Главная » Архивы для M Berg

Трамп в посудной лавке

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

 

В начале1980-х в Ленинграде возник литературный клуб, объединивший нонконформистов разных эстетических взглядов. За клубом пристально следило КГБ. А так как открытие клуба и первые его заседания привлекли много любопытных, решили ввести билеты. Бесплатные, но билеты, типа приглашений. Понятно, билеты — это бумажки. Как их сделать уникальными? У кого-то нашлась старинная печатка со слоном. Вот чернильного слона на всех бумажках и поставили. Открытие прошло, народу в маленьком зале музея Достоевского было много. Но на следующий день заявились кураторы из КГБ в панике: вы что, республиканцев и Рейгана решили поддерживать? Ведь слон — их эмблема. Не помню, как руководство клуба объясняло, что нам, писателям, вообще-то все равно, что слон, что осел, что республиканцы, что демократы. Главное, чтобы в тюрьму за стихи не сажали. Анекдотическая максима, соответствующая политической наивности времени.

С тех пор прошло более тридцати лет, и мне теперь, следящему за американскими выборами, далеко не все равно, кто будет следующим президентом — Трамп или Круз, Сандерс или Клинтон. Почему мне кажется Сандерс полезнее для сегодняшней Америки, я уже объяснял. Но по самому распространенному мнению, главной угрозой является Трамп (хотя Круз — почти такой же мракобес, только на религиозной подкладке). 

О причинах популярности Трампа написано много, и о кризисе избирательной системы, и о недоверии массового избирателя к профессиональным политикам из Вашингтона, получающим поддержку от тех, кого в Америке называют денежными мешками (или просто Уолл-стрит).

Хотя наиболее точным мне кажется предположение, что дело не в усталости избирателя и не в кризисе избирательных технологий, а в куда более серьезном кризисе американской социальной и политической системы, которая год за годом приводит к вымыванию (обеднению) среднего класса и к растущей поляризации между очень богатыми и очень бедными. Когда (условно говоря) 1 проценту супербогатых принадлежит 99 процентов всего, что можно купить и продать. Понятно, что противостояние 1 и 99 процентов — символическое и метафорическое, но сам процесс, описываемый этой метафорой, более чем реален.

Вымывание среднего класса имеет много признаков, один из самых наглядных — цены и товары. В сегодняшней Америке практически все товары делятся на товары для очень богатых и товары для бедных. Товары для среднего класса уменьшаются в ассортименте прямо на глазах, что и является дополнительным свидетельством обеднения среднего класса, уже не отличимого от класса бедных.

А этот процесс — понижение уровня жизни — всегда таит в себе дополнительные опасности социальной обиды и различных социальных страхов. И социальных же (и политических) последствий. За падение уровня жизни кто-то должен ответить, ведь должны быть виновные в этих болезненных для многих изменениях?

При этом идеология среднего класса в Америке — это во многом лояльность существующему порядку, и если ты беднеешь, то чаще всего ищешь виноватых не средибогатеющих на твоих невзгодах (богатый в Америке почти всегда синоним умного), а на тех, кому платят не по труду, а из жалости. А это иммигранты. Вот их-то беднеющий средний класс и считает виновником своих бед. Если бы иммигрантов было меньше, если бы им не платили разные социальные пособия, наш уровень жизни не падал бы с такой головокружительной скоростью.

На самом деле все наоборот. Иммигранты, особенно, нелегальные, не понижают уровень среднего класса, а повышают его. Они работают за очень маленькие для американца деньги и делают ту работу, на которую даже за большую зарплату коренные американцы не идут. Зайдите на кухню любого ресторана, там одни иммигранты, легальные, а еще чаще — нелегальные. В принципе, нелегальные эмигранты — экономические рабы, которые поддерживают своими демпфированными зарплатами тот уровень жизни, к которому средний класс так привык. Иммигранты на кухне, на стройке, уборке, они ухаживают за детьми и инвалидами, они делают почти всю работу, называемую грязной.

Но недоверие к иммигрантам дополнительно подпитывается пропагандой политиков правого толка. И их проповеди ксенофобии, ранее оставлявшей равнодушными средних американцев, неожиданно оказались востребованными теми представителями среднего класса, которые отчетливо обеднели за последние десятилетия. Особенно за время правления отца и сына Бушей. 

