Оригинал текста

Россия, конечно, готова к гражданской войне. Уровень эмоций на порядок (или много порядков, не знаю) превышает уровень и способность к рационализации. И в этом нет ничего удивительного. Когда власть лишает общество права на политизацию своих убеждений, агрессивность и беспомощность растут как на дрожжах. И не расти не могут.

Гипотетически можно рассуждать о том, пошла бы пена общественной агрессивности на убыль, если бы власть легализовала запрещённую ею политику и разрешила выборы? Может быть, да, может быть, уже поздно. Не гипотетически: если до вчерашнего дня власть сомневалась (если сомневалась) — стоит ли как-то сливать Путина, смягчать режим и пытаться вернуть в обществе демобилизационные отношения, то реакция социума на катастрофу ТУ-154 решила для власти эту проблему. Не уходить, не смягчать режим нельзя: разорвут.

Вчера, безусловно, в России был день страха. Не только элиты, но и все, кто так или иначе сотрудничает с режимом (который ненавидит и презирает), поняли, что Россия не выйдет из путинской эпохи сухой. Даже те, кто не сотрудничает, но пытается сохранить нейтральную позицию над схваткой, поняли, чем пахнут перемены.

А это они послушали людей с образованием, у которых рациональное присутствует в силу интеллектуального (у всех разного) опыта. Пока молчит Россия крымнашистская, а шкуры спускать и рубить головы будет именно она. Это она пока ещё радуется (все меньше) Крыму и имперским понтам, ей только дай волю, она себя покажет.

Поэтому вчера Россия сделала не шаг — прыжок в сторону диктатуры и репрессий. У власти просто нет других инструментов: играть в либеральную имитационную демократию можно было до санкций, падения экономики и низких цен на нефть. Уровень репрессивности авторитарного режима примерно равен уровню экономического спада.

Власть тупо радовалась, видя с какой лёгкостью может вызывать злую патриотическую агрессивность социальных низов. Но эта злоба никуда не уходит. В бочке, в которую по всем школьным трубам поступает вода, должна быть дырочка, или бочку разорвёт.

Дырочка может быть двух видов: война большая, мировая, а не с Украиной и Сирией. Или репрессии — не уровня Дадина и Сенцова, а такого, чтобы рука хотела писать «будь проклят», а писала «да здравствует».

Вчера Россия стремительно приблизилась к этому выбору.

Понятно, что среди разгула эмоций звучали и голоса разума. Но не они определяли погоду на воскресенье. Естественно, вчера сражались не ненависть и христианское человеколюбие, а страх и беспомощность. Вполне понятные чувства.

Да, это было то, что Пьер Бурдье называл войной по поводу слов. Но это была война, скорее, не с Путиным и его клевретами. Это была война за право на конформизм. Одни, апеллируя к человечности, настаивали на незыблемости этого права, другие его столь же яростно отрицали.

Вообще-то право на конформизм священно. Никто не может обязать члена общества быть героем. Быть приспособленцем — естественное право человека. Подлаживаться под сильного, стараться сделать карьеру в любом обществе, любить золотую середину и олицетворять собой желание выжить назло всем ветрам.

Как бы не был отвратителен максималисту конформизм — это и есть основа жизни. Не всегда, не во всем, но в большинстве случаев конформизм — более выигрышная стратегия.

Неприятность только в одном: иногда конформизм перестаёт быть правильным и социально успешным выбором, и становится опасным и ненавистным. Вчера конформизм ещё не проиграл, он просто зашатался от ужаса, увидев символическую картину своего поражения.

Это же увидела и власть, которая всегда есть концентрация конформизма. И дернуласьсовсем не в ту сторону, которую разыгрывала последние годы. Она разыгрывала блатную крутизну и агрессивность, но, опешив от ужаса, закричала о человечности.

