Главная » Архивы для M Berg

Конспективный Путин

от | Янв 21, 2019 | Статьи 2017

Трампа и Путина как только не сравнивали. По различным существенным, между прочим, переменным. Мы тоже сравним, но по такому вполне себе конкретному параметру, как скорость. Ведь значение имеет не только размер, но и время. Время измерения. И скорость движения. Какого? Да любого. Скорость полового акта, которая может быть аргументом. Скорость превращения (метаморфоза) в насекомое. В тирана или сатрапа.
Скажем, чем Путин до мая 2012 отличается от Путина после? Он тираном и сатрапом потенциально был с младых ногтей, да и не потенциально — тоже. Но двигался в ритме авторитарного полового акта с разной скоростью. Сначала очень неторопливо и осторожно, пробуя большими пальцами ног воду. А потом — раз, как с цепи сорвался: и пошло-поехало, удержи нету.
Поэтому если сравнивать Трампа с Путиным, то Трамп такой торопливый, спешащий на пожар Путин. Стартующий с высокого старта, с места в карьер. То есть Путин — сатрап со стажем — по делам он, конечно, далеко впереди. А вот по скорости впереди Трамп. Он бодро так, шустро начал, он, хотя в конечном итоге имеет ту же цель метаморфозы, одно и то же существо с коричневым, чешуйчатым животом и убогими тонкими ножками, но движется куда как проворней. Раз — и в дамках.
Сам Путин смотрит с недоумением и восхищением: вот, паря, даёт прикурить, нам бы такую частоту движений в семье, и у нас уже пол-России в детском доме жило бы на государственном попечении.
Конечно, политологи привыкли судить, что называется, по размеру. Мол, вызрел ли чирей на носике или только зреет, как Гитлер. Но сравните Гитлера и Сталина: по размеру трудно сказать, кто впереди планеты всей. Но по скорости Гитлер, конечно, такой Болт. Всем Болтам Болт. Если сравнивать со змеями, то Гитлер двенадцатилетней выдержки — как бы кобра зеленоглазая моя, а Сталин — черно-изумрудный удав. Сталин долго душил, неторопливо так, как гурман. А Гитлер за ту же зарплату уже пятикратно выходит вперёд. Опять не по числу, а по скорости и частоте.
В этом смысле Путин больше Сталин. Правда, он это до Болотной с Сахаровым таким удавом кольца накладывал. А после, как кобра с оводом сплетенная по законам Мичурина, стал жалить, втискивать и всовывать, и плотно утрамбовывать. Как борцы с частотностью половых сношений, пересмотревшие энергичное немецкое порно в потном спортзале восточного Берлина.
А вот Трамп, это конечно, ускоренная перемотка аля адский Шикельгрубер с Евой Браун в подвале университета Провиденса. Я бы даже сказал, конспективный такой Путин с Шикельгрубером в одной кровати, если там Михал Леонович на меня не обидится. Конспективная лирика в переводе с медленно запрягающего русского на язык социально безответственных мисс Вселенная.
Как сказал Пушкин Толкиену: поспешишь — Конгресс удивишь. Тише едешь, дольше будешь презиком. Лучше сорок раз по разу, чем один раз сорок раз. Скорость нужна при ловле членов «Молодой гвардии ядра» в дырявый сачок. Одна нога тут, другой Трамп там. Ты всегда: то в говно, то в партию. Не сразу Москва на Потомаке строилась: мне ли чай пить или белым вождем в Вашингтоне быть.

[/et_pb_column][/et_pb_row]

Персональный сайт писателя Михаила Берга   |

© 2005-2019 Михаил Берг. Все права защищены   |   web-дизайн Sastasoft 2005 — разработка, поддержка и продвижение сайтов.

[/et_pb_section]

