Суркова ругают, над ним потешаются, находят тонну несообразностей (их ещё больше), но обсуждают жарко, нервно, как то, что затронуло за живое. Отчасти из-за того, что он говорит в общем и целом на нашем или нам хорошо знакомом языке, он как бы один из нас, если мы — книжное сословие. И он говорит то и так, чтобы именно либеральное сообщество ощутило укол зонтиком в пятку.
Те, кто в теме, легко обнаружат языки Гумилева, Дугина, Победоносцева, Константина Леонтьева, Страхова, Данилевского. Но если бы это был очередной славянофильский спич в защиту особого пути Третьего Рима, не было бы предмета для волнений. Потому что внутри кондового текста про то, как и почему Россия всех красивей и милее, тем более жабы Запада, есть линия иносказания, опровергнуть которую куда как сложнее, нежели доказать интеллектуальную ничтожность сурковской пропаганды.
Начнём с очевидного. Путинское государство переживёт Путина и будет жить долго, по крайней мере до скончания века, то есть переживет всех живущих. Это кажется глупой утопией, все же трещит по швам, и песок уже сыплется, но я — при понятных уточнениях — готов согласиться с этим предположением, разве что оцениваю его не положительно, как Сурков, а наоборот.
Что такое путинское государство, которое может стать долгожителем и длинной эпохой (от людей длинной воли, если кто вспомнил)? Конечно, это не президентская администрация в виде факира с широкими рукавами, не путинская Дума, не путинские суды и не путинские СМИ во главе с Киселёвым, Соловьевым и Эрнстом. Это все бумажные фантики, конфету можно завернуть в другие.
Основа путинского государства — система собственности и статус бенефициаров приватизации и залоговых аукционов. Это именно то глубинное государство, которому Сурков обещает долгую жизнь, и я боюсь, что он — прав. Потому что с путинским способом макияжа этого государства борются те его же представители, которые хотят сменить Путина, как декоратора, оставив в неприкосновенности то, что его мобилизовало и призвало на защиту.
Можно уточнять, что имеет ввиду Сурков (говорящий, как и принято в сказовой форме намеренно метафорично) под «глубинным народом», который совершенно точно не тождествен народу нашему лапотному. Нет, эта та часть народа, которая имеет с Путиным невидимую, но очень крепкую связь, которая зависит от него, впрочем, как и он от неё. Кто это? Одни полагают, что это новый вариант опричнины — эфэсбэшники на мерсах, силовики, дворяне новой путинской России, другие — что это они же плюс куда более широкая река из сторонников великодержавия и экспансионизма, но можно обнаружить в их сплоченных рядах и тех же бенефициаров приватизации и путинского передела собственности. Они, возможно, и против тех или иных перегибов на местах в виде сбитого над Донбассом боинга, Скрипалей и прочих патриотически настроенных хакеров, лезущих без мыла в жопу демократической партии США, но точно за то, чтобы их ещё век не спрашивали о происхождении первого миллиона и их номенклатурном прошлом, ставшем залогом финансового успеха.
Не менее актуальны пассажи Суркова про благотворность цинизма и экспансии. Цинизм — как отказ от демократических ценностей в пользу исконно русской посконной правды — нужно правильно переводить на язык милого друга. Есть ли на земле нашей обильной какие-то силы, которые способны препятствовать распространению по России-матушке механизмов европейской или — ещё хуже — американской налоговой полиции, для которой нет сроков давности и которая в два счета докажет незаконность практически всех крупных российских состояний? Причём такая налоговая полиция не посмотрит, боролся ли ты с Путиным, или лил кипяченую воду на его мельницу, Ротенберг ты или Лебедев, спонсирующий «Новую газету», или Ремчуков, издающий «Независимую» — сами инструменты вывода на чистую воду не зависят от риторической составляющей.
И Сурков с той долей цинизма, которую у него не отнять (что тогда останется), внятно и спокойно говорит — вы, господа, разбогатевшие при Путине или накануне, не можете позволить американской финансовой инспекции проверять ваши состояния ещё сто лет, пока все не порастет быльём и запутается как салат из морской капусты, вываленный в кусты.
И да, единственный путь по недопущению американской (скажем) налоговой полиции в ваши закрома это — особый путь родины нашей драгоценной. Особость которого и заключается в том, что налоговой полиции вход закрыт, как девушкам в белых платьях в тифозный барак.
И здесь одно: либо вам тюрьма и вашим детям идти с протянутой рукой через палочный строй ненавидящих их, либо глубинное государство верхом на глубинном народе медленно, но верно движется в светлое будущее с русским звездным небом над головой.
Сурков так просто и говорит: у вас есть другие способы, кроме особого пути, не пустить в наши и ваши палестины юрисдикцию, которая вас ограбит и похоронит? Выбора нет, и Сурков здесь с большой вероятностью прав. Чтобы все было как при дедушке Ельцине, бабушке Путине в ее крепдешине, ведите людей на водопой под звуки «Широка моя страна родная» и «Красная армия всех сильней» и при каждой запинке — твердите об империи, хапайте Крым, посылайте войска на дальние рубежи, и пудрите, пудрите мозги, оно никогда не вредно. Пудры на всех хватит.