И как только закричала, обнаружила свою слабость и свою беспомощность, которые-то и спровоцировали взрыв ненависти и негодования. Тем более что эта лава давно клокотала, и вулкан пока не извергся на голову жителей Помпеи за Садовым кольцом.

Понятно, что власть, конечно, опомнится и вернется к словарю силы и жесткости. Мольбой о помощи русское общество ей не поможет. Москва слезам не верит. Только растерзает с большей жестокостью.

Поэтому власть быстро начнет демонстрировать силу. Сети, социальные сети по идее должны стать первой жертвой. Сколько можно терпеть пятую колонну под сердцем у родины?

Потом переманивание на свою сторону тех, кто сидел на двух жопах: и власть дразнил, и умеренность ценил. Они нужны не сами для себя, а для подготовки пропагандистской поляны: идеологии репрессий. Это работа не для дурачка Мединского и взбесившегося Михалкова. Здесь нужны настоящие умы и незаемная культура, готовые избавиться от социального страха, обменяв его на временную, но спасительную лояльность. А нет, как известно, ничего более постоянного, чем временное.

Вчера было путинское Кровавое воскресенье. Символическое, конечно. Да и кровь по большей части клавиатурная. Хотя не только. Но день, безусловно, исторический. Общественная, массовая перегруппировка сил. Одни, как ручьи Тютчева, побежали налево, другие направо. Чтобы усилить свои позиции и пойти рано или поздно стенкой на стенку. На словах, понятное дело.

Оригинал текста

Объективность, как приём, чудесная вещь. Правду говорить — легко и выгодно, порой. Но, как и все, не без порока, не без изнанки. Есть изнанка из шёлка, а есть из дерюжки.

Предположим, вы работаете на хозяина, которого не любите. Презираете, ненавидите, но работа — не волк, в зоопарк не сдашь. Понятно, чтобы не умереть от раздвоения личности, вы втихую хозяина поругиваете, хотя и опасаетесь, что хозяин рано или поздно рассердится, если узнает о вашей нелояльности. Но, как говорится, своя психика ближе к телу, и единственный путь сохранить и ее, и зарплату, — поносить хозяина за его спиной, лицом к лицу улыбаясь до ушей.

Однако если хозяин ревнивый и подозрительный, то просто так прожить без лести преданному удаётся редко. Чтобы хозяин не догадался, что вы его не терпите, как тещу первой жены из Воронежа, иногда, увы, надо хозяина и похвалить по первое число. Как иначе.

И вот тут на помощь приходит объективность. То есть за спиной вы продолжаете нести хозяина на чем свет стоит, но если хозяин — как любой другой — изобразит добряка, или — бывает — попадёт в беду, то тут вы, как честный человек, просто обязаны сказать ему все, что вы о нем думаете, то есть все те добрые слова, которые он ждёт.

Получается, вы сохранили честность и объективность: за недостатки ругаете в узком кругу друзей, а если проявил человечностью — хвалите. Заслужил.

Если заменить хозяина на Путина и его режим, то схема любви-ненависти окажется примерно прежней. Понятно, что вы ни Путина, ни его режим не любите от души, и говорите об этом: громко с друзьями, чуть приглушенно, под сурдинку, о частностях — публично. Как и полагается либералу на службе у авторитарного режима.

Или даже не на службе, а просто считаясь, так сказать, с обстоятельствами: с волками жить, по волчьи разуметь.

Но путинский режим, как вы понимаете, все видит и все помнит. И поэтому периодически вы выбираете момент, чтобы проявить свою необыкновенную объективность. Ну, типа, сдохла у хозяина собака, ну как не порадеть родному человечку и не пожалеть несчастную псину и ее убитого горем владельца. Более того, если кто-то в этот момент скажет, что убиваться сверх сил необязательно, что и псина была Трезором на границе, если ни Верным Русланом, охраняла политзеков и показывала им клыки на ветру, чтобы знали, кто в доме хозяин. А раз так, говорят эти злыдни, собаке — собачья смерть, нечего было рычать на конвоируемых. Каков пёс, таков и приход, и неча здесь гуманизм разводить.