Невыносимая легкость вранья

от | Май 12, 2024 | Статьи 2017

Оригинал текста

Россия, несомненно, ни в одном своём проявлении не является уникальной. Ни одно свойство, в том числе такое/такие, что интерпретируются как достоинства и ужасающие недостатки и пороки, не являются присущими только ей. И это без Трампа или Орбана понятно. Более того, даже букет таких свойств, икебана проявлений, столь же далека от неповторимости. 
Только, пожалуй, если эти свойства брать с коэффициентом временного протяжения (то есть столько лет, десятилетий или столетий та или иная совокупность свойств сохраняла социальную и культурную актуальность), только тогда, возможно, появляется то, что называется следом в истории. 
Да и то каждый раз нужны соответствующие оговорки. Не моргает ли желтый и тусклый фонарь на перекрёстке, не слепит ли глаза темень?
То есть, что мы не возьмём: скажем, грубость, агрессивность и жестокость – они очень часто проявляются как в русской истории, так и в других. Скажем, хуту, уничтожавшие тутси, были ли они беспощаднее красных и белых в Гражданской войне? Вряд ли. А Красные кхмеры, а пакистанцы и индусы в своём противостоянии после ухода Британии, могут сравниться с непреклонностью отрядов продразвёрстки или следователей НКВД? 
И если в этой параллели нас смущает поверхностность влияния гуманистической культуры у хуту или у красных кхмеров, то можно вспомнить и немцев, обретших при Адольфе право на зверство из толщи христианской и вполне себе не лишенной гуманистической традиции немецкой культуры. Или франкистов и республиканцев в Гражданской войне в Испании. Или инквизиторов в тех же испанских застенках. Или конфедератов и федералов в Гражданской войне в Америке.
Возьмём такой важный параметр, как ощущение себя в толпе врагов, в их змеином кольце, ощущение глубокой чуждости окружения, столь характерное для российской ментальности? Ирландцы-католики в Северной Ирландии также ощущают себя во глубине сибирских руд под натиском инобездуховных протестантов-англичан, их чуждой культуры и конфессии.
И таких ситуаций, когда окружающее большинство – враждебно (или кажется враждебным, хотя очень часто не кажется), полно и в Европе, и на других континентах. Скажем, баски в Испании. Или феномен Израиля-Палестины: Израиль в кольце чуждых и очень часто враждебных арабских стран, палестинцы в окружении чуждых и враждебных израильтян. Одно кольцо внутри другого. Братство кольца какое-то.
Можно, конечно, предположить, что жизнь в колодце вырабатывает похожие реакции: недоверие, подозрительность, агрессивность, беспощадность. И это, скорее всего, действительно так.
Хотя у русского букета есть ещё немало ярких цветов, важных для нашей икебаны. Например, угрюмость, социальная вялость (если не асоциальность), отсутствие солидарности, недоверие к труду. И, как следствие, хроническая неуверенность. И за одним следствием — другое: лёгкость срыва на фальцет, как падение в кусты крапивы, в браваду, неоправданный риск. Ощущение, что как-нибудь, да все уладится само, надо только не прогнуться, показать себя добрым молодцем (не в смысле добрым, это как раз редко востребованное качество), а в смысле крутым и рисковым.
Но опять же и эти черты не редки в других социумах. Я, скажем, не встречал людей настолько хмурых, как русские (и безудержная пьяная русская весёлость, и тотальная ироничность культуры с этим, конечно, связаны), но это лишь частное проявление ограниченности моего опыта. 
Да и потом все те качества, которые я уже перечислил, имеют другую временную протяженность. Сошли немцы с ума – вломили им по первое число, и немецкий народ как от обморока ожил. Ирландцы несколько веков стреляли и взрывали англичан как породу в горах и с сочувствием как к витринным манекенам, но даже они, в конце концов, смогли отказаться от самых агрессивных и жестоких приемов. 
В этом русская история предъявляет легкую претензию на оригинальность. Цикличность. Большая часть времени проходит под знаком непримиримого противостояния с диким и тлетворным Западом. Долгого и изобретательного противостояния своему размытому отражению в зеркале ванной. Потому что противник далек от реальности, и очень часто мифологизирован до не узнаваемости. Хотя и имеется на самом деле. И его ненавидят, боятся, высмеивают, демонизируют и радуются своему отличию: мы, мол, бедные, да, зато живем в согласии с собой, совестью и правдой. А они там мучаются от одиночества индивидуализма, не знают, куда деть 10 тысяч сортов сыра и вообще общество потребления, никакой духовности.
