Относительно того, что удары Трампа и Нетаньяху по Ирану приведут теперь к миру, народной революции и падению фундаменталистского режима, точнее всего ответило солнце русской поэзии в письме к Вяземскому от 27 мая 1826. «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство». Потому что, когда кто-то изнутри критикует ненавистные политические порядки, он противопоставляет себя им, если же это делает иностранец, дистанцированию и осуждению подвергаются не только критикуемые, но и критикующие. Слова могут быть похожими, позиция принципиально различается. Поэтому куда вернее ожидать сплочения вокруг теократического режима даже тех, кому он отвратителен, желающих образовывать одну группу с моральными авторитетами Нетаньяху и Трампом вряд будет много.
Что же касается положения Израиля, то его безопасность от ударов сначала Нетаньяху, а теперь Трампа не увеличилась, а разительно уменьшилась. Ядерная бомба, конечно, не иголка в стоге сена, но водичка дырочку найдет, если сделали один раз, сделают и второй. А вот моральных тормозов, сомнений и опасений, которые есть у любого тоталитарного проявителя, будет безусловно меньше. А поддержка и энтузиазм миллионов – больше.
Трудно сказать, кто начал это движение по умалению общепринятого права и упоения силой, это такой правый интернационал: до Путина был Берлускони, знатный белорусский картофелевед и тот же Нетаньяху, это если не считать мелочь в карманах. Но история уже давно идёт по смазанным салом рельсам. Даже если ничего не делать, катастрофа неизбежна, потому что лавина уже давно сползла с вершины и летит на всех парах вниз, накрыть с головой правых и виноватых. Для восстановления любви и уважения к праву и миру нужно будет еще многократно умыться кровью и проклясть самого себя в зеркале. Но дожить до этого для многих будет проблематично.
Сегодня мой день рождения. Я благодарен всем, кто поздравил. Мне исполнилось 73 года. Мне, собственно говоря, безразлично — сколько, я не ощущаю возраста и не фетишизирую цифры. Но 73 было моей Таньке, когда она умерла. Она всегда немного комплексовала, что я на полгода ее младше. Она хотела бы, чтобы старше был я. Чтобы она была младше, маленькая моя, и дольше сохраняла красоту. Это в ее координатах поднимало бы ее самооценку. А она, скромница, невысоко себя ценила, я же ей в этом помогал мало, потому что обладал беспощадно насмешливым и ироничным умом, высмеивающим все, что можно. А когда спохватился, когда ощутил, что, если я останусь один, то быстро (глагола не будет, но вы заполните пропуск сами), было уже поздно.
Бердяев, как помнят многие, отметился в том числе фразой, что ему не надо Царства Божьего, если там не будет его любимого кота Мура (или Мури, не помню). Я очень любил своих собак, черного терьера Джимму и ризеншнауцера Нильса, но я не верю ни в Царство Божье, ни в загробную жизнь в другой ее ипостаси, хотя последние годы, задолго до Танькиной болезни, пытался ее уговорить купить собаку. Я аргументировал это просто: если кто-то из нас уйдет первым (я-то не сомневался, что это буду я), оставшемуся будет немного легче. Но она не верила в пессимистические сценарии. Еще когда я и маленький Алеша уговаривали ее в начале 90-х на никому неведомого Нильса или его прототипа, она отшучивалась: мол, я готова вам лаять и мяукать, чем я хуже вашего щенка или кошки. Но так как Алешка имел слабую нервную систему, то, в конце концов, согласилась на Нильса, и даже сама его выбрала из почти десятка щенков разного пола, которые непрерывно писались и играли в отгороженном для них закутке квартиры заводчика в Ивангороде.
Но на третью собаку, уже в Америке, она не согласилась, она хотела ездить по всему свету, и не хотела, чтобы что-то ее ограничивало, а собака – это рывком поднятый ручной тормоз. Ей не хватало воображения, чтобы оценить ужас потенциально возможного одиночества, она была слишком для этого оптимистична и жизнерадостна.