Но тут и у вас объективность в горле горном заиграет, ведь у вас тоже есть аргументы. Собака, какая она ни есть, а божья тварь. И пожалеть животинку — святое дело. Как отдрессировал, такая партия. Тем более пару лет назад, она весь дом — и вас в том числе — спасла от воров, вовремя залаяв лунной ночью.

Поэтому вы, сохраняя своё лицо, растравляете в себе эту объективность, и говорите во весь голос: нет, так это не пойдёт. Когда виноват — тогда виноват, а вот когда есть стопроцентный повод для того, чтобы пожалеть, причём не покривив ни одной морщинкой души, то тут можно даже тот же голос повысить до фальцета на тех, кому хозяин всегда враг: и в снег, и в ветер, и звёзд ночной полет.

То ли дело вы, человек объективный, да и глупо упускать случай, когда можно хозяина в полный рост пожалеть и проявить человечность. Или что: неправ — ругать, и прав — опять жопа-Новый год?

Нет, раз вы — человек честный и принципиальный, но на хозяина, увы, работаете, то похороны хоть пса, хоть стрекозы на веревочке ни за что не пропустите: и пожалеете сполна, как и полагается порядочному гражданину. Потому что объективность, она и в Сирии, и в России — объективность. Однова живем.

Оригинал текста

Мы все манипулируем друг другом. Даже если не замечаем этого. У манипуляции (например, с помощью риторики или психологических финтов) много приёмов. Но самыераспространённые — жалоба и хвастовство. Жалуясь, мы просим поделиться сочувствием. Забираем у жалостливого. И присваиваем его. Хвастаясь, мы вынуждаем соглашаться с нами, то есть получаем то же самое, что при жалобе, но почти насильно. Ставим себя символически выше. Поэтому так недолюбливают хвастунов, они воруют наше одобрение, подчас вынужденное, полагаясь на нашу вежливость. И добиваются своего.

Хотя не менее часто жалоба и хвастовство идут подряд, через запятую, как две волны: одна расстегивает пуговицы, вторая раздевает догола.

Примерим на себе. Следите за руками и фиксируйте переходы от жалобы к хвастовству и обратно. Ведь опытный рассказчик – ни кто иной, как манипулятор. Поехали.

Мужчины, конечно, рабы красоты. И уж точно жертвы. (Заметьте, хвастовство и жалоба вместе. Но я не буду подчеркивать все, дабы не испортить впечатление от нарратива).Женщины тоже, но с возрастом это подчас проходит. У мужчин более тяжелый случай. Почему — вроде бы понятно. Но лишний, пусть и экзотический пример не помешает.

Полтора года назад мне срочно надо было поменять машину. За две недели до свадьбы сына, который жил на расстоянии Сочи от Ленинграда, у моей машины полетело сцепление. Не совсем, а стало проскальзывать. Slipping transmission. Правильнее было бы взять машину в рент, а не пороть горячку. Но я такой пионер — всем ребятам пример, не откладываю ничего на завтра и поэтому решил купить до отъезда.

Я не буду долго объяснять, какие мотивы были преобладающими, не об этом речь. В любом случае я совершенно не собирался покупать спорткар: у меня же нет кризиса среднего возраста (это я так думал: зафиксируйте жалобу, скрытую под стеснительнуюнасмешку над собой), и хотел что-нибудь наподобие того, что у меня было: MazdaMillennia.

Однако судьба, как говорили в коварном Риме, желающих ведет, нежелающих тащит. И затащила она меня в соседний штат, дабы я увидел это чудо рук человеческих. ChryslerCrossfire. Я таких машин не видел, маленькая сероокая красавица с крутыми бедрами-арками на огромных колесах. Очень редкая (rare) даже на американских широтах, а вид, как будто вчера с конвейера съехала (хвастовство, спрятанное за объективность и образность речи).