А вот когда в очередной раз нечего жрать, начинается робкое просветление, первое сомнение в выбранном пути, комплекс превосходства сначала медленно, а потом и бурно сменяется комплексом неполноценности. Запад, сверкающий как наряженная хрустальными мифами елка, неудержимо притягивает. Появляются идеи общего дома, объединённой Европы, Россия раскрывает свои заскорузлые объятия, рассчитывая, что ее, как блудного сына лейтенанта Шмидта, теперь будут любить и кормить бесплатно. Да ещё восхищаться: ай, молодца, какой русский умный, да несказанно хороший. А добрый какой: станет в подъезде ссать – и пар идёт. Начинается конвергенция, западные товары устремляются в Россию, западные технологии спешно используются.
Но – недолго сказка сказывается, недолго фраер танцевал — как только первый голод утолён, а вместе с ним приходит понимание, что Россия все равно отстала на 28 с половиной веков, то появляется обида: да не очень-то и хотелось. Вспоминают с дрожью в голосе о духовности, православии, традициях отцов и дедов, которые мы не отдадим за подачки и понюшку табака, слишком много святой крови за них пролито. И – динь-динь – муравейник закрывается, Запад – говно, давно прогнил, мы – пример истинности всему миру. Не в деньгах, брат, счастье. Автаркия, самолюбование на очередные пару десятков лет, пока опять жрать станет нечего и возникает сомнение: а не сбились ли мы случайно с пути?
Я так долго об этом только для того, чтобы высказать предположение: а не есть ли этот рисунок исторического движения – что-то похожее на уникальность? Кто так же, как мы, — туда-сюда-обратно-тебе и мне приятно – на протяжении веков, без устали ставит одну и ту же пластинку у меня во дворе? Моих исторических знаний недостаёт, чтобы привести пример, способный украсть у русского мира его здесь первенство. Может, подобное и есть в каких-то племенах Амазонки и Замбези, что также ходят по историческому кругу, как слепой пони, но среди европейских стран таких нет.
Среди больших точно нет, хотя другие православные страны чем-то неуловимым, конечно, похожи: у них тоже прослеживается движение туда и обратно, но, в отличие от нас, каждый раз что-то да сохраняется, как считал Лотман, у нас же – гордое выжженное дотла поле и все опять заново с понедельника. 
Это я так, в качестве предположения, потому что был я в балканских православных странах, и нет там нашей хмурой беспросветности и наглой самоуверенности хама, только что слезшего с елки и не поцарапавшегося. Но предположение, что именно православие и есть одна из причин перемежающегося комплекса превосходства и неполноценности, которые и формируют в какой-то степени нашу истерическую/историческую самобытность, не лишнее.
Не в том смысле, что православие хуже католицизма или культа вуду, не хуже, но то, что православная Россия находится в окружении, в основном, католических и протестантских стран (плюс мусульманских и буддистских) – в какой-то мере объясняет весь неповторимый запах русской икебаны.
Ее, повторим, хмурость, жестокость, неуверенность (переходящая в шапкозакидательство), ее агрессивность, недоверчивость (вкупе с удивительной даже для ребёнка наивностью). Ее социальную пассивность, по щелчку пальцев обращающуюся в стремление к неоправданному риску. Ее плохую историческую память (хоть здесь венок первенства удержать особенно трудно, нас много на этом челне), позволяющую веками ходить по цирковому кругу и каждый раз рассчитывать, что за следующим поворотом – точно Эльдорадо с коврами-самолетами и скатертями самобранками в каждом сельпо. Ее в итоге тотальную нерациональность, когда, кроме понта, никаких чудес.
И, конечно, чуть не забыл, невыносимая лёгкость вранья. Ведь это не просто враньё, а враньё во спасение. Спасение в кругу врагов. И в ответ — вранье самоупоения.
И что – поменять православие на пресвитерианство или пастфарианство? Свежо предание, да звучит нелепо. Взрослые нации так просто религии не меняют, ведь религия – это система самооправдания, в том числе истории. Ошибок и пороков. Но как иначе сорваться с крючка, соскочить с заводной исторической карусели? Все хорошие способы в виде перестройки, оттепели, либеральных (естественно, псевдо) реформ испробованы, и результат неизменно повторяется. Вечером стулья, утром самодержавие с новым фасоном гульфика.
Из плохих вариантов о смене религии на более конвенциональную – я уже говорил. О военном поражении, длительной оккупации и длительном (короткое уже было) внешнем управлении типа монгольского ига Европы – тоже.
Остаётся один вариант: пока неопробованный и неизвестно когда способный появиться на историческом прилавке: это когда (и если) сами религии уйдут как с белых яблонь дым. То есть такой религиозный экуменизм, братовья мои, когда всем уже давно по барабану: что элин, что иудей, что друг степей – калмык. Что в лоб, что по лбу. Нет разницы между католицизмом и православием, и русский — достойный сын в семье европейских, африканских и азиопских народов, живет, не мучаемый дурными снами о своей уникальности и удушливой духовности. Помечтаем?