Разные культуры, кажется, сходятся в том, что именуемое в обиходе «умом» — определяется как дробь. В числителе демонстрация этого ума, а в знаменателе — амбиции. Причем знаменатель может не только делить ум из числителя, как это обычно делает знаменатель, но и умножать его. Скажем, манифестацией убедительной скромности.

По меньшей мере, скромность из знаменателя вполне способна создать благожелательный фон для интерпретации ума из числителя, хотя чаще всего происходит наоборот. То есть человек обладает таким умом, каким его наградили обстоятельства, но оценивается этот ум куда ниже, если его владелец достаёт всех своей претенциозностью.

Если попытаться точнее определить, что такое эта претенциозность, то можно предположить, что это — незнание того (или нежелание, неумение считаться с тем), что (и как) было сказано по этому предмету раньше. И что хранится в архиве под названием «история».

Один из наиболее ярких примеров – нынешний американский президент. Вполне допускаю, что он не глупее многих, но его инфантильная самовлюблённость, азартная подростковая заносчивость и уверенность оппонентов в отсутствии знаний о том, о чем Трамп рассуждает с напором и апломбом, вызывают редкие по жесткости определения его умственных способностей.

В конце прошлого года в Конгресс был вызван один руководителей Google, чтобы объяснить, почему при поиске слова «идиот» первым поисковик выдаёт фотографию Трампа. Представитель компании пытался объяснить, что модель поиска не настраивается вручную и является автоматической программой, но высокопоставленные республиканцы, кажется, не поверили в отсутствии здесь политической подоплёки.

Безусловно, то, что наиболее частым в определении умственных способностей американского президента является слово «идиот», так или иначе связано и с его политической программой (то есть «идиот» от политических оппонентов – это оценка, которую можно поделить на некий коэффициент политической ангажированности). И с манерами Трампа, которые вызывают недоумение даже у вполне лояльных к нему наблюдателей. Выпустив джина «неполиткорректности» из бутылки, он ожидаемо оказался первой жертвой этого нарушения политического и поведенческого ритуала.

Конечно, Трампа называли идиотом еще в детстве: и родители, отправившие его в военное училище, дабы хоть как-то принудить к норме, и сверстники, которые за словом в карман не лезут. Тем более с трудным подростком, лоснящимся от вызывающего высокомерия. Но это ничего не доказывает. Те, кто не следил за конкурсами красоты и боями в строительном бизнесе, возможно, впервые услышали, что Трампа публично именуют идиотом, когда он упрямо продолжал настаивать на рождении Барака Обамы в Кении даже и после того, как администрация президента опубликовала свидетельство о рождении Обамы на Гавайях. Но и это, если честно положить руку на сердце, не слишком отличается от нежелания некоторых коммунистов признать подлинными секретные протоколы Риббентропа-Молотова и после их опубликования и признания администрацией Горбачева. Есть такие залупающиеся до последнего – а ты мне здесь покажи, а ты подтверди, а ты съешь свою кепку, что подпись Сталина или Молотова подлинная, а не хитрыми евреями в синагоге на Бронной подделанная.

Но сегодня слово «идиот» для обозначения Трампа звучит не только от его политических оппонентов. Причем, на довольно высоком уровне. После того, как посол США в Германии разослал наиболее влиятельным немецким промышленникам письма с угрозами, мол, не поддерживайте «Северный поток -2» — хуже будет, один из наиболее богатых людей Германии написал: не стране, во главе которой стоит идиот, давать нам советы.