Но раз сегодня вроде как календарный праздник, я позволю себе вспомнить о том, что нам нравилось без изъятий. Нельзя сказать, что в Америке все нам нравилась, медицина в конечном итоге мою девочку если не убила, то точно не спасла, сделав слишком много невынужденных ошибок. Но были камерные вещи, которые нам неизменно приносили удовольствие. Так, в моей последней машине оказалось спутниковое радио, честнее сказать, я специально искал машину с такой опцией. И вот именно это радиоSiriusХMочень часто нас радовало последние годы. Дело не том, что, так как оно платное, в нем не было рекламы, нет территориальной зависимости от музыкального канала: для спутника все равно, в каком вы штате, у него есть, конечно, короткие, мгновенные слепые зоны, но их мало, а вот сама организация и концепция вещания оказалось очень плодотворной. Среди более 100 каналов были тематические, посвященные какому-то музыкальному жанру или имени исполнителя и временные – о музыке какого-либо десятилетия. Мы, естественно опробовали многое, в зависимости от настроения и дальности поездки, но ведь в таких делах бал правит рутина, то, что у тебя играет автоматически, что ты слушаешь больше всего.
И, как выяснилось, хотя мои музыкальные интересы уже вообще не рок, а некое перекрестие перед ним, из которого рок и родился, мы больше всего слушали канал, который назывался «Золотые 50-е», потому что именно он Таньке нравился больше. Танька даже говорила, что жалеет, что родилась в самом начале 50-х, и не на это десятилетие пришлась ее молодость. Мне такие предпочтения кажутся праздными, когда родился, тогда и родился, у меня нет здесь особых претензий к судьбе. Но то, что канал о 50-х оказался не только интересным, но и поучительным, я не ожидал. То есть за четыре с лишним года, пока мы ездили на нашей Toyota Avalon, мы по многу раз прослушали практически все, что было создано в это десятилетие. Хотя, если говорить о зарождающемся роке, то мои симпатии еще более древние, это оба Джонсона — Слепой Вилли Джонсон (Blind Willie Johnson) и Роберт Лерой Джонсон (Robert Leroy Johnson). Хотя наследие последнего более внушительно и влияние, оказанном им, более широко, трудно найти, что-либо более далекое от коммерции, в которой в результате утонуло почти все, чем песня Слепого Вилли и его вопрошание, я бы сказал, платоновского накала:Want somebody tell mejust what is the soul of a man?Вообще эта миссия, пусть и воображаемая, ходить по свету и спрашивать, что такое душа человека и где она, собственно говоря, это, на мой взгляд, камертон. А какой чудный женский голос подпевает Слепому Вилли, с сельской распевностью и широтой, словно взятой на прокат у самодеятельного русско-народного хора Д/К культуры имени Ильича в деревне Удино.
Но нравилось нам в канале о 50-х не только музыкальный аспект (тем более, что оба Джонсона – это 30-е). Если слушать подряд, то совершенно отчетливы становятся две тенденции – одна радостная, конформистская и традиционная, идущая от конца войны, от того, что наступило новое мирное время и можно просто жить. Это очень традиционная музыка 50-хдля тех, кто хочет, чтобы было все как у бабушки, с квартетами и многоголосием, очень такая аккуратная, целлулоидная и оптимистичная. И одновременно вместе с этой линией – ей противоположная, создающее более массовое рок-звучание, опробованное в том числе обоими Джонсонами, потом Мади Уотерсом, Чаком Берри и другими – музыка другого, совершенного революционного алфавита. Да, сама революция в музыке состоялась раньше, а потерпела поражение в следующие десятилетия, но для массового слушателя она наступила в 50-х. И вот этот культурологический привесок позволял не только слушать, но и думать.
А моя Нюшка очень любилаSixteen Tons: она тоже была написана еще в 40-е, но исполненная «Теннесси» Эрни Фордом в середине 50-х стала популярной. Танька говорила, что для нее эта песня духоподъемная, она не о тяжелой шахтерской доле, а о противостоянии всему, в том числе неизбежному. А она в этом оказалась мастером – противостоять неизбежному, каким бы страшным и неизбежным это неизбежное не оказывалось.
Что же касается второй линии 50-х, этого оптимизма: война позади, можно просто жить и наслаждаться, то для нее у Таньки было слово «сопли», как для любовных романов и душещипательных сериалов, которые мы не смотрели, но видели от них порой закрывающуюся дверь с яркой мелькающей на заднике сценой. Моя Нюшка не была революционеркой, она тоже очень любила жизнь и ее радости, но ее «сопли» были таким шлагбаумом, перед которым останавливалось многое из того, на что я посмотрел бы из врожденного любопытства.