 

Трампа на вас нет

от | Янв 21, 2019 | Статьи 2017

Оригинал текста

Начну с одной детали, около которой стоит постоять. Среди причин победы Трампа много говорится о руке Москвы в чёрной перчатке. Но обычно имеется в виду мост между Кремлем и Карабасом сераля красавиц, но наш верстовой столб другой.

Как пишется в  статье, более похожей на анекдот, если бы все теперь не походило на анекдот, избраться Трампу помогли российские пенсионеры. То есть российские пенсионеры в Америке.

Как известно, у них два паспорта и две пенсии, как берега у одной реки. Вот через это отверстие в стене для анализов мочи и притекли денежки на зарплату тем хакерам, которые украли компромат на демпартию.

Мол, хитроумное ФСБ/КГБ нашло самый безопасный канал: вместо/плюс к совковой пенсии переводила бабки на поддержку героя русских мечтаний о троянском коне в Белом доме, Вашингтон, округ Колумбия. И теперь ЦРУ, ФБР, другие разведывательные и финансовые ведомства идут по следу профессиональных трампоголиков, дабы вывести их на чистую воду.

И для них это — плохая новость. Даже если перевод денег с Лубянки на Брайтон-Бич — всего лишь версия, сам факт обсуждения этой проблемы в англоязычной прессе чреват последствиями. Во первых строках письма: яростное фанатское боление за рыжего, ставшего седым в одну ночь, не осталось без внимания. Русское сообщество в Америке дослужилось до звания чего-то похожего на пятую колонну. А потом: бабки — это вам не речи толкать за радетеля белой расы, божьей росы и прочего благословенного Израиля. С этим здесь строго.

Дело в том, что финансовые органы Америки давно начали следить за получающими две пенсии в руки чайниками а-ля ласковый телёнок двух маток одним ртом. Типа, нет вопросов, получайте пенсии на своей родине слонов, но разрешите и нам на эту сумму платить вам меньше. И этот каток теперь трампоноидам не остановить. Если шпионов из них не сделают, то на бабки обуют по первое число.

Теперь о том, почему часто встречающееся предположение, что за Трампа голосовали именно те русские американцы, которые также поддерживают Путина, ошибочно. Как раз наоборот: Трампа любят те, кто не любит Путина. Обратное утверждение не будет верным: те, кто не любит Путина, не обязательно голосуют за Трампа. Но в случае русских американцев-трамплодитов все именно так: против Путина и за мужа Мелании. Почему?

Ответ будет состоять из двух частей Мертвых душ. Эмигранты из России вообще-то не шибко любят родину. Да и их тоже. Любили бы — не уехали. Хотя совершенно не обязательно эту свою нелюбовь декларировать или даже осознавать. Эмигрируют от обиды: не поняли его, не оценили, не осознали, что в его лице теряют. Какое такое чудо-юдо. Да и детей, которые будут смотреть на тебя как на обоссанного дядю Колю-инвалида, который в засаленную, блестящую от времени ушанку просил на Лиговке 15 копеек, надо было спасать.

Путин здесь просто попадает под раздачу: он есть представитель той страны, которая их турнула вместо того, чтобы на руках носить.

Но почему же Трамп, твою мать? Потому что уехали они, в основном, не в Америку, а в Израиль. Совок ни в какую Америку не отпускал, а исключительно на историческую родину Голды Мейер и Моше Даяна. Но ехать туда рачительным хозяевам своей судьбы не хотелось, и они — раз мы говорим о русских американцах — приземлились в Новом свете. Где тут же были обласканы разными еврейскими организациями типа Хиас и Наяна.

И тут давайте встанем на место бывших членов партии (у которых – по отзывам – пейсы начинали отрастать уже в самолете), а ныне получателей льгот, как беженцы из-под острого локтя антисемита-соседа. Ведь они хоть и любят Трампа, как Станиславский театр, но и им ничто человеческое не чуждо. В том числе — чувство неловкости. Проявим широту, подарим справедливость.

От одного берега отстал, к другому не пристал. В богоизбранный Израиль эмигрировал, а приехал он назад, на платформе говорят. Приехал на Брайтон, а перед Израилем-то неудобно как-то вышло.

И чтобы загладить чувство вины, становятся они такими патриотами Израиля в запасе в мирное время, что хоть святых выноси. За святую землю на словах зарежут-перережут и сдачи не спросят. Да еще месть соседям Степановым, у которых на водку не хватает, и Ебаноидзе, чьи дети-хулиганы третировали нашего Алика. И начальнику Хвыли, и электрику Петрову в резиновых ботах, что рассказывали еврейские анекдоты в курилке, нагло похохатывая и поглядывая озорным глазом.

Тем более что рубль эмиграции горький и неразменный. По крайней мере, первые десять лет.

Плюс русскоязычная пресса такой в них расчесывает патриотизм, что он, как вода дырочку, тут же занимает место бывшего марксизма-ленинизма. Полноценный такой мессианский национализм высшей расы, плавно переходящий в нацизм и нелюбовь ко всему, что издалека подозрительно напоминает араба Петра Великого.

Вот так и получается, что русские американцы живут как бы на три страны: в Америке живут де-юро, Россию ненавидят де-факто, Израиль обожают, как драную кошку на батарее парового отопления в подъезде. Потому что она сбежала.

Поэтому всех, кто обещает Израилю медовые реки и кисельные берега, любят взасос. Даже если эти обещания гроша ломанного не стоят.

