Оригинал текста

О произведении, которое не нравится, хочется писать брутально, наотмашь, не выбирая выражений. Я так делать не буду, потому что примерно понимаю не только причину промаха, но и почему я интерпретирую его именно так.

В фильме Германа-младшего «Довлатов» есть безусловные удачи: прежде всего, это работа художника, воссоздающего задник кадра, его вещественную глубину, его измерение вполне добросовестно, с тщанием и умением, когда даже ошибки кажутся узнаваемыми.

Ещё одно достоинство: желание воссоздать время и среду, несомненно, важную и для кинематографа остающуюся целиной — ленинградский андеграунд 70-х. Именно поэтому интерпретировать «Довлатова» как оглушительную неудачу было бы несправедливо: в непаханую полосу кинули какие-то зерна, бросили на приблизительной границе участка (или то, что представляется границей) пару бревен, груду камней, старую драную покрышку. Тот, кто вернется сюда, будет отталкиваться от этих образов и использовать их для диалога.

Потому что диалог — это самое важное из того, что не получилось у Германа совершенно. Понятно, он здесь не одинок. Рассказывать о том, кто сам сочинял слова и плавал в этом бульоне, сомнительная по своим перспективам задача. Как перевоссоздать тех, кто занимался пересозданием реальности? Как превратить тени от рыбок в аквариуме в рябь на поверхности от реального плавника? Это вообще-то никому не удаётся без существенных потерь, ставящих под сомнение значимость цели.

Герман идёт по протоптанной другими неудачами тропинке. Он заставляет героев говорить фразами из их сочинений, полагая, что у этого приема есть страховочная сетка. Нет, нету сетки, одна безоглядная дыра. Рассказ или интервью — другие жанры, воспользоваться ими практически невозможно: другая температура, другая структура, другие слои атмосферы. Слова, использованные ранее по назначению, при попытке дать им вторую жизнь, сгорают при соприкосновении с новой реальностью и шипят как грешники на раскалённой сковородке. Для этих слов кинематографическое пространство – реальный ад, наказывающий их за неудобоваримость и фальшь.

В принципе из обмена фальшивыми, застревающими в глотке недоафоризмами и состоит этот фильм. Так никто не говорит и не говорил; и от того, что большинство зрителей, как и авторы фильма, не соприкасались со средой, использованной для кинофантазий, эта фальшь не меняет статуса. Так, несмешными и натужными афоризмами не разговаривают и не разговаривали те, кто стал ходульным воплощением в фильме.

У писателей, в основном, бульдожья хватка — они не спорят по принципу: укусил — отскочил. Писатели берут собеседника если не за горло, то за пуговицу, и влекут, влекут его в свои дебри, как паук муху-цокотуху. Среда — и есть паутина, кружево, и там была совсем другая кружевница виноватых взоров, чем это столпотворение из словесной невнятицы и неловкости.

Дело не в том, что я знаю почти всех, кто послужил авторам прототипами, это как раз дело десятое, сама идея деланно и непрерывно шутить — не по адресу. Писатели — не актеры антрепризы, они не обращаются к залу, они говорят длинно, с множеством аллюзий. Тянут резину. А если не умеют, то отвечают, в основном, подчиняясь давлению авторитета, статуса, принимая на себя второстепенность как знак уважения к чужим заслугам.

Кстати, никакого равенства в том, что именуется дружбой между Довлатовым и Бродским, никогда не было. Бродский был старше (что в иерархическом обществе всегда значимо); они были разной весовой категории и принадлежали к разным компаниям, с периферийными пересечениями. И для Довлатова была зарезервирована только одна позиция: преданного почитателя. Изредка (как следствие из первого) — собутыльника, ну а собеседника — только по необходимости.

Кстати говоря, сама экспозиция показываемых посиделок принципиально неточна. Вот такая атомарная система, когда говорят по двое или по трое, или перемещаются от одной группы к другой, возможна была только после какого-нибудь громкого события. Открытия выставки, большого фестиваля, куда собирались, в том числе, мало знакомые друг с другом люди в какой-нибудь мастерской. А так это были посиделки по типу круглого стола, все вместе, внутри одной лодки.