Что вам сказать? Я не знаю, как жить. Да, некоторые из моих умений, моя память с множеством подробностей со мной, как тот сурок, но где взять мотивацию, чтобы что-то делать, кроме того, чтобы издать книжку о моей Нюшке на всех возможных языках? Чтобы она жила хотя бы так, и мне не было столь больно. И кое-что уже получается, не буду говорить подробнее, чтобы не спугнуть удачу. Но это цель с короткой и слишком конкретной перспективой, а жизнь – это что-то более простое, не собранное, разрозненное и роящееся, и нужна инерция, педаль газа в пол, чтобы лететь навстречу будущему, и смотреть на него без недоверия.
Want somebody tell mejust what is the soul of a man?Моя душа умерла вместе с моей Нюшей, мне не нужно Царство Божьего не потому, что его нет, и даже не потому, что в нем не будет ни Нюшки, ни Джиммы, ни Нильса, а потому что для самообмана нужна энергия заблуждения. А здесь у меня один прочерк.
Атака Израиля на Иран более всего напоминает роман Камю «Посторонний», где героя судят не за конкретные преступления, а за плохое отношение к матери. Здесь тоже в качестве преступления рассматривается спич ненависти, ставший одной из идеологем фундаменталистского Ирана. В самой ненависти, а тем более, когда она становится во главе идеологии, — нет ничего хорошего. Как и в фундаментализме, где разница между Израилем и Ираном колористическая. Ирану, находящемуся в окружении суннитских арабских стран, очень сложно вызывать у них симпатию, и он выбрал в качестве пароля хейтерство Израиля, надеясь, что таким образом сотрет различие между своей шерстью и суннитским подшерстком окружающих.
Понятно, что Израиль, напавший на Иран во время вполне живых переговоров последнего с Трампом об отказе от ядерного оружия, ведет себя с позиции силы, он хочет успеть уничтожить вооруженные силы Ирана, пока тот не заключил мир с Америкой. Дабы продлить войну, которой глава Израиля питается как мертвой и живой водой, вместе с войной продлевающей его мандат на власть. Даже Путин на фоне Нетаньяху кажется Чемберленом в плавках.
Если попытаться определить Израиль при Нетаньяху, то самым простым будет констатация, что Израиль – не христианская страна. Не в прямом (это и так понятно), а в переносном смысле – немилосердная, всех делящих на своих и чужих, на эллинов, которых не жалко, и иудеев. Но политика с позиции силы плоха в том числе тем, что лучше запоминается, и не прощается не столько людьми, хотя людьми тоже, но историей, которая любит этот подъем с переворотом, когда вчера сильный и надменный оказывается слабым и униженным.
Не вся политика с позиции преобладающей силы наказывается у нас на глазах, порой она приходит через несколько поколений, когда ее не ждут, все забыли предысторию, никто не помнит, что так разозлило Японию перед Перл-Харбором, но история – это качели. История, инерционная в принципе, стремится к равновесию, которого не может обеспечить ежемоментно, но стремиться, чтобы скамейка, вдруг возвысившаяся, оказалась внизу, в пыли на мостовой, рядом с мусором у рассыпавшейся урны. И тогда поздно спрашивать, по ком звонит колокол и читать романы и выписки из книг.
Хотя утверждение, что Трамп реанимирует представление о примате силы над правом в своем отношении к войне в Украине и в оценке сторон в войне, обсуждается в том числе либеральными российскими политологами, журналистами и экспертами, самый важный аспект они стараются не замечать. И каждый раз, когда Трамп упоминает Путина и Зеленского через запятую, то есть считает их обоих ответственных за войну, Трамп обвиняется в непонимании причины конфликта; а непонимание сути многих вещей, в том числе в экономике, закрепили за Трампом образ самоуверенного невежи, преклоняющегося перед силой и презирающего право.
Однако в конфликте силы и права не все так просто. Легче всего представить себе право принадлежащее цивилизационным категориям, а силу – грубой физической субстанцией. Это, конечно, не так, право не является статичной или неменяющейся категорией, а в определенном смысле — компромиссом между рядом сил, не способных решить проблему силовым путем. То есть право это временное перемирие между источниками силы, а сама сила далеко не просто грубая физическая сила, а точно также имеющая историческое измерение.
