскую прозу — это «Восемь вариаций» Вилли Чурклюнда, которого называют Диогеном шведской литературы, потому как он аскет и провокатор и в своих романах-эссе, философских притчах или ироничных путевых заметках постоянно доказывает, что никаких разумных причин для существования доброты в человеческом мире не существует. Благопристойно, но твердо. Чуть-чуть мракобесно, но последовательно. Выглядит это примерно так, как если бы Станислав Рассадин, во всеоружии своего философского аппарата, неожиданно вызвался бы оправдать прозу Владимира Сорокина или Виктора Ерофеева перед «комиссией по творчеству молодых писателей».
Последний из четырех авторов — и самый юный среди них — Юнас Гардель. Тридцатипятилетний Гардель — герой молодой шведской публицистики; он не только драматург и прозаик, в полный рост эксплуатирующий откровенно гомосексуальную тематику, но и один из самых высоко-оплачиваемых и почитаемых в Швеции эстрадных артистов разговорного жанра. Что-то среднее между Задорновым, Жванецким и Борисом Моисеевым. В сборник вошел его пародийный женский роман «Жизнь и приключения госпожи Бьерк»; понятное дело, ничего более смешного, чем женские любовные переживания, для гея не существует. Действительно, подчас забавно, эдакая мадам Бовари наоборот.
Если говорить на прямолинейном языке предисловий, то с помощью шестисотстраничного сборника «Охота на свиней» российский читатель получил возможность увидеть шведскую жизнь через призму четырех темпераментов и познакомиться с четырьмя различными версиями шведского литературного языка. Проще говоря, читатель может проделать недолгий путь от «шведского стола» до «шведского секса» и вернуться обратно в Россию почти столь же невинным и угрюмым, как и раньше.

1998

КоммерсантЪ-daily

«Конец стиля» — первая в России книга статей и эссе, включающая в себя основные произведения Бориса Парамонова, давно снискавшего репутацию мастера интеллектуального эпатажа и парадоксалиста. Изгнанный в 1979 году из Ленинградского университета, где он преподавал философию, перебравшись в Америку, Парамонов прославился своими комментариями на радио «Свобода» — умными, хриплыми, принципиально противоречивыми.
А ведь быть парадоксалистом в равной степени легко и опасно. Потому как главное свойство парадокса — недоказуемость — часто интерпретируется как индульгенция, позволяющая говорить неожиданные вещи, не утруждая себя поиском убедительных аргументов. Чаще всего парадоксалист выполняет роль антифлюгера: если все смотрят на восток, он поворачивается в сторону запада, если в моде Набоков, парадоксалист утверждает, что Набоков — угрюмая и безвкусная пошлость. Именно поэтому большинство парадоксов — предсказуемы, ибо представляют из себя просто инверсию тех мнений, которые являются общепризнанными, а предсказуемый парадокс не что иное, как банальность с противоположным знаком.
Борис Парамонов, конечно, тоже парадоксалист, но парадоксалист, так сказать, умный. Более того, он культуртрегер и просветитель, знающий, как увлечь неподготовленную аудиторию. Так изобретательный учитель, предваряя анализ оды «Вольность», скажет, что главное в Пушкине то, что он «бастард, полукровка, и в этом его преимущество, у него свободное отношение к культурному пространству, к стилям и жанрам, ему не нужно подражать Карамзину, скорее он хочет, как и положено негру, добраться до его жены, белой женщины». После чего, завладев вниманием, предложит свой комментарий. Плохой ученик запомнит, что у Пушкина — обезьянья сексуальность, хороший, отстаивая свою независимость, будет вынужден искать аргументы. Парамонов постоянно делает вид, что обращается к плохому ученику, не знающему «текста», но на самом деле ведет диалог с невидимым собеседником, знающим (как и положено хорошему ученику) все, что знает автор, за исключением того, что тот еще не успел сказать.
Потому что Парамонов не столько парадоксалист, сколько провокатор, и интересен не афористичностью своих формулировок, а осмысленным комментарием к ним. Парадоксализм Парамонова состоит в том, что он предлагает анализ знакомых явлений с позиций, так сказать, опережающего знания. И использует прием остранения — недаром Шкловский вызывает у Парамонова, так сказать, амбивалентные чувства. Как человек с традиционным, романтическим мировоззрением и модернистским методом исследования. Было бы преувеличением сказать, что Парамонов постоянно изживает в себе «комплекс Шкловского», «комплекс кентавра», но то, что Шкловский — один из его постоянных собеседников (а образ «полукровки» — оценочное понятие), несомненно.
Что, казалось бы, общего у софистов, александрийских эклектиков, средневековых скоморохов, романтиков XIX столетия, Пушкина и Тимура Кибирова? По мнению Парамонова, общее у них одно — еврейство. Пушкин становится евреем, Вуди Аллен — американским Пушкиным, большинство людей — полуевреи, потому что еврей — это эвфемизм для обозначения родового имени постмодерниста, а сам постмодернизм — не что иное, как культурная вменяемость. То есть возможность, не отрицая «высокого», понять необходимость «низкого» и любить «свое», не настаивая на его исключительности. «Реквием» Ахматовой — «ужасен», потому что «нельзя писать ямбические романсы об опыте большевизма. Нельзя писать длинные, толстые, уютные романы о шарашках и раковых палатах — потому что читать их надо лежа на кушетке».
Еще одна важная ипостась Парамонова — позиция постороннего. Тот же прием остранения, только взятый в географическом ракурсе. Далекое и близкое, родное и чужое меняются местами. Взгляд из-за океана позволяет утверждать, что русскую жизнь изуродовали хорошие книги, а люди в России остаются внутренне чуждыми демократии, поскольку продолжают любить хорошие книги больше хорошей жизни. Сам автор тоже позволяет себе любить хорошие книги, но ему это не мешает, так как он посторонний. Любить книги в Америке — совсем не то же самое, что любить их в России. Хотя «Америка» — это не место, «где гениев убивают в колыбели, но в мягкой манере» и где Платонов стал бы Гладковым, но, скорее всего, вообще не занимался бы литературой, а излагал бы свои фантазии на сеансах групповой терапии. «Америка» — очередной эвфемизм эпохи «конца стиля», «конца литературы», которая оставляет две реальные возможности для существования в ней — «цитата» и «комментарий». Парамонов выбрал роль комментатора и, кажется, не ошибся.