Идея множественности говорящих героев, каждый из которых должен отметиться короткой театральной репликой — также ошибочна. В жизни вообще говорят немногие, остальные слушают. Надо было оставить право голоса нескольким, а остальных сделать хором, но у авторов не было уверенности, что они способны воссоздать нечто похожее на связную достоверную речь у одного-двух персонажей, поэтому они превратили реальную среду в картинки с выставки.

Безусловно, опрометчива и главная интенция: герои говорят только об одном, что их не печатают. Это понятная, но все равно непростительная оплошность режиссёра. Он перепутал среду. О проблеме социализации в советской литературе волновались только те, кто в неё мечтал попасть. А в 70-е это было уделом только тех, кого в близкой к писателям художественной среде называли левым ЛОСХом (а в Москве — левым МОСХом). То есть тех, кто не мыслил себя вне официальной культуры, рвался в неё и страдал от того, что его туда не брали. То, что к этой среде отчасти принадлежал Довлатов (с его родимыми пятнами опоздавшего шестидесятника), не отменяет ложности этого акцента в применении к задаче фильма. В той среде, которая показывается, бытовала принципиально иная установка: это так плохо, что уже можно печатать. Или: это можно печатать в «Юности».

Сама среда, которую пытался воссоздать Герман, прощалась с иллюзиями шестидесятников, надеявшихся сесть в последний поезд и совместить сервильность со свободомыслием. Андеграунд с этим попрощался очень быстро, и уже в начале 70-х оформил окончательный развод с совком.

Но давайте рассмотрим альтернативную версию: режиссёр решил не воссоздать среду и время, а попытался на фоне искусных декораций времени и места создать несколько вариантов параллельной реальности. То есть нашёл некоторую точку в пространстве прошлого и стал искать ее транскрипцию в настоящем. Мол, вот как мучаются люди, лишенные свободы творчества.

Поэтому, мол, в кадре не ходульность, а вариации на тему. Возможно, почему нет. Но неточность в определении координат отправной точки влечёт за собой гурьбу неточностей, здесь конец перспективы.

Для того чтобы уяснить, до какой степени фильм не получился, можно провести такой эксперимент: выключить звук, представить этот фильм немым. И сразу вокруг изображения начинает сгущаться смысл, так как гнетущее молчание позволяет додумывать то, чего в фильме нет или только обозначено визуально.

Конечно, и визуальный план полон неточностей: никаких поющих и играющих на гитарах Окуджаву романтических девушек в романтических платьях (и подпевающий им аудитории) посреди пьянки в мастерской быть не могло в принципе. Окуджава — это знак чужого советского пространства, и его весьма относительная эстетическая близость эту чуждость только усиливала. Недоверие, враждебность, нетерпимость, амбициозность и были реакцией на лишение андеграунда свободы, он мстил ненавистью и презрением — и прежде всего к левому ЛОСХу-МОСХу. То есть к тем, кто попал, кто запрыгнул в последний вагон и не шибко стеснялся этого.

Как мне кажется, источником вдохновения для Германа стал тусовка ленфильмовская, полусоветская, полуофициальная, слегка конформистская, но перпендикулярная к андеграундной. Уровень допустимого компромисса был несопоставим, шёл разрыв именно с той средой, которую авторы фильма выдают за ленинградский андеграунд 70-х. И милые имена, типа Шолома Шварца, используемые не по назначению, только увеличивают степень несовпадения.

Но возвращаясь к началу, как бы ни была велика приблизительность этой кинематографической проекции, осмысленность в самой попытке остаётся. Слишком мало биографических коннотаций оставила эта эпоха, слишком ничтожна рефлексия по отношению ко времени, которое вот же оно, ещё вчера билось жилкой на шее, а вот уже входит с чужой рукой на плече, чужими словами на устах, переполненных ложным пафосом. Но попытка засчитана: да, перелицевал образы андеграунда в образы опоздавших на поезд лузеров-универсалов, живших когда-то вместе с нами, но за высокой перегородкой. Однако декорации времени иногда узнаваемы, а это — достижение.