И разобраться в этом может помочь одна казалась бы очень далекая от нашей проблематики работа Эриха Фромма «Догмат о Христе» и его два вывода: что между первоначальным образом христианства, которое еще называют катакомбным, и тем христианством, которым оно стало, подружившийся с государством, нашедшим способ его усмирить, есть огромная разница. Фромм интерпретирует раннее христианство как социальный протест, как бунт против власти наиболее социально обделенных слоев в прежде всего в Иудее. И в таком виде для любого государства такое революционное христианство, рекрутирующее сторонников с огромной скоростью, представляло реальную опасность. Фромм описывает как видоизменяется христианство, превращаясь из революционного в проповедь покорности властям. И не бунту против Отца, а превращение его в этого Отца, что снимало социальное напряжение и революционную направленность.
Фромм показывает, как сила, сталкиваясь с опасными идеями, способна перекодировать эти идеи и превратить их из бунтарских в законопослушные. Это именно то, что происходит и с правом, потому что право состоит из ряда идей и ценностей, которые не так, чтобы очень легко, но вполне способны превращаться в свою полную противоположность. Или другое.
Фромм в качестве примера разбирает одну из моральных заповедей как иудаизма, так и христианства о прелюбодействе. И показывает, как она трансформируется вместе с изменением социальных условий. В первоначальном виде осуждение прелюбодейства появляется в такой ситуации, когда уход мужчины от одной семьи (одной женщины) к другой неукоснительно приводил в гибели первой семьи. Женщина, да еще с детьми, была не в состоянии выжить в таком обществе, и Законодатель нагружает чисто социальную проблему моральным акцентом, превращает эту проблему в необсуждаемое табу, чтобы оставить мужчину в семье и представить брак, как угодный и защищаемый Богом акт.
Однако Фромм рассматривает как изменение социальной структуры общества меняет отношение к одной из религиозных заповедей, когда усложнение общества и появление у женщин прав, а также элементов социальной защищенности, позволяют ей бороться за жизнь своих детей и себя с неизмеримо бОльшим успехом, чем раньше. Что в свою очередь меняет отношение к заповеди о прелюбодействе в сторону ее смягчения и архаизации. Мужчина, идущий на поводу страсти, не губит брошенную им женщину, и социальные обстоятельства меняют, казалось бы, чисто моральную инвективу.
Эти два примера показывают, как сила и социальные обстоятельства меняют то, что в правильной рекламной упаковке выглядит незыблемым, а на самом деле видоизменяется порой на диаметрально противоположное, как случилось с христианством и большей частью его заповедей.
Понятно, что право, которое нарушил Путин, начав войну против Украины, это совершенно не то право, которое было в древнем Риме (хотя и здесь право очень активно менялось вместе с самим обществом, переходящим от республики к Империи во главе с императором) или в Иудее эпохи первого христианства. Да, в европейской истории много примеров того, как писанное и неписанное право нарушается и видоизменяются под действием силы. По сути дела, об этом все войны, в которых правила игры не удовлетворяют отдельных игроков, и они решают эти правила модернизировать в свою пользу.
Если возвращаться к Трампу и попытаться сформулировать его позицию, как если бы он умел говорить (кстати говоря, его косноязычие заслуживает отдельного разговора), то она выглядит примерно так. Да, Украина, возможно и абстрактно имеет право стать полностью независимой от России и перейти на сторону ее традиционных противников, но имеет ли она силу, чтобы осуществить это право? И Трамп не столько своим мычанием, сколько траекториями своих действий и еще более бездействия, утверждает, право на независимость Украина формально имеет, но сил его осуществить – нет. И его упреки Байдену и европейскому сообществу сводятся к тому, что они своими советами и рекомендациями спровоцировали Украину на действия, в которых она на самом деле обречена на поражение, но которые могут ослабить вторую сторону конфликта – Россию, как давнего стратегического противника Запада.
Кстати говоря, об этом в самом начале войны говорил и Ноам Хомский, давний критик американской государственной политики, который осуждал Россию за нападение, выражал сочувствие Украине, но видел источником (или одним из источников) войны подстрекательскую политику Америки и Европы, сподвигнувшую Украину на действия, завершить которых сил у нее не было. Он сравнивает Украину с Мексикой и предлагает представить, как отнеслись бы власти США, если бы Мексика вдруг объявила, что США ее всегда эксплуатировали, и она теперь хочет дружить с Китаем и Россией и войдет с ними в экономический и военный союз. При всей далекости этого сравнения оно кое-какие стороны этого конфликта раскрывает.