Кстати, эта формула: типа топить за Трампа потому, что Израиль люблю как первую зареченскую любовь — работает и не для русских американцев. Здесь же и все патриоты со словесным автоматом: Латынина, Веллер и иже  с ними, которым политкорректность как нож к горлу в Ростове, а правозащитники и интеллектуалы из Европы — леваки и социалисты, не нюхавшие портянок и Колымы.

Это все — тайные и явные патриоты правого и крайне правого Израиля, потому что у русских, обжегшихся на Красном Октябре, нет (и в этой жизни не будет) другого Израиля, кроме как страны Нетаньяху и друга степей Авигдора Либермана.

Говорят: Трамп, Либерман в уме. Это не бином Ньютона. Это мнеманическое правило буравчика. Если ты становишься эмигрантом, то есть последним человеком в ВЛКСМ, то ничего не остаётся, как вспомнить, что ты — белый, и это единственное преимущество, которое всегда с тобой. Форпост европейской цивилизации в Бруклине. Локоть национального коллективизма. И при этом: да у меня гараж в Мымрино лучше, чем их квартиры лакшари-стайл.

Так что, кто чей шпион, это ещё поискать нужно. Трамп тебя, или ты Трампа. И никто, по совести, не виноват, только такое в рюшечках чувство неполноценности. Нет тебе места в этом мире, только на облаке.