Да и воздух был един, само внимание к нему похвально, ошибки — не столько вина, сколько беда. Ведь одно из самых интересных явлений русской культуры — Терра Инкогнита. Акустика не определена. Поэтому и голоса как из бочки. Глухие.

Оригинал текста

Интуитивно многие не сомневаются, что поражение Кремля неизбежно. Некоторые говорят: мыльный пузырь должен лопнуть. Но путинский режим — не мыльный пузырь; почему, ещё скажем. На штыках долго не усидишь — однако государственное и общественное образование, возникшее на территории России в этом веке, — не хунта и не жесткий тоталитаризм, по типу красных кхмеров или сталинского ГУЛАГа.

Я попробую разобрать силу и слабость Кремля, не предлагая ничего нового, кроме терминологии. Начнём с простого. Запад, долгое время не желавший видеть экспансионистскую природу путинского режима, вяло реагировал на его шалости, отвечая только необязательными и не очень болезненными санкциями. То есть санкции иногда приводили к существенным материальным потерям, но — к удивлению Запада — поддержка Кремля на фоне ухудшения материального положения не уменьшалась.

Понятно, что в этом процессе поддержка реваншистской политики Кремля (по реанимации величия совка в том или ином виде) и обнищание носит нелинейный характер зависимости: до определенного момента ядерный электорат (запомним это обозначение) храбрится, хорохорится, но точка обрушения здания, построенного на песке, трудно прогнозируема, но неизбежна. Почему «на песке» еще уточним.

Ведь это именно та материя, которая нам более всего интересна. Что такое в конечном итоге патриотизм, великодержавная гордость великороссов, ностальгия по советской империи и прочие вещи, которые, казалось бы, трудно пощупать, однако влияние их на реальную политику государства более чем ощутимо.

Отметим одну параллель: Путин в противостоянии с Западом опирается именно на эту материю. На другом языке это называется: брать на понт. То есть он постоянно шантажирует Запад ядерной войной, и под зонтиком этих угроз и вызванного ими страха вполне себе неядерными приемами отвоевывает все больше и больше.

Ведь все приобретённые территории и позиции — Южная Осетия и Абхазия, Крым и Донбасс, Приднестровье и Сирия — он завоевал или завладел, пугая войной. Мол, отдал приказ о ядерной готовности сразу, как только сапог российского солдата — зеленого человечка — вступил в Крым.

Как только возникает самое легкое сопротивление, скажем, желанию защищать Асадаво что бы то ни стало, как тут же на подведомственных телеканалах и из уст высокопоставленных чиновников несутся вопли о близости Третьей мировой войны и ядерной катастрофы. И получается, что экономически несравнимо более слабая страна, то есть Россия, с помощью ядерного шантажа, добивается все больше и больше. Путин, если присмотримся к карте, иногда притормаживает, но никогда не отступает.

Теперь почему я провёл параллель между поведением Кремля в его внешнеполитической, агрессивной, захватнической (пусть и не всеохватной) политике и поддержкой его населением, которое под влиянием санкций и изоляции России, беднеет, но все равно поддерживает этот экспансионизм.

В обоих случаях мы имеем дело с символическими ценностями, которые не имеют шанса конвертироваться в материальные. Хотя это звучит угрожающе академично, явсе-таки скажу: главная беда и слабость России — это опора на символические ценности, не имеющие шанса для конвертации.

В принципе, это и есть — понт. То есть жабры раздуваются, холка приподнимается, зубы оскалены, но вся эта угроза не может быть реализована. Ведь, как мы понимаем, фундамент путинской агрессии — это угроза ядерного ответа. А он не может быть реализован, так как его реализация обнулит – скажем так — ситуацию. То есть Путин как бы постоянно предлагает: давайте меряться силами по эквиваленту ядерных боеголовок. А ему вроде бы трезво отвечают, что мы в ваши угрозы и могущество не верим, давайте лучше мы будем сравнивать по экономической мощи, а вы по этим параметрам — где-то в середине второй десятки. А если сравнивать со всем коллективным Западом, то вообще — внутренняя Монголия или Венесуэла.