После опубликования книги Майкла Вулфа «Огонь и ярость» оценка администрации Трампа председателем национального экономического совета Гэри Коном «идиот в окружении клоунов» стала мемом. Там говорилось, что Трамп не читает ни одностраничных докладов, ни справок, он установил в своей комнате в Белом доме 3 телевизора и кончает переговоры с мировыми лидерами просто потому, что устал. «Чертовым идиотом» назвал его финансовый оплот консервативной журналистики Руперт Мердок, «идиотом» Трампа называют между собой его же сотрудники.

Более того, даже те ярые консерваторы, которые, скрипя зубами, принимают политику Трампа, все равно весьма низко, если не оскорбительно, характеризуют умственные способности президента. Скажем, аналитик известного консервативного издания поддерживает Трампа в следующих выражениях: «Почему Америка проголосовала за Трампа? Он идиот, но его сторонникам было все равно — потому что он боролся за белых, консервативных, религиозных людей традиционной ориентации». И это мнение человека, пытающегося сохранить объективность в ситуации давления.

Здесь имеет смысл вспомнить о разных коннотациях слова «идиот» и убедиться, что не все из них, безусловно, негативные. Скажем, русский писатель совершенно неслучайно вынес это слово в заглавие своего романа о герое, которому автор симпатизирует, герою-протагонисту, потому как он олицетворяет собой отказ от ряда важных правил хорошего тона эпохи, критикуемой писателем за прагматизм, позитивизм, несносное умствование. Называя своего героя «идиотом», писатель ставит его в ряд святых и юродивых, которые тоже выбиваются из ряда, но получают вполне комплементарные оценки от окружающих или потомков, близких по убеждению к убеждениям автора. Понятна в этой же традиции — мифологема русских сказок, в которых Иван-дурак побеждает куда более традиционно умных старших братьев тем, что находит неожиданные и нестандартные «неумные» решения.

Может ли Трамп, к которому слово «идиот» прилипло как семечко к уголку рта, быть поставлен в тот же ряд, что такие герои Достоевского как князь Мышкин и Алеша Карамазов или Иван-дурак из волшебных сказок Афанасьева? В какой-то степени да, но с одним важным уточнением. Дурак, юродивый, идиот – безусловно, тип оригинального, парадоксального святого, но его ум увеличен именно за счет знаменателя. То есть князь Мышкин ведет себя порой не так, как окружающие, но он при этом отчетливо и неустанно (при помощью автора) демонстрирует скромность, самоотверженность, все то, что позволяет оценить его умственные данные с коэффициентом умножения.

Поведение же Трампа – поведение избалованной и не желающей ни с чем считаться манерной кинозвезды из социальных низов. Да, то, что он порой говорит, его сторонники пытаются интерпретировать так, будто он – в русском варианте – «режет правду-матку». Но он не в состоянии унять свою громокипящую натуру и уровень восхищения собой, мстительную жажду унижения окружающих, свое нетерпеливое ожидание их восторга, что во всех культурах оценивается отрицательно.

Мне приходилось встречать разные способы попыток опровергнуть низкий интеллектуальный уровень Трампа. Но это всегда были доказательства, так сказать, от противного. Мол, в молодости он кинул известный мафиозный клан и остался жив (мол, глупому человеку этого бы не удалось). Или что Трамп любит евреев, как никто из американских президентов. И евреи в ответ любят его (мол, могут ли евреи любить дурака).

В любом случае этот феномен заслуживает того, чтобы быть выведенным за пределы политических споров (что я в меру сил и пытаюсь сделать). А это, безусловно, непросто, потому что унижение политического противника ведет за собой и лакомое понижение статуса его политических сторонников. Но Трамп, как бы он не был похож на наиболее одиозных диктаторов правого толка, чем пользуются его политические противники, сравнивая его с Путиным, Гитлером, Франко, Муссолини, представляет собой тот вариант загадки, которая только кажется решаемой в два счета. От всех перечисленных и неупомянутых он отличается опять же два раза: и своим числителем, и своим знаменателем. Они своеобычны.

Это не о моей жене, хотя в какой-то мере и о ней, а об одноименном фильме из оскаровского списка. Сюжет — прост, как мечта униженной и оскорбленной. Писателю из Коннектикута дают Нобеля, и почти сразу выясняется, что все свои выдающиеся романы писал не он, а его скромная, как пижама, жена. А он только редактировал, подавал идеи, занимался детьми, готовил, освобождая синицу в клетке от забот обыденности. Зачем? Зачем они долгую жизнь занимались подлогом, публиковали под именем мужа произведения жены? А потому что ей однажды сказала одна умудрённая горьким опытом пишущая дама, что романы тетки все равно читать никто не будет (долог волос — короток ум), и без покрова мужского имени все ее труды уйдут в свисток, в песок, в трусы.