Это ксенофобия — и есть основа поддержки Трампа и Круза, да и почти всех кандидатов-республиканцев, за которых голосуют в обмен на антимигрантскуюриторику.

В основном это белые американцы, полагающие, что латиноамериканцы, мексиканцы, азиаты и черные отнимают у них то, что принадлежит им по праву. По праву белого человека, что, в общем-то, обыкновенный расизм.

По мнению этих обиженных белых,  сегодня «другие, пользуются привилегиями, ресурсами и статусом, доступ к которым нам закрыт». И корень поддержки Трампа лежит в «форме расовой обиды, основанной на историческом белом праве», а также на реакции на «подъем политики левого толка, типичный для американских политических кругов в эпоху Обамы».

Кстати говоря, в последнем тезисе с белыми расистами-американцами согласны многие российские либералы, которые, конечно, не поддерживают Трампа, как экстремиста и популиста, но считают, что его успех — это реакция на экстремизм левого толка. К которому они относят Берни Сандерса и его сегодняшнюю популярность (относительную, конечно: победить Клинтон, поддерживаемую политическим и экономическим истеблишментом демократической партии, сегодня невозможно).

Среди видных российских либералов, кажется, вообще сегодня нет сторонников демократической партии, я не говорю о Берни Сандерсе, которого видные российские либералы считают чем-то средним между Лимоновым и Зюгановым.

Можно было бы, конечно, свести все к неглубокой осведомленности американскими проблемами. Но это не всегда так. И куда больше говорит об убеждениях российских либералов, которые почти без исключения — правые и либертарианцы, консерваторы крайнего толка. Потому и сегодняшние республиканцы им ближе социально ориентированных демократов.

Возвращаясь к американской избирательной кампании, можно сделать несколько предварительных выводов. Успех Трампа (даже если республиканский истеблишмент найдет способ его нейтрализации) — свидетельство неискорененного белого расизма и отсутствия в американской культуре противоядия (имеющегося в пережившей фашизм и нацизм Европе) против фюрера-популиста, и вообще популизма расистского и фашистского толка. Трамп своей кампанией легитимировал популистский вариант ксенофобии, которая теперь никуда не денется. И новые республиканские политики очень часто будут вынуждены заигрывать с этой силой, потому что она наиболее масштабна. И легко откликается на призыв. Социальная обида – мина на дороге в супермаркет.

Если Трамп не будет заменен на съезде какой-нибудь неизвестной фигурой сражаться с ним придется Клинтон, зависимой от финансовых кругов (Уолл-стрит) и не чурающейся лицемерия, и к ней тоже много претензий. Но ее избрание — гарантия, что соотношение 1 процент против 99 — останется в сохранности. Поляризация очень богатых и очень (и просто) бедных сохранится, и, значит, напряжение в американской социальной системе будет нарастать.

Конечно, у Америки огромный запас прочности, это не Россия, зависящая от цены на нефть, как канатоходец от проволоки. Но из нынешних кандидатов в президенты только Берни Сандерс озвучивает актуальные проблемы, стоящие перед Америкой. Сам Сандерс вряд ли сможет участвовать в следующем раунде политических выборов, но социальные проблемы не имеют персонификации, они требуют решения вне зависимости от того, кто и как их репрезентирует. Значит, борьба между правыми и левыми (по-американски, это совсем не европейский аналог) будет продолжаться. Если только Трамп, этот республиканский слон, не ворвется в американскую посудную лавку и не устроит там погром. На этот вариант у меня идей пока нет.

 

Сестры Савченко сломают-таки целку кремлевскому мечтателю

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

В принципе поведение Путина укладывается в схему хищника, не желающего выпускать добычу, попавшую ему в лапы. Его коучи пытаются разжать палками его бульдожью хватку, но только добыча, к которой он привык, выскальзывает из пасти, он рефлекторно бросается на ту, что ближе — похожа по поведению, запаху, вызываемым эмоциям.
 
Рационального в этом поведении уже нет, а вот эмоционального, ностальгического так много, что обманутый зверь воет, пердит и становится опасней, хотя, казалось бы, куда. При взгляде со стороны: зверюка злоебучая совсем съехала с катушек, и самое лучшее, что можно для него сделать: пристрелить, падлу, чтобы не мучился.
 