Понятно, что и сама ситуация спора силы и права далеко не нова. И всегда предшествует столкновению как различных положений права, так и самого права с силой. Еще у Гесиода в VI веке до нашей эры сказано: «Где сила, там будет и право». В лютеровском переводе Библии в 1534 году в книге пророка Аввакума сказано: «Сила берет верх над правом» (хотя сам Лютер перевел эту фразу несколько иначе). Спиноза с его обычной отчетливостью суждений сформулировал: «Каждый человек имеет столько права, сколько мощи» («Политический трактат» (1677). Ну, а от спора Бисмарка и его министра внутренних дел, известна самая лапидарная и радикальная форма этого противостояния в виде «Сила выше права», хотя сам Бисмарк этого не говорил и выражался более опосредованно, что вся конституционная жизнь представляет собой ряд компромиссов. Если же компромисс невозможен из-за того, что одна из сторон отстаивает свою собственную позицию с доктринерским абсолютизмом, ряд компромиссов прерывается, и вместо них возникают конфликты; поскольку же государственная жизнь не может стоять на месте, конфликты становятся вопросом силы. А тот, в чьих руках власть, действует в таком случае по своему разумению.
Наша эпоха со всей очевидностью становится ареной противоборства силы и того варианта права, которое устраивает далеко не всех. Поддержка, гласная и еще более негласная, агрессии России против Украины или, по крайней мере нейтралитет демонстрируют многие страны Глобального Юга, что в определенной степени и способствовало выходу России из изоляции после начала войны и распространения на нее санкционного режима.
И в конце о косноязычии Трампа, оно, конечно, вроде бы просто индивидуальная черта политика в пожилом возрасте, не сильно утруждавшего себя чтением и развивавшего способности не оратора, а шоумена. Но само косноязычие – проявляет тот ступор, в которое впадает право (а функция президента США вполне правовая инстанция) перед давлением силы, уже не считающей себя обязанной подчинятся праву.
Сказанное не означает легитимацию такой силы, как Путин с его агрессией против Украины и репрессиями по отношению к тем, кто не готов ему беспрекословно подчинятся, гуманистическая традиция – тоже один из видов негласного права – не в состоянии прекращать или предотвращать войны, но оценивать их не только может, но и должна. Правда, сила, решившая посягнуть на право, обычно глуха к упрекам и моральным инвективам, но только до тех пор, пока доминирует. Если она получает отпор, то мгновенно вспоминает о морали и праве, но для этого она должна столкнуться с равной или превосходящей ее силой.
Женщины, когда они выбиты из седла жизненными обстоятельствами, пользуются порой таким рутинным приемом как поход в парикмахерскую. Мне стричь нечего, я последние десятилетия стригусь под машинку, подаренную мне Эдиком Фалькенгофом в конце 1980–x, не ломается этот Phillips, хотя роняй его и не смазывай.
Но ведь есть и другие способы попытаться себя обмануть. Например, обновить какой-то гаджет, и это, казалось бы, не проблема, когда обмануть себя не трудно, раз сам обманываться рад. Но в том-то и дело, что обманывать себя очередной игрушкой становится все проблематичнее.
Вообще-то я люблю экосистему Apple, мне нравится, что я не должен таскать по квартире с собой телефон, звонок раздается на всех одновременно устройствах — собственно, на телефоне, iPad’е, iMac’е и, конечно, на часах. А если в ушах AirPods, то и в наушниках. Я беру то, что ближе; понятно, что молчит с укором Танькин MacBook Pro, ее iPad и телефон, потому что я ничего в них не изменил, только выключил с чувством вины. Точно также мне удобно начать писать еще (или уже) в постели на моем iPad’е, а после завтрака (или утром) продолжить на iMac’е или наоборот.