Понятно, что авторы фильма вдохновлялись историей и недавним фильмом о Колетт, первые романы которой выходили под именем Вилли, ее мужа, а потом, после бунта на корабле, все раскрылось, и женская честь была восстановлена в осколках. Хотя и в случае Колетт, которую муж убедил, что женщину читать, что грызть гранит, это не вполне в сайз после Джейн Остин, Мэри Шелли, Жорж Санд, Шарлотты и Эмили Бронте и одновременно с Вирджинией Вульф. Куда убедительнее предполагать, что альфонс от литературы запудрил бедной девочке из провинции голову, и она пошла ему негром в писательское услужение, как в бордель. Но все-таки — это конец железного девятнадцатого века, а чтобы тут, в самой что ни есть Америке, на ее феминистическом Северо-Западе после Маргарет Митчел и Агаты Кристи (и почти одновременно с Джоан Роулинг) поверить, что бабский роман не проканает, это – чересчур.

Так или иначе, скромная до дыр жена 34 года пишет романы своему дураку-мужу. Да, она еще устроила ему первую публикацию, услышав в издательстве разговор, что те ищут какого-нибудь умника-еврея, и предложила свой роман, подписанный его именем.

Не хочу сказать, что в фильме нет ничего интригующего, забавно, что муж, эдакая синяя борода от новеллистики, не только постоянно ходит налево (якобы самоутверждаясь от мук унижения, доставляемых ему умной-разумной и талантливой, как кролик Апдайк, женой). Он постоянно что-то жует, так как привык пробовать обеды, завтраки и ужины, которые готовит, и даже во время торжественного ужина среди других нобелевских лауреатов грузит нобеля от физики какими-то рецептами. То есть обабился до уровня фартука.

Понятно, что режиссеру хотелось представить такую зеркальную композицию, где роль мужа-гения играет жена, а роль затюканной супруги, постоянно обдумывающей, какой соус подать к завтрашней баранине, еврейский муж в бороде. Авторы фильма как бы восстанавливают справедливость, меняя мужчину и женщину местами, но промахиваются мимо денег.

Я был знаком с множеством писательских жен. И с внимательным азартом за ними наблюдал. У жены русского писателя две вакансии: Софья Андреевна и Анна Григорьевна. У большинства моих знакомых жены тяготели к роли Софии Андреевны (моя-то – Анна Григорьевна): то есть помогали, как могли, но постепенно затягивая удавку на шее, как соавтор на письменном столе и ложе. Перманентный бунт взросления. Практически все были милые, то есть не забывали казаться такими, умненькие, начитанные, как энциклопедия, у того же Витьки Кривулина такие были все пять: жены менялись, роли передавали по наследству, как часы отца. А если кольчужка казалась коротковата, уходили сами, потому что алкали стать Львом Николаевичем, или на худой мир — Иваном Сергеевичем.

Но ведь писательство – это не только стиль плавания, желательно уникальный, но и необходимость быть обоюдоостро умным 24/7/365. Писанина – только часть, подчас не самая великая, той репрезентации претензий на гениальность, которую русская культура требует от властителя дум, потерявшего свое место, но горестно не забывшего о нем. А говорить с редактором, журналистом-идиотом, коллегой, любовницей в купе «Красной стрелы», соседом про что угодно, да так, чтобы пересказывали по секрету всему свету, тоже Пушкин (то есть жена) будет? Писательские жены остроумны, усталы и проницательны, безусловно, они видели то, что живой видеть не должен никогда, а самое ужасное, что с ними может происходить, когда они остаются без места и стула, на котором письменник драгоценный сиживал. Выстиранные в беспощадной хлорке, то, что не полиняло, то выцвело от стыда. Литература (и не только русская) – последнее прибежище патриархата, где женщины-писательницы (поэты) поневоле начинают говорить басом, даже если природный голос, как волос, тонок.

Это не значит, что фильм «Жена» не заслуживает просмотра: там есть перспектива для размышления о трудной женской доле в литературе и на простыне. Но если мужчина заявляет, что чувствует чесотку писательского зуда, интерпретируйте, девочки, это как признание, что ему мало мужских прерогатив, от которых и так в этом мире тесно, как фасоли в кастрюле, ему подавай еще золотую рыбку на блюде, которую он будет ковырять вечным пером или использовать как копирку для своих дурацких фантазий. Или вставлять как флешку в разъем usb, ну, а девушки? А девушки потом.