Но на самом деле все еще хуже. Сестры Савченко, две смешливые хохлушки, сломают ему целку и уедут, скорее всего, вместе в город Киев. Зверюге-психопату объяснят коучи, что так, папа, будет лучше, поверьте. И ему останется только сосать лапу, а потом бросаться уже на кого ни поподя. То есть на нас, которых визирь будет приводить ему каждую ночь, чтобы пленник/пленница рассказывали ему сказку-шехеразаду о его пустотелом могуществе и том, как он любим нашим пошехонским народом. А народ его уже так любит, что пойдет целовать, засосет до смерти поцелуем-бантиком. Прощай, Мухтар, пора на живодерню, друг, дай лапу.

Против разгильдяйства и бездорожья в космосе

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Оригинал текста

Сначала Рогозину врезал Серега Иванов: под дых, в рыло и сразу по яйцам. Ты ездил, блядь, на Восточный, а на Байконур, ездил, сука, ездил, бля? Ты нам что обещал, что все взлетит без Чернобыля, как по маслу, как пиндосы шарики 4 июля запускают. А у тебя вместо кнопки — велосипедный вентиль от «Камы», а вместо руля высота — мусорное ведро с вишенкой? Ты куда бабки затырил, толстый, тебе двадцать две комнатки и четыре уборные мало, ты хочешь свою жопу в каждую бочку затычкой запихивать? Тебя что, сторожем в леспромхоз отправить, так ты все удочки и поплавки попиздишь, тебе до завхоза как до Марса у Ким Чен Ина. Давай, Вова, отдадим его Киму, пусть он в него из огнемета в тире целится. Или лучше Касьянову вместо Пелевиной: пусть он из него правозащитника склеит.
Путин только головой скорбной качает: он, Серый, еще Ролдугину за май прошлого года взнос не перечислил — дай ему как следует: обещать, он первый, а как людей серьезных подставлять, которые сюда с ночевкой и спальником притащились — так срать потеть, колесо вертеть? Пусти ему юшку, Серый, пусть гонит взад, все что на русском космосе свиолончелил, пусть завтра как хочет, хоть на пердячем пару ракету запускает. Не полетит, сам полетишь в Биробиджан еврея изображать. Понял, толстый, понял, гнида, бабки гони, что на Восточном попилил, а то мы тебе такой Бобруйск устроим, сам как бабочка крылья сложишь. Вона уже Шойгу бежит: держи его, Серый, у меня к нему еще вопросы по теории будут: ты кому русский космос продал, жирдяй, — пятой колоне на портянки, нацпредателям на блоги, америкосам на осмеяние? Нет, надо его на мясо, как сирот, пускать: его все равно никто не усыновит — кому эта груда понта, кроме нас, нужна. Будем закрылки им смазывать: все равно пользы ноль.