Для отмазки у меня была с собой жена, я ее спросил: одно твое слово — поворачиваемся и едем домой? Нравится? Нравится, отвечает моя разумная жена, и мы ее купили. Попасть в сети обаяния этой машинки было нетрудно: на первой же заправке ко мне подошел американец и спросил: что это у вас за машина, никогда не видел? Я рассказал. «Красава» (Nice car) – покачал он одобрительно головой и пошел заправлять свой огромный пикап «Шевроле».

Потом ко мне будут подходить через день, и каждый второй провожать взглядом: полицейские, случайные прохожие, водители. При протестантской сдержанности американцев — это не вполне привычное поведение. Тем более что по мере того, как я стал открывать оборотные свойства этой красоты, все эти восторги начали меня порядком раздражать (начало предложение откровенное хвастовство, в конце намеренно перепутанное с жалобой).

Но я хочу сказать еще вот о чем, я же о красоте. Еще одна мысль, которая мелькнула у меня в голове, когда я только увидел эту машинку: вот теперь никто сразу не догадается, что в этой стране я самый последний с краю, русский интеллектуал сникому ненужными способностями (если они есть) что-то там формулировать на варварской фене. Зато теперь меня будут принимать за другого и почти своего: за состоятельного идиота с претензиями на оригинальность.

Понятно, что мысль эта, весьма огорчительная для любого самолюбия, только вильнула цветастым хвостом, вместе с ней — как бесплатное приложение — полагалась картинка: я на этой красавице где-то в районе Малой Охты еду похвастаться ею друзьям. Вот это и есть настоящая цена красоты: дешевые понты, а что может быть постыднее гордости за вещь, купленную за деньги? (Что это было — понятно, а теперь — переход).

Но уже давно пора рассматривать подкладку. Мой дилер (продавец, по-русски) оказался профессиональным мошенником. Не в переносном смысле: ну, там обманщик, фармазон и крепко на руку не чист. Это был профессионал. Молодой, обаятельный парень с французским именем Филипп Лагранж. Способный молодой человек и замечательный психолог. Он нас понял, лучше нас самих, он, наверное, увидел меня в Кроссфаере на Приморском шоссе, и использовал это по полной.

Нет, машина была не краденой. Такое тоже бывает, но не в нашем случае. Но он впарилнам машину, которая была совсем не нужна. Совсем, совсем не то, что надо для нормальной жизни в большом городе. Плюс он всучил нам дорогостоящую страховку, которой не существовало в природе. То есть за страховку мы заплатили, но страховки как таковой у нас не оказалось. Он продал нам машину с неисправностями и пообещал, что пришлет завтра же все те детали, которые надо было заменить, но он просто не успел: не прислал ни завтра, ни послезавтра, ни через год. А через пять дней просто перестал отвечать по телефону.

При этом покупка машины происходила не в чистом поле, а в автомобильном салоне, в присутствии и с участием, по крайней мере, человек пяти. И дело не только в том, что он нагрел нас, по меньшей мере, тысячи на две-две с половиной. А то, как он это сделалискусно. Артистично. Незаметно. То есть вел себя с той продуманной психологической деликатностью, которая и есть талант: ни на чем не настаивал, а заставлял нас самим ползти в ловушку, им подстроенную.

Я даже сейчас не шибко сержусь на него, только на себя, хотя и пытался потом найти его, и через полицию, и через адвоката, хотел обратиться в так называемый Малый суд, но по разным причинам не обратился.

Но давайте перейдем ко второй части. Не поддайся я на очарование форм, ездить бы мне на мягкой тойоте, которую местные селадоны так и зовут «девушкой».

Но я ведь о губительности красоты, не так ли? Так вот у серой красотки оказался жесткий нрав. В буквальном смысле: мягко стелет, да жестко спать. То есть ездить. У моего спорткара обнаружилась такая жесткая подвеска, что американская дорога тут же превратилась в советскую: все твои трещинки, все морщинки (не говоря о рытвинах-песенках) моя спина переживала как стиральную доску в коммуналке на Красной коннице.