Плохую новость, что интеллигенция является обслуживающей частью господствующего класса, Россия в самом начале перестройки узнала не от Пьера Бурдье, а от будущего мэра Москвы, который, анализируя роман А. Бека, разбирал разные позиции в своей «административно-командной системе» и скептически высказывался о роли экспертов, поначалу призванных для модернизации системы, а потом, когда нужда в их услугах пропала, выкинутых за ненадобностью.

Понятно, на волнах реформенной эйфории анализ роли экспертов одноразового употребления прочитывался как ещё одна инвектива толпе глупых конформистов вокруг советского трона, хотя тот, на кого Г. Попов не ссылался, подробно доказывал, что это как раз тот случай, когда разницы между социализмом и капитализмом нет: в обеих системах интеллигенция (или как ее начали на западный манер называть интеллектуалы) играет одну и ту же роль: подбирает язык для объяснения интересов господствующего класса, чтобы потребитель оставался в убеждении, что интересы этого класса и общества — одно и то же.

Доминирующий класс при социализме (номенклатура) и при капитализме является единственным покупателем услуг интеллигенции, и хотя он (как и она) заинтересованы скрыть тот факт, что интеллигенция им куплена, от покрова тайны суть не меняется. Тот же Пьер Бурдье, констатируя это обстоятельство, оставляет для интеллигенции единственную возможность уменьшить степень зависимости от интересов заказчика — это стремиться к расширению автономии. Что в разной степени возможно, пусть не в массовой, но в индивидуальной и групповой стратегии. И европейская интеллигенция на протяжении столетий это с разным успехом осуществляла.

О том, что это не получилось у российской интеллигенции после перестройки, я писал неоднократно, прежде всего, анализируя перспективы российского общества при неизбежной трансформации путинского режима в нечто пока неизвестное, но с легко представимой структурой. Те, кто имеют власть и деньги, с большой вероятностью сохранят контроль над обществом и только заменят одних представителей господствующего класса (в той или иной степени скомпрометированных) другими, которые будут доказывать, что они – новое слово в политике и революционеры, хотя они те же, только не столь замаранные. Или даже приобретшие — благодаря помощи работающих на них экспертов из числа образованного сословия – тонкий, но важный слой оппозиционности.

Никаких других сил, способных побороться за власть в будущем в российском обществе, просто нет, в том числе потому, что российская интеллигенция не приобрела той степени автономии, которая бы позволяла ей не работать на единственного заказчика – поднявшихся на приватизации и залоговых аукционах представителей советской номенклатуры, которые своего, конечно, не упустят.

Но я пишу это не для того, чтобы констатировать отсутствие реальных перспектив после завершения путинской эпохи, а дабы проанализировать один важный, с моей точки зрения, момент. Ведь, так или иначе, в период перестройки открылись действительно новые возможности, и некоторые из них вполне могли бы составить фундамент для более независимого существования интеллигенции. И, следовательно, новых полюсов силы. Ибо советское общество, объявившее о новой эпохе реформ, вынуждено было открыться и впустить в себя то, что по разным причинам было вытеснено из него или находилось на периферии. Таких социокультурных пластов было несколько, но имеет смысл обратить внимание на один, мне знакомый лучше других, потому что я к нему принадлежал.

Я имею в виду ту часть нонконформистской культуры, которая за несколько десятилетий до перестройки совершенно сознательно выбрала стратегию тотального дистанцирования от советского морока и опустилась на социальное дно, дабы не быть связанной с совком и его идеологическим постаментом процедурой купли-продажи.

Здесь как раз тот случай, когда стоит использовать какой-нибудь эпитет типа уникальный для характеристики способа функционирования нонконформистской культуры в совке. Я специально не пользуюсь производными от свобода или независимость, нонконформистская культура состояла из большого числа групп, в которых, как и везде, были свои правила, свой диктат норм, своя зависимость от мнений лидеров групп, от влияния внешних игроков (того же Запада и его институтов). Но уникальность все равно присутствовала, и эта была уникальность экономическая.

На протяжении нескольких десятилетий определенное число нонконформистов находилось в ситуации отсутствия заказчика и практически не зависели от господствующего в СССР способа оплаты гуманитарных трудов. В этой среде за создаваемые культурные продукты никто не платил, если не считать оплатой тот символический капитал, который приобретался в разговорах, чтениях, семинарах и конференциях среди своих. Но этот капитал не имел шанса быть конвертированным в те или иные материальные ценности, по крайней мере, до эмиграции. Да и в случае эмиграции эта конвертация имела свои пределы.