Но самый старый из них — как раз мой iMac 27 2017 года, понятно, на Intel, и, чтобы доставить себе щепотку радости, вполне можно было заменить его на какой-нибудь m4 max, и тут начинаются проблемы. Дело в том, что мой iMac, мало того, что обладает превосходным экраном 5k, он еще в максимальной комплектации: 64 gb памяти (памяти было меньше, добавил), самым мощным на год покупки процессором и видеокартой, а к его небольшому SSD я добавил 10 tb внешних SSD. И я очень хочу себя обмануть, что m4 max решит все мои проблемы, но беда в том, что проблем нет.
Понятно, во множестве тестов все компы на Silicon рвут на части мой бедный старенький intel, но эти тесты — как бы теория, а на практике есть только одна задача, в которой он уступает устройствам на Silicon — рендеринг видео из Adobe Premiere Pro. То есть рендерит примерно столько минут, сколько гигабайтов содержит сам файл, то есть 10 гигабайтный файл будет рендериться 10 минут, а на Silicon значительно, в несколько раз быстрее. Но сама работа в монтажной программе еще ни разу не показала и тени промедления, хотя я использую мультикамерный монтаж, с lut’ами, цветокоррекцией и прочим. То есть получается, что я должен заплатить много денег только за несколько минут ожидания рендеринга, которое на самом деле не пропадает зря, я одновременно делаю что-то еще, обложку для видео или редактуру файла в Word’е, а чтобы сидеть и тупо ждать, такого никогда не бывало.
То бишь я хочу сказать, все революционные нововведения Apple для моих задач абсолютно бессмысленны, все эти обновления телефонов, по свой функциональности ничего не улучшающие, вся эта линейка от m1 до m4 это — маркетинговые ходы. Ну, поменял я iPad на m1 на такой же, но на m4: реклама Apple утверждает, что у него чудный новый экран с абсолютно новым черным цветом, но я, как ни старался, не мог найти ни одного отличия. То есть в тестах они, конечно, есть, на практике — ноль. Возможно, если пойти с iPad’ом на пляж и попытаться работать на ярком солнце, на какие-то проценты экран будет ярче, но я на пляже всегда в тени, да и вообще не уверен, что там еще окажусь, и мне увеличенная яркость по барабану.
Конечно, вы все понимаете, что происходит. Apple нужно заставить покупателя менять свои гаджеты в погоне за мифическими улучшениями и почти всегда революцией, этой бурей в стакане воды. На самом деле все это имитационная реклама для тех, кто не понимает, зачем ему все эти микроскопические улучшения, плюс тщетная надежда, что они повлияют на его уровень профессионализма.
И это везде. Я снимаю на Sony a7IV и Sony a7c, для фотографий это более, чем достаточно, для видеоблогинга — тем более. Гран Борис, замечательный фотограф и прозаик Борис Кудряков, снимал свои уникальные черно-белые городские пейзажи Ленинграда на дешевую Смену с собственными объективами из бумаги и линз.
Я даже гитару не могу обновить (я не играл на ней без малого год, хотя Танька меня просила: не столько, чтобы послушать мою игру, а ее просто пугало мое здесь молчание). Но и тут моя Yamaha LL TA бесконечно выше моего мастерства, я смотрю различные ролики про Martin и Maton, даже брал одно время уроки у очень хорошего гитариста, но ведь это стыдно покупать все лучший и лучший инструмент, из которого твоя игра не способна добыть соответствующее звучание.
Нет, я продолжаю порой посматривать обзоры на YouTube разных гаджетов или инструментов, но если мы не будем честны с собой, то кто озаботится этим помимо нас.
И даже в любви, где солнце русской поэзии нашел формулу самообмана, сам же автор и говорит об этом не как об окончательном, а предварительном опыте. Он заранее знает, что ищет обмана ради столь же иллюзорных собственных чувств, возможно необходимых, пока этот механизм нам принадлежит. Вот так и получается: сначала гений чистой красоты, а потом вчера наконец выебал с божьей помощью нашу вавилонскую блудницу (по памяти, кажется глагол начинает с буквы «у», заменяющей бездушное «вы»). А чтобы превратиться из гения чудной красоты в вавилонскую блядь, надо сначала пару лет динамить, а потом немного постареть и все-таки дать по случаю и получить клеймо на всю оставшуюся жизнь. Почти как у тебя, если iPhone 14 или 15 pro меняешь на iPhone 16 pro и ждёшь прихода счастья.
Но вместо него только самообман, хотя и он все менее достижим.