Национальность как прием

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Оригинал текста

 
Моя мама после больницы попала в реабилитационный центр. Ей надо было многому учиться, в том числе ходить. Но этот текст не об американской медицине и ее чудесах, а о евреях.
Сидим мы с мамой в гостиной рехаба, и знакомится с нами одна пожилая женщина и ее дочь. Слово за слово, выясняется, что пожилая женщина из Польши. А вы откуда? Из России? Из какого города? Санкт-Петербурга. А что там делала ваша мать? Работала врачом. Она еврейка? Да. На идиш говорит? Нет. На иврите? Нет. Тут вмешивается дочь пожилой дамы из Польши, которая не может поверить, что моя мама не говорит на идиш и, пристально глядя мне в глаза, просит спросить мою маму, какие слова она знает на идиш?
Почему так сложно, почему она не спрашивает об этом мою маму, потому что разговор на английском, а моя мама, кроме русского, еще чуть-чуть понимает по-немецки, но по-английски, увы, совсем мало.
Мама, говорю я, тебя спрашивают, какие слова ты знаешь на идиш? Мама смеется и говорит: Азохен вэй! И все? — с ужасом спрашивает дочка пожилой дамы из Польши. И чтобы проверить, начинает что-то быстро лопотать на идиш, я смотрю на маму, мама слабо улыбается и качает головой: я вас не понимаю. Дама из Польши и ее дочь сокрушенно качают головами.
Мы потом будем встречаться почти каждый день, и мне будет чудиться укор пожилой дамы из Польши, она — как мне кажется – мягко упрекает нас, что мы потеряли свою национальность, потеряли, возможно, самое главное, что у нас было. Так мне кажется, этот упрек я читаю в ее глазах, хотя, может быть, я ошибаюсь или преувеличиваю.
Но национальность потеряли не мои родители, а потеряли наши предки еще до революции, кончив университет или, как обе мои бабки до университета гимназии с золотыми медалями. Я спрашивал у обеих, и они говорили, что не ходили в синагогу еще до революции, были нерелигиозны, а университетское образование открывало совсем другую дорогу, для которой ни идиш, ни синагога, ни мудрость Торы уже были не нужны. Нужен был Тургенев и Чехов, работа по специальности, общение с друзьями и коллегами, среди которых были, конечно, и евреи, но евреи обрусевшие, обменявшие национальную идентичность предков на университет, который был как бы границей, оставлявшей еврейство за спиной. Не для всех, для них.
Еще при совке мне приходилось общаться с нашими родственниками из разных городов: Москва и Ростов, Сочи и Волгоград, Свердловск и Ташкент. И никто из них никогда не говорил на русском с одесским акцентом, все они имели университетское (институтское) образование, никто не отмечал Шабат (субботу), не говорил и не читал на идиш, хотя тома Шолом-Алейхема и Фейхтвангера были у многих. И почти никто из них и их детей не уехал в Израиль. Потому что обрусели.
Мне можно возразить, что другие уехали, перед этим отмечали Шабат, ходили в синагогу, знали идиш, по-русски говорили с акцентом: не обязательно одесским, но очень часто южно-российским, украинским, белорусским.
Более того, есть вполне образованные русские евреи из Москвы, Риги или Ленинграда, которые уже во взрослом возрасте, почувствовав зов крови, начинали учить иврит и переселялись на родину предков или в Германию, Америку, Канаду, тут же вписываясь в местную еврейскую общину. Мол, сколько людей, столько и судеб.
Не уверен. Национальность — не чистота крови, а инструмент. Функция от уровня социального удовлетворения/неудовлетворения. Если ты социально успешен в социальном пространстве, так сказать, большинства, то тебе мало резона акцентировать свои национальные особенности меньшинства. Можно, но не нужно. Университет (как символ, есть и другие), по крайней мере, до революции был таким уровнем социальной развилки, что национальность постепенно теряла смысл.
Понятно, среди моей родни не было раввинов, никто не жил в местечках (среди далеких предков – «николаевские солдаты»), яростно дистанцироваться от враждебного социума не было причин. И даже государственный и бытовой советский антисемитизм (который, конечно, они ощущали) не так много менял в жизненных стратегиях. Да, мой отец трижды сдавал экзамены в аспирантуру, получая одни пятерки, и взяли его только после обращения к министру. Но надо помнить, какое было время: борьба с космополитизмом, которая для него обернулась ссылкой из Ленинграда в Ростов.
Даже если не усложнять тему цитатами из Бенедикта Андерсона и вариациями его идей о нации как о воображаемом сообществе: ведь нет ни одного критерия, по которому можно со стопроцентной точностью отделить еврея от русского или алеута: национальность — набор культурных и социальных стереотипов и стратегий. Главная из которых — дистанцирование от большинства. Если тебя притесняют или просто боятся за то, что ты не хочешь (или не можешь) адаптироваться с большинством и живешь по своим правилам и законам, то это, прежде всего, потому, что поддерживаешь предположение, что ты — чужой.
Сегодня наши эмигранты дружно обвиняют переселившихся в Европу мусульман, что те не спешат вписываться в приютившую их культуру и живут по-своему, среди своих, не смешиваясь. Но кто, кроме евреев, так долго жил в Европе, принципиально не адаптируясь, в добровольном гетто, по своим законам и среди своих? Жил — не адаптируюсь — дольше всех, из-за чего евреев боялись, не любили и притесняли. А притесняют, прежде всего, тех, кто сам не спешит к растворению и адаптации. И здесь разницы между евреями и мусульманами я не вижу.
Национальность — скажу я еще раз — это стратегия дистанцирования. Чем сильнее желание отгородиться — например, потому что среди большинства тебя не принимают за своего — из-за плохого языка или невостребованных профессиональных качеств — тем выше желание опереться на свою национальность.
Принципиальное своеобразие гонения на евреев кончилось вместе с появлением государства Израиль и запрета на антисемитизм во всех странах, называемых цивилизованными. Хотя последнее — это лишь желание дуть на воду, обжегшись на молоке. То есть не допустить уже случившийся Холокост. Потому что после образования Израиля, антисемитизм перестал чем-либо отличаться от любого недоверия большинства к меньшинству, в том числе национальному. Если вы живете среди нас, но не хотите говорить на нашем языке, говорите на своем, молитесь своим богам, читаете свои книги, значит, вы — другие. Быть Другим — сегодня не страшно, образованные люди не боятся других и чужих, а необразованные будут бояться их, даже если вы дырку просверлите в их голове словом толерантность. Но еврейского своеобразия тут уже нет.
Евреи в Израиле, Америке, Германии и т.д. обижаются, что их называют не евреями, а русскими. В то время как они — по большей части —  не евреи, не русские, а совки. Кстати, вполне себе национальность, или, как говорили еще четверть века назад, общность — советский народ.
Вот смотрю я на очередной опрос на русскоязычном американском телеканале RTVi, где спрашивают наших соотечественников, за кого из кандидатов в президенты США они собираются голосовать? За Трампа — 43%. За его двойника Круза — 17. За Клинтон — 13, за Сандерса — 10. То есть за условного американского Путина — 60 процентов (не отличаясь здесь от россиян), за единственного реального оппозиционера — 10. Ничего не напоминает? Не хватает четверти до 86%? Так просто время сейчас такое, Обама кризис экономический почти притушил, занятость повысил, безработицу уменьшил, а так — совок совком. По-русски — с провинциальным акцентом, по-английски — с русским и словарем, а так обыкновенные люди советской национальности, по недоразумению и ложной памяти считающие себя евреями.
Нет, социальная неудовлетворенность — самое распространенное чувство. И, значит, такие приемы как религия, культура меньшинства, национальность будут всегда приемами, переводящими неполноценность с чужого поля на свое. Эта социальная неудовлетворенность — совсем не обязательно удел абсолютных неудачников, образование повышает амбиции и социальные ставки, и делает болезненней неудачи. Поэтому перечисленные приемы — национальность, религия, архаическая культура (редкие и неконвенциональные знания) — будут востребованы всегда, как способы социальной демпфированности.
Но иллюзорность, психологичность подобных приемов от этого не становятся менее отчетливыми. Как бы вам ни хотелось вернуться к корням, к обретению национальной идентичности — это не духовное возрождение или обретение основ, а социальная стратегия самоутверждения. Одна из.
 