Казалось бы, вот возможность для изменения социума, для создания пространства автономных культурных стратегий и, следовательно, для изменения самого общественного пространства. Ничего из этого не получилось. И прежде всего потому, что сами представители нонконформистской культуры поспешили продать свой символический капитал, наработанный в подполье, новому господствующему классу, появившемуся в результате перестройки. Я сейчас говорю и о массовом тренде, он был вполне отчетливым, и о тех наиболее видных представителях нонконформистской культуры, которые обменяли свою былую автономию с удивительной скоростью и неосмотрительностью. А после того, как это сделали наиболее известные авторы «второй культуры», это стало возможно и для всех остальных: первые легитимировали эту продажу, как для вторых, так и для покупателя, придав ей статус естественной.

Нельзя сказать, что это было неожиданно. Нонконформисты – такие же люди, и всем хочется успеха и вознаграждения за труды, и обмануться, приняв лукавых доброхотов, жарко тебе аплодирующих, за зарю нового издания свободы, объяснимая вещь. Тем более что в нонконформистской среде уже давно зрела усталость от этой независимости, которую никто за пределами среды не хотел ценить, и с середины 1970-х начались процессы по попыткам продажи своей автономности за более-менее пристойную цену. И суета вокруг альманаха «Лепта», и «Клуб-81», и отдельные стратегии, приводившие к переходу (или попыткам перехода) того или иного деятеля андеграунда на более-менее официальные рельсы, представали свидетельствами социальной усталости и в какой-то мере исчерпанности стратегий подполья.

Поэтому произошедший в перестройку стремительный переход к обмену своего статуса (или части статуса) на материальное и символическое вознаграждение (премии, публикации, гранты) из рук нового заказчика был в определённой мере подготовлен. А для того, чтобы увидеть, что заказчик практически тот же, кто всего несколько лет назад презрительно маркировался как советский, не хватило воли и стойкости.

Да и можно ли было поступить иначе? Ведь свои услуги по продвижения стратегий вчерашних конформистов (из числа наиболее известных) предлагали не одиозные советские монстры, а, казалось бы, совсем другие – образованные советские либералы, которые не так сильно, но тоже страдали от строгости советской цензуры, а потом и их дети, которые стали основателями новых культурных институцией, газет, журналов, театров, фондов и так далее. Можно посмотреть в каждом отдельном случае, как быстро тот или иной писатель «второй культуры», скажем, вступал в Союз писателей, еще вчера считавшийся идеологическим отделом КГБ, а теперь только потому, что в верхнем эшелоне произошли косметические перемены, признавался вполне приемлемым способом социального позиционирования.

Если говорить в самом общем ключе, то произошла стремительная конвергенция советского и несоветского социокультурных пространств, при которой естественно доминирующие позиции оставались за советским, а несоветское и антисоветское с удивительной скоростью растворялось в нем, тратя свои ресурсы на легитимацию перехода в обмен на знаки внимания, которые это пространство теперь могло себя позволить.

Повторю, приманкой служила усталость, потребность в признании, а также согласие на самообман, ведь посредниками обмена служила либеральная часть советской культуры, демонстрировавшая теперь почти такую же оппозиционность, но с чуть меньшим задором максимализма. Хотя еще несколько лет назад советские либералы правильно интерпретировались как более умные конформисты, которые старались сидеть на двух стульях, обслуживая интересы советского государства, но с фигой в кармане. Эта фига и была вытащена для демонстрации радикальных перемен, которые якобы произошли в социуме, на что легко согласилась нонконформистская культура (за малым, почти ничтожным и ничего не меняющим исключением).

В принципе продажа произошла полная. Но здесь совершенно нет места для каких-либо упреков или моральных инвектив: все, что произошло, вполне можно списать на слишком долгое пребывание в подполье, кессонную болезнь и жажду света. Важнее другое: под видом конвергенции разных социокультурных пространств произошла весьма поверхностная трансформация советского общества. Его номенклатура, решившая поменять власть и деньги без права передачи по наследству на то же самое, но с правом наследования, осознала необходимость радикально обновить группу своих экспертов, раздвинув их сплоченные ряды и впустив туда новичков, обладающих более современным языком и достаточно быстро пропитавшихся одним и тем же соусом постсовка. Да, с небольшим люфтом автономности, истинные и огорчительные размеры которого стали понятны, когда режим, осознав задачу мнимой конвергенции решённой, стал отказываться от услуг уже ненужного ему балласта.