Нервное время

от | Янв 21, 2019 | Статьи 2017

Оригинал текста

У продолжающихся ссор внутри интеллигентного (либерального?) сообщества свои резоны. Конечно, сейчас многие переживают что-то среднее между тяжким разочарованием, обидой и безысходной злостью. Трамп выгодно оттенил Путина, то есть придал ему фундаментальность, и, как почувствовали уже многие, эта мракобесная фанаберия — не на пять минут: Россия запрягает долго, а едет ещё дольше, пока лошадь не сдохнет.
Отсюда — по крайней мере, отчасти — попытка самоутвердиться в новых обстоятельствах бесконечной агонии, что переживёт и нежные, и железные идеи. Одним из приёмов самоутверждения является проверка своей репутации. То есть многим понятно, что в путинском большинстве свои крепчающие (или становящиеся грубее) законы, не то что в мире, где Путиным, как русским духом, и не пахло.
Как результат, поступки, со стороны кажущиеся опрометчивыми, а вот для самой в той или иной степени публичной фигуры (публичной в узком кругу, который и определить подчас трудно) это — как бы такое барство. Или столь ценимая на одной седьмой крутость. Могу ли я сделать то, за что неизвестного бедолагу заклюют ворошиловские соколы, а мне лишь присвистнут в спину: во как, смелость еврогорода берет.
Примеров такого вызывающего (или не вполне обдуманного поведения) много, я мог бы привести имена, но они и так известны. Сказал то, что говорить по уму не следовало, нарушив сразу несколько либеральных табу; поехал туда, куда ездить как бы нельзя, потому что это не твоя земля, а оккупированная твоим государством (и то, что ты с этим государством вроде бы воюешь, не меняет расклада). Сделал шаг (в виде поддержки сомнительной или скомпрометированной персоны), думая, что тебе с твоими многолетними заслугами это — можно.
Время, однако, у нас нервное: загоняемые по горло в резервацию не находят правильной стратегии поведения (не находят не потому, что не умеют, а потому что в их положении ее, скорее всего, уже — или пока — нет). Отсюда нетерпимость и ярость по поводу слов и поступков, имеющих лишь символическое (в смысле — не слишком большое) значение. Что такое небольшое? А влияющее только на репутацию (в том же узком кругу) и не влияющее на социальное будущее всех остальных.
Но ведь эта нервозность именно из-за социального напряжения в первую очередь. Не стоит говорить о моральных терзаниях, мы не знаем, как их измерять. А вот реальное обеднение, оскудение социальных стратегий выживания и ещё более проблемные обстоятельства того же, но уже в скором будущем — это и есть основная причина нервозности, легко обретающей моральные или репутационных коннотации.
Выжить профессионально и не загнать в нищету семью становится все опаснее. Опаснее не в смысле сесть в тюрьму (хотя если поведение включает в себя акционизм или протестную деятельность, то и тюрьму), а в смысле резкого понижения социального статуса, что для многих болезненней любых нравственных терзаний.
Однако развитие социально-политической игры, предпринимаемой властной путинской как бы элитой (и поддержанной, подтверждённой структурно похожими приемами в странах, которые ещё вчера казались полюсами социально-политической стабильности), позволяет сделать несколько неутешительных предположений.
Число каминг-аутов, когда какой-нибудь писатель ещё с советской репутацией нонконформиста, вдруг, как из-под одеяла, выпрыгивает новеньким, как из чистки, патриотом, не может не расти.
Прежде всего за счёт тех, кто полагал, что время путинского консервативного поворота вот-вот кончится. А выясняется, что этот поворот ещё не совпал с самым крутым радиусом, и многое ещё впереди. Но самое главное — повторим — не опасность вылететь на повороте из окна, а не вписаться в него социально. То есть оказаться на обочине социума, который входит в туннель, выход из которого не просматривается. Вспомним Вагинова, который описал это погружение в темноту без одного посверка впереди. Это не радостные скоморошьи гимны распаду, который уже не страшен, а смешон, как у Венички. Смешон именно потому, что система, кажущаяся вроде бы всесильной, смешна для многих. Как бывает на выходе из темноты. А вот при входе — никакого смеха, никакой внутренней свободы.
Поэтому и неправомочно сравнение: мол, 30 лет назад существовало самодостаточное (якобы) подполье, и никто из него (якобы) не рвался в совок, настолько очевидно он был опороченным и дезавуированным. Что же теперь-то (если забыть о двух «якобы»)? А теперь все иное.
Разным был и бэкграунд, не только культурный, но и социальный. Мы все жили в той или иной степени в нищете, и напугать усилением этой нищеты было проблематично. Те, кто испугались, давно занимали очередь в Союз писателей и стояли в ней почти безропотно. Попивая водочку иль думая о ней.
Сейчас позади годы вполне себе обеспеченной и комфортной жизни, подаренной нефтяным бумом, но воспринятой, как вознаграждение за стойкость, образование и правильный выбор. И вот теперь этот уровень не просто понижается, а грозит превратиться в нечто несущественное и — повторим — опасное для близких наблюдателя и для него самого.
А раз так, раз перед нами симфония социального оскудения и политической безнадежности, то все те, кто и так давно тяготел — не к русскому миру, хотя подчас и к нему — но к легальной профессиональной деятельности, что ли, начинают вертеть шеей. Потому что если честно, то у всех на весах именно это: профессиональная (легальная в путинском социальном пространстве) карьера (петитом: и ее бенефиты) и даже не политизация (отнюдь, сказала графиня), а профессиональная и социальная деградация. Типа лишат профессии и денег.
Поэтому число отступников от доктрины неприятия всех проявлений путинского режима (по принципу: преступник и пол моет как преступник) будет расти за счёт тех, кто будет пытаться жить — это такая формула конформизма — не в черно-белом, а в реальном мире со всеми оттенками серого. Иначе говоря, выводя некоторые стороны режима за границы маркировки как преступной: детей-то учить надо, стариков-то лечить надо, семью-то кормить надо? Детей, женщин и героев.
Хотя возможны более прихотливые варианты. Типа: я всегда не был уверен, что такая вот непримиримость по отношению не столько к политикам, сколько к «людям, попавшим в политические обстоятельства» (русские в Крыму и Донбассе), говорит о категоричности, чуть ли ни большевистской. Или: а вот и на вашем Западе точно такие же споры, и никто не воет о нерукопожатности.
Сама риторика объяснений, почему сил терпеть не хватило, может быть интересна, но не представляется принципиальной. Дабы выбрать профессиональный рост и неголод для семьи, не обязательно выбирать слова, слова всегда — оправдания, в разной степени убедительные. Выбор же типологически понятен: вместо верности стороне, на которой былая (но почти бесполезная сегодня) дружба и авторитет (опять же в прошлой жизни, которая дышит на ладан), выбирается всего один шаг в сторону. Нужен только один шаг, и наступает свобода. От среды.
Кто вспоминает подписантов первого письма 84, а потом 500 в поддержку оккупации Крыма? Только если ты посчитал, что получил от власти индульгенцию и теперь можешь все. Не можешь. Как, впрочем (об этом мы уже сказали) и в случае самой что ни есть бронебойной репутации либерала в огонь, воду и трубы. В нервные эпохи у репутации нет прошлого: она должна подтверждаться ежесекундно заново и разрушается при малейшем отходе в сторону.
Несколько слов об игроках и болельщиках. То есть о тех, кто участвует в расширении резонанса поведенческого скандала. О тех, кто осуждает вышедшего за флажки приличия с моральных или политических позиций. Как раз моральные соображения и политические убеждения здесь не важны: не потому, что их не существует, а потому что они по большей части — есть следствие той или иной социальной позиции.
Понятно, что любые скандалы действуют на нервы и редко когда выглядят красиво. Тем более, что в осуждении социально-политического выбора резидента России, скажем так, принимают участие, порой яростное и бескомпромиссное, нерезиденты, проще говоря, эмигранты. То есть те, кто в сегодняшней России уже ничем не рискуют, и участвуют в дискуссиях отчасти для решения собственных психологических проблем. Вроде подтверждения своего выбора: в России жить нельзя, и я правильно поступил, свалив из неё тушкой или чучелом ещё в 91-м.
Понятно, что именно с этической точки зрения этот максимализм часто проблематичен, но мы не о нравственности, а о социальной дифференциации. И здесь можно предположить, что многие голоса из хора, что мы слышим, как сразу переходящие на фальцет, или, напротив, сохраняющие академическое спокойствие, играют на одну команду и, в общем, на схожую цель. Повысить барьеры для допустимого либерального (интеллигентского) поведения и цену выхода за них.
В принципе, это нормальная социальная практика в ситуации, когда социум, жёстко регулируемый властями, деградирует и истощает силы для сопротивления в самых отдаленных от принятия резонансных решений группах.
Если все станет легко и все позволено, проиграет, прежде всего, российское социальное пространство. Кстати, похожую, как ни странно дилемму (хотя странно это было ещё три месяца назад) решают и критики политики Трампа в Америке. Пытаются выстроить колючую проволоку вокруг вменяемости. Неимперскости, в нашем случае.