И как очень скоро выяснилось, исправить ничего было нельзя: жесткая подвеска Кроссфаера была гарантией устойчивости на дороге. Только понизить давление в шинах вдвое меньше нормы, и все. А так мне эта устойчивость была по барабану, я последний раз гонял с риском для дурацкой жизни, когда за 9 часов в 1986 доехал с Аликом Сидоровым от Москвы до Старого Крыма на бежевой «семере».

Что делать. Любая красота — прикладная. Она нужна не в общем, а только как инструмент: рост баскетболиста, трапециевидные и бицепсы гимнаста, длинные стопы ног и объемные плечи пловца. Красота изложения для убедительности. И жесткая подвеска у машины, чтобы ставить рекорды скорости. А если не хотите ставить рекорды, то не заглядывайтесь на спортивных красоток. Вам она нужна не для понта, а для жизни. Как и красотка, в принципе. Жопа чтобы рожать, груди чтобы кормить потомство, а красот а в юности, чтобы соблазнить вас на эти и другие подвиги.

Короче, я поддался очарованию броской внешности и взял в дорожные жены модель, которую только глупым друзьям показывать и хвастаться, а так словом не перемолвишься: не о чем и нЕзачем. Да и хвастаться мне не перед кем: друзья, красавицы, язык и прочее (как кажется иногда) – за океаном. Тут только возможность жаловаться и хвастаться дистанционно. И танцевать вокруг своей писаной торбы.

Итак, я остался с носом. У меня машина, как русалочка на ноже: не очень сильная боль в спине только на идеальном покрытии хайвея (а его нет, идеального, ни в одном штате). Во всех остальных случаях — мука мученическая: пока едешь – еще ничего, терпимо, хотя я дорогу выбираю не по расстоянию, а по качеству покрытия; домой вваливаешься с мечтой об обезболивающем.

Но обезболивающим (пусть и с уменьшающимся диапазоном действия) является то облако восторга, в который погружает меня моя игрушка почти в любом месте, где я остановлюсь. В моей одинокой жизни (жалоба на прощание), это почти единственный вид неслужебного диалога: и почему я Шуйского не вижу среди здесь? Возле тут, возле тут.

Трамп — это вам не хрен собачий на веревочке. Я вам как ученая ученым скажу, товарищи, он просто — гибрид. Он твоё ЦРУ в гробу видал, в белых тапочках на босу ногу. Вот ещё глупости какие: чего к Вовке привязались, как бирка покойника? Мы с ним в одну секцию самбо в подвал к Ионычу ходили, мы в комсомоле с Валькой-полстаканом метанол по боярышникам разливали, мы вместе у Собчака цветные металлы, как гири, пилили. И что забыть, как с белых яблонь дым? Отвяжись, пока целка. Как банный лист пристал твой Обамка мокрой газетой к подошве. Одни киндератаки на уме, а мы от бабушки ушёл, от дедушки ушёл, и от Вебера ушел, как Трезор на границе, мы — гибридные на все времена. Это у тебя импичмент, точно голубая чашка, впереди, а у нас такая гибридная защита, что Касперский в КГБ на полке отдыхает, веником машет и мечтает о целине, о путёвке ВЦСПС на БАМ, и вообще ты — не школа коммунизма, а резервуар. Поэтому в Трамп-хаусе на третьем этаже читают по ролям Молот ведьм: если тебя изнасиловали, неча было стринги носить. Меня Вова так и научил: на любой вопрос — а где доказательства, падла, понял, не пойман — не вор, видел, сука, лови вора, слышал? А, гибридные вы мои, рыбаки подсадные и драгоценные с озера Ильмень, ездите везде со мной, как баул, как скатерть-самобранка: раз — рыбаки, два — прихожане богомольные с сухими губками, три — и Трамп в дамках, как бригадир.