Если говорить в общем, то в период перестройки происходила конвергенция нескольких социокультурных пространств, это не только нонконформистская культура, но и политическое диссидентство, и эмигрантская культура, и группы сторонников разных стратегий по дистанцированию от совка и добыванию денег не зависящими от него способами – от оказания разнообразных услуг до фарцовки и тайного предпринимательства. Это были источники для возможной автономии, которые как мы видим, использованы не были. В принципе почти по тем же причинам. Как и нонконформисты, они посчитали возможным принять происходящую трансформацию советского общества за его смерть и рождение чего-то нового, на которое, казалось, уже не стыдно работать. У всех перед глазами примеры в разной степени известных диссидентов, которые точно так же поддались соблазну принять симуляцию за чистую монету. И стали не только отстаивать свою автономность, но и легитимировать ловко перестроившийся режим, укрепляя его. Про экономических диссидентов я и не говорю, им самообман дался еще легче.

Я знаю об исключениях, но они не меняют главного: никакой автономии для интеллигенции не возникло, она практически полностью оказалась в услужении нового господствующего класса, хотя и делает вид, что работает на ту его часть, которая якобы оппозиционна режиму. Но имеющееся пространство независимости настолько узкое, незначительное, непринципиальное, что вполне интерпретируется существующим режимом, как допустимое и полезное в плане создания иллюзии демократического общества, что компенсирует незначительную фронду по незначащим (то есть не имеющим отношением к власти и деньгам) вопросам декора.

Да, казалось бы, нынешнее общество куда свободнее советского, декларационный, не принципиальный либерализм вполне допустим в отличие от нравов тоталитарного прошлого, но этот либерализм вполне себе советский. Остающийся в рамках развития того конформистского либерализма, который отстаивали либеральные советские интеллигенты в своем стремлении закамуфлировать тот факт, что их заказчиком является советская номенклатура, отстаивая лишь внешние незначительные приметы фронды. Но в результате перестройки и конвергенции с другими пространствами, совок только трансформировался, видоизменился, но остался совком. Либеральным совком.

Спор между Подрабинеком и Бабченко — симптоматичный. Это не просто спор о степени ответственности российских граждан за путинский режим и его политику (в частности, в Украине). Это куда более важный спор о том, где проводить границу между чёрным и белым. И о том, кто имеет право эту границу проводить.

Ведь границы как таковой нет, и от того, где эта граница появится, зависит репутация и будущее многих. Не сейчас, конечно, но рано или поздно.

Так как источником спора об ответственности стал пост Подрабинека, зафиксируем его мнение о географии вины. Он начинает с сомнения, можно ли считать пресловутые 86% ещё недавней поддержки Путина доказанной границей между теми, кто, условно говоря, поддерживает политику Путина по аннексии Крыма и Донбасса, и теми, кто как бы не с ними.

Подрабинек оспаривает социологическую ценность этой цифры и приводит два аргумента. Первый я бы назвал идеологическим. Подрабинек утверждает, что путинская пропаганда заинтересована в том, чтобы у России был имидж страны — непредсказуемого опасного преступника. Этим имиджем Путин и шантажирует мировое сообщество. И для этого как раз важны эти ужасные тоталитарные цифры поддержки в 86%, которые, по его мнению, являются не более чем кремлевской уткой. И если кто-то внутри России или вне её поддерживает, то таким образом играет на стороне Кремля.

Понятный довод. Его сила несколько уменьшается тем, что в качестве примеров этой демонизации России Подрабинек приводит мнения известных украинских журналистов, хотя с такой же легкостью мог бы привести цитаты из американской или европейской прессы, где массовая поддержка Путина, уменьшившаяся только после пенсионной реформы, давно изучается и привлекает внимание.

Но если вспомнить о той проблематике, к которой я предположил свести этот спор, то Подрабинек как бы утверждает, что проводить сейчас границу между чёрным и белым невозможно и непродуктивно. Российской социологии, в недрах которой и появилась цифра 86, Подрабинек явно не готов передать полномочия по проведению границы по живому. Мол, надо не границы проводить, а стремиться к тому, чтобы число поддержки Путина вменяемой частью российского общества падало.