Остановка в пути

от | Янв 20, 2019 | Статьи 2017

Оригинал текста

Одиннадцать лет назад (морозным зимним днём) я поехал отвозить книги на родительскую дачу в Синявино. Книг было много, в том числе странных, доставшихся по наследству от разных родственников, и выбросить их рука не поднималась. Но порядок навести было надо.
Меня звали в Америку, где давно жили родители и учился сын, но у меня несколько месяцев как вышла книжка о Путине, и я сказал, что год после выхода книги должен прожить в России, чтобы не было ощущения, что написал и сбежал. И поехал пенки снимать.
Хотя думаю, это была очередная попытка самообмана.

Незадолго до поездки на дачу одна очень странная фирма купила весь тираж моей книги. Мне выплатили какой-то аванс, вроде неплохой, но поставили условие: мы платим только за весь тираж, мы не хотим иметь конкурентов.

Об этом я и говорил с женой на обратном пути в город. Мол, надо из магазинов забирать остатки моих экземпляров. Мы проехали примерно половину пути, выехали за пределы Разметелева (если не путаю), дорога пошла с горы, машин было мало, и я прибавил скорость.

В этот-то момент и раздался оглушительный грохот откуда-то из-под днища машины, и она с нечеловеческим скрежетом остановилась. Мир обрушился. У меня было ощущение, что днище машины отвалилось, и это днище скрежещет об асфальт и тормозит.

Мы выскочили из машины, не понимая, что произошло. Ни дыма, ни взрыва, никаких внешних повреждений. Но машина остановилась как вкопанная, сразу после небольшого изгиба дороги, на спуске. Было 3-4 часа дня, только-только начало смеркаться. Я сел, попытался завести, не заводится и не двигается с места, когда мы с женой попытались дотолкать ее до обочины. Я успел выставить аварийный сигнал, включить аварийку и стал звонить в службу эвакуации. Через минут 40 приедем, деловито сказали мне, » как минут 40″ — заорал я, и тут на полной скорости в нашу машину врезался первый гонщик.
Вернее, сначала, пока я набирал номер, рейсовый автобус сбил и размазал по асфальту в порошок и мелкие осколки наш аварийный знак. А затем в нас влетела первая машина. Нет, водила, молодой парень, что называется, задел левое заднее крыло, но так как скорость была такая, какую набирают, выезжая из населённого пункта, то его выбросило на снежную обочину, а нас немного развернуло. Машина уперлась рогами.

Дальше в нас начали врезаться с интервалом минуты в три, пока не приехала ГАИ. Били вроде бы по касательной, выворачивая задние крылья и плюща наш зад. Для нас все случилось как бы мгновенно. Раз, нас остановила неведомая, но громкая сила. Два, мы попытались сдвинуть с места мертвую машину. Три — нашей машины уже нет, вокруг кровь (вполне умеренная, как выяснилось позднее) и вопли.
На меня, конечно, полезли водители врезавшихся машин, тем более, что у них были пострадавшие, а у нас ни царапинки. Крики, истерика. А когда появились гайцы, начали спешно разруливать и расследовать.
Но что расследовать? Я сделал то, что мог, разве что аварийный знак, как понял уже после, выставил на несколько метров ближе, чем надо. Но его все равно раздавили в тень. Водителей гаишники очень быстро успокоили: они, конечно, превышали скорость и были виноваты. Я понял, что хотя бы они на ФСБ не работают.