Не стыдно, потому что постыдно

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Коля говорит — стыдно, стыдно государству. Государство в виде родины услышало краем уха, зарделось, грудь вздымается, дышит взволновано, губки полуоткрыты, глазки затуманились, будто государству не стыдно, а ебут ея нещадно, как сидорову козу в стогу. Кто бы это мог, а? Навальный, что ли, Явлинский по старой памяти или Ходор, так сказать, дистанционно? А как милиции, которая полиция и без пяти минут гвардия, стыдно, это ни в сказке сказать, ни бутылку шампанского в жопу затолкать. Ой, как стыдно, тем более, у кого все видно. Колокольцеву во первых строках стыдно, Собянину, которому плитка в виде кровавых мальчиков снится, до слез неловко, а как депутату Федорову стыдно, аж, жуть. Он такой застенчивый стал, что писать стоя не может, стыдно на весь этот ужас сверху смотреть, аж передергивает, как от холода. У него вообще спермотоксикоз совести, он как Алеша Карамазов на гей-свадьбе Платона Каратаева и Пьера Безухова. И встать не встает, и лежать на спине неудобно. На баб и детей зеленки пожалел, стыдоба, а не волшебник изумрудного города. Наш народ по природе и погоде такой стыдливый, совестливый, что чужого не надо и свое курам на смех. Бери Крым — не хочу, срам, лучше забирай Курилы и Воронеж-нож, и Путина в придачу, этот вообще от позора сгорел и облысел как от радиации. Красный какой-то, слезы — чистый изумруть и скорлупки, как палаты Кремля, золотые. Стыд — второй хлеб, лишь водицы дай напиться и впусти переночевать, но зеленкой, чур, запретный плод не мазать. Мне и так от срамоты ролдугинно и тошно, а тут еще и ты, Великий и Ужасный, и у тебя ни стыда, ни совести