Однако Путин раздувает именно ядерные жабры, добиваясь под влиянием страха, который оскаленные зубы внушают, вполне реальных и перманентных уступок от Запада. В принципе так ведёт себе и его ядерный (здесь имеет смысл увидеть не переносный, а прямой смысл) электорат. Он — ядерный, так как патриотическое воодушевление точно так же держится на ядерной мощи, ибо иной нет.

Но ядерная мощь (как и патриотизм ядерного электората) — это только претензии на значительность, не имеющие возможности для конвертации. В этом (без особого желания спекулировать на ярких лозунгах) и содержится так называемая русская национальная идея: опора на символические ценности, не способные и не пригодныедля конвертации. То есть формально конвертация ядерных угроз возможна, но так она означает обнуление, уничтожение самой системы координат и способов подсчёта, то это и означает, что конвертация невозможна.

Не всегда патриотизм — мыльный пузырь, хотя это опять плохое сравнение: ценности, возвышающие в собственных глазах, но не способные к конвертации, — не мыльный пузырь. То есть они могут стать мыльным пузырём за мгновение до того, как он лопнет, но пока этого не произошло, они вполне способны сплачивать электорат вокруг тех или иных популистских лозунгов.

В чем сила и слабость символических ценностей? Сила в том, что, пока конвертация не произошла, истинную их цену определить затруднительно. Хотя понятно, что приёмы предварительного подсчета имеются, и так или иначе символические ценности обладают предполагаемым уровнем конвертации. И в этом их сила.

Не случайно, другое комплементарное обозначение для этих ценностей — сила воли(сила духа). Путин постоянно демонстрирует силу воли и пока побеждает. Но сила воли без, не знаю, силы тела — тот же понт. Однако все революции — кровавые и бескровные, все войны — мировые и гражданские, начинаются со спора по поводу символических ценностей, которые разными сторонами оцениваются по-разному. Однако без символического противостояния, которое предшествует противостоянию материальному, ничего бы не происходило.

Но здесь и главная слабость символических ценностей — если они не конвертируются в материальное преимущество на протяжении долгого периода, они если не обнуляются, то обесцениваются рано или поздно. Именно это — главная угроза, перед которой стоит Россия и Кремль с его ядерным электоратом. Если путинский троллинг, путинские угрозы не превратятся в ядерное противостояние, влияние угроз — девальвируется. А это означает крах, глобальный кризис всей системы, построенной на ценностях, не способных к конвертации.

Для ядерного электората и общества, скажем, Судного дня — любая перспектива огорчительна. Или ядерная угроза материализуется, и тогда России не будет. Или ценности, которые не могут конвертироваться, будут зримо побеждены обыкновенными ценностями, конвертирующимися легко. А, значит, русский понт, русский патриотизм, русская вера в своё мессианство и особую духовность, у которых никакой иной основы нет, тоже рухнут. Что опять же означает конец той России, которую мы пока не потеряли. России неоправданной, неконвертируемой амбициозности.

Здесь нельзя не упомянуть еще об одном важном принципиальном (хотя и с понятнымсоциальным бэкграундом) свойстве русского человека, о котором знают власти и на которое опираются. Способность гибнуть легко, за понюшку табака. Невысокая ценность собственной жизни – основа множества русских военных стратегий. На миру и смерть красна, лучше, чем от водки или простуд. То есть в регулярном, естественном порядке. Скорее всего, и эта самоубийственная беспечность – есть следствие опоры на неконвертируемые ценности. Прахом прах поправ.

Какой выбор станет окончательным приговором, я не знаю, первый вариант чреват физическим уничтожением, второй — уничтожением русского духа, бессмысленного и беспощадного. Который и есть неконвертируемое мессианство.

Помните смешную формулу, состоящую из привычных нам неконвертируемых понятий: Россия — Третий Рим, а четвёртому не бывать. То есть в случае, если планы иллюзорные сбываются, история кончается, и другие возможности обнуляются. Не бывать. Не бывать.