Второй аргумент Подрабинека менее яркий. Подрабинек упоминает один опрос, который он проводил (скорее всего, по заданию радио «Свобода», я в своё время в таких много раз участвовал), спрашивая об отношении прохожих в Москве к украинской автокефалии. Большинство поддержало Украину, он из этого делает какие-то обобщения, не стоящие бумаги: 21 опрошенный — это просто случайность погоды в столице.

Ожидаемо в комментариях под этим постом появляется Бабченко, тоже оспаривающий цифру в 86%, но не со стороны уменьшения ее, а напротив, увеличения. Так как те, кого Подрабинек не включает в число поддержки путинской агрессивной политики, остановить эту политику не смогли, значит, процент тех, кто против Путина, значения не имеет. Важен результат. Россия все равно вершит свою ползучую имперскую аннексию, а раз вершит ее страна, значит, вся страна за это и несет ответственность.

В терминах границы то, что заявляет Бабченко, можно сформулировать просто: граница между белым и чёрным проходит по государственной границе России, и все, кто внутри этой границы, несут за ее преступления ответственность.

На этот довод Подрабинек отвечает ожидаемо. Он задаёт вопрос: а кто ты такой, чтобы проводить эту границу здесь и сейчас? Его краткий экскурс в биографию Бабченко иллюстрирует тот тезис, который он прямо не формулирует, но от этого этот тезис не теряет своей силы. Все мы в той или иной степени соучастники, только в разные периоды нашей жизни это участие разного уровня. Бабченко он упрекает в том, что тот дважды участвовал в имперской войне России против Чечни, и полагает, что присваивать себе право судить только потому, что он эмигрировал из страны агрессора в страну жертву, неприлично.

Может, конечно, показаться, что это ещё спор о стиле. Подрабинек призывает оппонента к графической, что ли, точности: линии, рисующие перед нами картины истории, должны иметь тени, полутени, градации серого, дабы быть точными. Бабченко отстаивает стиль размашистого красочного плаката, ему не только не интересна градация серого, он пользуется кистью, как бичом, и кладёт мазки, разбрызгивая краску по всему холсту. Да и до зрителей долетает.

Сказать, что тот или иной стиль в публицистике имеет преимущество, вряд ли уместно. У каждого стиля свои цели и своя аудитория. Подрабинек может себе позволить уточнять, размывая границу, потому что заинтересован в том, чтобы ее не было сегодня вообще. Или чтобы она, не знаю, совпадала с 3-м Садовым кольцом, или даже с кремлевской стеной. Мол, преступники там, их, скорее всего, не так и много, а все остальные отравлены пропагандой, что легко обнаружит первый же день после Путина, когда против него выступит 86 процентов.

Но Бабченко принципиально не устраивает неопределенная граница вокруг Кремля или вокруг путинской элиты, плакатный стиль требует силы и не боится преувеличений. Он не может позволить себе сказать, что в агрессии против Украины виновато политическое руководство России (а возможно, даже не все), и какие-то одурманенные пропагандой наивные люди, мало отличающиеся от Бабченко времени его участия в чеченской кампании.

Сравните два тезиса: да, Россия — виновата, но я точно не могу сказать о персональной ответственности каждого. Или: Россия — агрессор, и все русские виновны. С мала до велика. Раз и навсегда.

Плакат красноречивей и наглядней.

Но вернёмся к проблеме границ. Спор между Подрабинеком и Бабченко далеко не первый в той среде, которую невозможно заподозрить в симпатии к Путину. Спорят как раз те, кто не сомневается в ошибочности и преступности путинского режима, но границу, определяющую ответственность, проводит по-разному. Понятно, почему Бабченко с негодованием отвергает попытку сузить круг виноватых, полагая, что в этом как раз заинтересован Кремль, которому выгодно всю ответственность рано или поздно свалить на одного или нескольких козлов отпущения, а из-под обвинения вывести себя и других.

Характерно, что и Подрабинек, и Бабченко в своих аргументах используют интерес Кремля как дезавуирующую силу. Мол, если играете на стороне Кремля, уже виноваты. Но этим приемом пользуются оба оппонента, хотя предлагают и разные варианты понимания этих интересов.

В любом случае перед нами классический спор о границе, о месте ее пролегания и праве именно таким образом ее наносись на карту будущего. Карту вины, соучастия, ответственности, карту репутаций и дивидендов, которые будущее рано или поздно принесёт. А раз так этот спор будет возникать все чаще и чаще. По мере приближения к Рубикону.

Хотя, с другой стороны: уж полночь близится, а Германа все нет. Да и будет ли он