1998

В карты, привезенные в Москву поляками в эпоху Смутного времени, играли русские царицы и их фавориты, гусары и поэты. Книга Григория Парчевского «Карты и картежники: панорама столичной жизни», вышедшая в серии «Былой Петербург» издательства «Пушкинский фонд», представляет собой пространный обзор места азартной карточной игры в русском аристократическом обществе с середины XVIII по 30-е годы XIX столетия. И одновременно является источником разнообразных размышлений, в том числе экзотических.

Конечно, история карточной игры в России экзотична в той же мере, в какой экзотична русская жизнь. Пушкин, то выигрывающий у партнера семейные алмазы и 35 томов энциклопедии, то меланхолично наблюдающий за тем, как «глава “Онегина” вторая съезжала скромно на тузе». Естественно, Толстой-американец, любивший затевать ссоры за ломберным столом и убивший на дуэлях 11 человек, а затем — понимая это как возмездие — ставший свидетелем смерти своих 11 детей. А композитор Александр Алябьев, гусар, соратник Дениса Давыдова, автор нежнейшего «Соловья»? Осужденный за нанесение увечий партнеру по игре, он провел в заключении и ссылке более 17 лет. Карточные баталии становились легендами, не всегда, впрочем, достоверными, но их последствия более чем реальны и симптоматичны. Грандиозные пушкинские долги, заплаченные после смерти из казны, по большей части были долгами карточными. Ну а тот факт, что Толстой-американец под конец жизни стал мистиком и святошей, подчиняется той же логике, в соответствии с которой после первого тома «Мертвых душ» появился второй.
Пытаясь объяснить пристрастие русского великосветского общества к картам, Григорий Парчевский, следуя за канвой рассуждений Лотмана о дуэлях, полагает, что азартная игра — это разновидность тайного протеста и даже скрытого бунта, способ противопоставить себя обществу, судьбе и миропорядку. Мол, только с дуэльным пистолетом в руке и за ломберным столом российский дворянин получал возможность самовольно распоряжаться самим собой и ощущал себя свободным человеком. Но разница не только в ставке: в одном случае — жизнь, в другом — деньги. В отличие от дуэлей, которые в России разве что были более жестокими и кровавыми, чем в Европе, писаные и неписаные правила карточной игры в России являются моделью русской жизни, справедливой, кстати, по сей день, ибо определили одну из ее принципиальных границ — границу между понятиями чести и честности.
Человеку чести, принятому в обществе, дозволялось быть шулером и вести нечестную игру. Такова судьба «крепко на руку нечистого» Толстого-американца, что не помешало его дружбе с Вяземским, Грибоедовым и Пушкиным, который, как известно, посылал его свататься к Гончаровой. Профессионалами карточной игры, сделавшими себе состояние за зеленым сукном, то есть игравшие не с судьбой, а, как говорилось, наверняка, были и баснописец дедушка Крылов и автор «Фелицы» старик Державин. Дабы убедиться, что это никак не сказалось на их репутации, достаточно открыть любую школьную хрестоматию. Да и нам не все ли равно — стихи-то хорошие.
Любители играли по правилам, профессионалы — по «своим правилам» (иначе говоря, «по понятиям»). Но при этом любители весьма терпимо относились к подвигам профессионалов. Не скрывая восторга, Вяземский писал о «нравственной загадке» натуры профессионального игрока; Грибоедов полагал, что в России «умный человек не может быть не плутом». Очевидно, за интересом и уважением к фигуре шулера (если, конечно, он человек чести, о чем базар) стоит преклонение перед стихией, роком, страстью. Поэтому если стихия — то гордая и беззаконная, если рок — то черный, ну а страсти по определению должным быть мрачными.
Любая культура имеет свой специфический наркотик и свою фирменную игру, которые определяют национальное своеобразие никак не менее религиозных стереотипов. О пьянстве вместе с православием сказано, кажется, почти все, пришла, очевидно, пора поговорить о картах. Или, точнее, об играх, в которые играют на Руси. Не просто так, а на интерес.

1998