В чем была причина скрежета и внезапной остановки машины, я узнал потом, но расскажу сейчас. В коробке передач не было масла. То есть совсем, она была сухая. Оглушительный скрежет и был смертью коробки передач, из которой вытекла вся кровь. Поэтому машина не двигалась с места, она была на четвёртой передаче.
Теперь о том, почему вытекло масло. Конспирологии будет чуть-чуть, я сам в неё не верю, но факты изложу.

Машина у меня была Ауди, я следил за ней, как следят в России за машиной, которая нравится. Стояла она у меня в гараже на Новочеркасском, рядом с домом. Каждый день я ездил на работу на радио «Свобода» на Артиллерийской, где машина тоже стояла примерно на одном и том же месте. Я это к тому, что если бы масло стало подтекать, то я бы это заметил быстро. Снег же везде, белым-бело. Оно не подтекало.

Летом я ездил на машине в Крым, осенью был в своём автосервисе, что именно делал, не помню, но визуальный осмотр, конечно, был.
Короче, масло вытекло полностью во время одной из остановок в тот день, когда я перевозил книги из Питера в Синявино. Около дома, пока грузился. Или около дачи, пока разгружался. Может, накануне. Мне потом много раз говорили, что без длинных и загребущих рук друзей нашего чекиста, о котором я только что издал книгу, не обошлось. Но я в это не очень верю. В любом случае у меня нет других доказательств или фактов, помимо тех, что я уже привел.

Мне выплатили приличную сумму за страховку, плюс я продал то, что осталось от машины: нашлись желающие. Для нас это были единственные деньги, что мы потом привезём в Америку — копить я не умею.

Последнее, что расскажу, это о визите в областное ГАИ во Всеволожске, где и был официальный разбор аварии. Авария случилось в области, область и стала местом разбирательства. Туда я приехал на электричке, кажется, был какой-то автобус и ещё надо было идти минут 15 до ГИБДД.

Как я уже сказал, меня признали пострадавшим, все это заняло час, не больше. Мне дали на руки бумажку для страховой компании, и все. Вернее, не все, мне надо было вернуться. И тут выяснилось, что у электричек перерыв типа до вечера, и мне надо идти на автобус по снежному месиву километров так 5-6. Точнее я не помню, давно было.
Короче, пошёл я по дороге, уверенный, что тут же поймаю какую-нибудь попутку, которая меня подвезёт до автобусного вокзала. Но не тут-то было. Меня обгоняли машины, но как я ни голосовал, ни одна из них не остановилась. Проселочная, потом лесная дорога, людей нет, грузовиков тоже, редкие, как выигрыш в Спортлото, легковушки. Я, конечно, здоровый дядя, в дутой куртке, центнер веса, то, что я не грабитель, а писатель — на лбу и спине у меня не написано.
В конце моего «Письма президента» я пишу моему адресату: а захочешь пригласить на татами, то ради бога, ещё посмотрим, кто кого. И это не вполне понт, я почти десять лет в совке занимался и преподавал тогда ещё подпольное карате. Моим приятелям по андеграунду страшно нравилось, что я не просто интеллектуал, а типа могу положить троих. Хотя всегда помнил завет моего первого тренера: уклоняйся от схватки, пока можешь. Но если начал, бей в полную силу. Поэтому, наверное, шёл я от Всеволожского ГАИ часа полтора, если не больше, и никто меня не подвёз.

Алик Сидоров, которому я потом описывал свою эпопею, сказал раздумчиво: ну, кто сейчас остановится на проселочной дороге, дураков нет. Опасно. Думаю, и в Америке никто не остановился бы, сказал он, подумав, такое теперь время. Алик, кстати, очень меня уговаривал, чтобы я убрал фразу про татами. Нет, он не говорил: уроют тебя дурака. Он отговаривал, используя другие аргументы: ведь вы пишите для читателя, говорил он, чтобы читатель вместе с вами как бы боролся, а вы перетягиваете одеяло на себя, будто это только ваша война. Читатели тоже хотят повоевать.

Но не уговорил.

Последнее о его предположении, что и в Америке одинокого путника в сельской глубинке никто в машину не подсадит. Увы, это не так. Я совсем не смотрю на Америку сквозь восторженные розовые очки: Трампа не из Калуги забросили, он доморощенный, плоть от плоти. Но если идёшь по американской провинции, особенно, в непогоду, останавливается каждая вторая машина. Вас подвести, у вас проблемы? Нету здесь пешеходов, точнее, мало, как марсиан. И страха перед незнакомцем значительно меньше. Так, реплика в сторону.
Ну а фирма, скупившая тираж, в магазины его не отдала, это мне в «Фаланстере» сказали. А потом ещё в нескольких магазинах, где были знакомые. Сидят на сундуке с костями, от греха подальше.