Наша любовная история длилась все студенческое время. Сексуальные отношения начались у меня дома, когда не было родителей, а потом продолжались, где придется. Часто на лестнице в чужой парадной, на том марше, что вел с последнего этажа на чердак, там было грязно, пыльно, мы расстилали ее каракулевую шубку, и она служила нам любовным ложем. Однажды, когда мои родители уехали в какой-то дом отдыха под Лугой, она осталась у меня ночевать, матери сказав, что ночует у подружки. Но в 6 утра неожиданно вернулись родители, я, сгорая от стыда, что-то такое лепетал, что мы встретились утром, чтобы ехать куда-то вместе. И подавленные действительно поехали на первый сеанс в кинотеатр Великан, который любили.
Встречались же почти всегда на Невском, куда нам было ехать примерно одно время, ей одну остановку от Василеостровской, мне две — от Александра Невского. Невский был олицетворением отраженного западного света из-за множества иностранных туристов, всей непритязательной инфраструктуры развлечений, что было важно психологически и эстетически в рамках интуитивно осуществляемой стратегии дистанцирования от совка. Из развлечений мы чаще всего выбирали последовательность: пивной бар (Степана Разина, напротив Маяковской, или Жигули на Владимирском), потом косхалва в магазине Восточные сладости и какой-нибудь фильм в Титане, Художественном, Неве или Авроре. Уже потом появился кинематограф в ДК имени Кирова на Васильевском, открытый как раз в это время.
При этом успевали прочитывать огромное количество книг, я читал чуть ли не подряд тома из собраний сочинений от Толстого до Бальзака, гуманитарных знакомых практически не было, когда я начал на четвертом, кажется, курсе писать, то какое-то время похаживал к нашему учителю литературы Герману Николаевичу Ионину, а Танька была завсегдатаем своей районной библиотеки имени Блока на Большом проспекте ВО.
Мы были юны и ненасытны. Я лазил к ней под юбку при каждом удобном поводе, как только позволяли обстоятельства, в том числе в относительно безопасной темноте концертного или театрального зала, а в антракте она шла мыть липкую руку в туалет. Но оставаясь типичной влюбленной парочкой, мы успевали увидеть и все остальное, радуясь игре Особика в Федоре Иоанновиче в театре Комиссаржевской или Юрского в Ревизоре у Товстоногова. При этом помню, как попали на совсем коньюнктурные «Колеса» (если не путаю название) у того же Товстоногова, и как я кричал «Позор», перекрикивая аплодисменты и гул одобрения. Я это говорю не для того, чтобы похвастаться, какой я крутой, а чтобы было понятнее, с чем и с кем ей приходилось иметь дело. И я не помню, чтобы она меня когда-либо останавливала или просила быть осторожней, это касалось и политики, когда началась эпоха андеграунда, и вообще поведения в быту, где я был не очень удобный и очень предсказуемый человек, упорно идущий по прямой. Ни одного упрека.
И самое главное началось именно тогда, на первых курсах. Я говорил с ней и слышал себя, но уже как-то иначе, легко отреферированным, но и акустически внятным, отчетливым и как бы просвеченным, будто на флюорографии. Ведь я выговаривал и проговаривал все, что проходило эту процедуру перехода чужого слова в свое и в конструкцию чего-то нового. Я непрестанно создавал черновики того, что буду писать или о чем буду думать. Говорил в нее, как в звуковое зеркало, которое не только отражало и усиливало, но и проходило проверку не на подлинность, конечно, но на уместность, что ли.
Я здесь немного преувеличиваю, конечно, или обобщаю свой опыт за много лет, как бы суммирую, итожу. Я был, конечно, говорун, я мог говорить с любым, на том уровне, который мне в этот момент был доступен, но я с течением времени стал ощущать разницу, мне нравилось говорить, я был открыт к диалогу, я со всеми гооворил только о том, что мне было интересно. Но ничего подобного того, что у меня происходило с Танькой, не происходило с другими. Возможно, это было психологическое доверие. Легкость. Какой-то мягкий эпителий, ложе для мыслей. Возможно, это была подготовленная предыдущим акустика презумпции доброжелательства, но я стал ощущать легкую зависимость от ее способа реагирования как от очень тоже легкого, но наркотика. Это было особым даром, талантом слушать и инициировать развитие мысли, поиска нужного слова, я зависел от нее, не всегда это осознавая, а она, подчас не умея сформулировать какие-то более-менее абстрактные вещи, понимала меня порой лучше, чем я сам. Кому-то покажется, что этими парафразами я описываю то, что проще назвать словом «любовь», но этого слова не было в моем словаре, поэтому вместо него парафразы.
Вот пример. Мои занятия начинались на час раньше, чем в ее Политехе, и она часто встречала меня при пересадке на Гостином дворе и ехала провожать меня до Московской. Провожала к первой паре, мне было приятно, а она спустя годы по-своему сформулировала понимание моих запросов: ты – близнец, ты просто не можешь один. Не знаю, при чем здесь знаки Зодиака, я в это не верил, но то, что она видела меня, понимала мою психику, которая действительно плохо реагировала на одиночество, это имело место. Она потом отрицала правильность своего поведения, говорила, что была глупая влюбленная дурочка (я-то всегда знал, что это не так), перед отъездом в Америку сожгла (или не сожгла, скорее всего, а просто выбросила, предварительно порвав, она ничего личного не выкидывала, не порвав) свои дневники, которых стеснялась, но я их никогда не читал, а теперь жалею.
Вот так это было склеено в один бутерброд: интимная, сексуальная близость с отсутствием границ и ощущение взаимной акустики при общении, которое при всей огромной разнице натур, создавало поле притяжения. Но я за всю жизнь до наступления последних дней ни разу не сказал ей слово «люблю»: ты любишь меня, спрашивала она исправно и периодически – как кошка собаку, отвечал я всегда и никогда иначе. Вроде бы валяя дурака. Ведь мы в нашем поколении боялись пафоса, как дурного запаха, и избегали его со всей отчетливой избыточностью, и ничего уже не вернуть.
* * *
(фотография, которую я должен был бы поставить к первым главкам, где речь идет о школе, я получил только вчера от наших одноклассников: это 1968 год, летом, между 9 и 10 классом, скорее всего, в Карадаге, в Крыму)
В преддверии инаугурации Трампа все большее число видных российских либералов оборачиваются трампистами и беспощадными критиками демократов. Более того, они выбирают почти одинаковые выражения для своей позиции. Так, Ходорковский и Алексашенко в унисон говорили о необходимости «очистки Авгиевых конюшен», оставляемых демократами; Пастухов и Латынина, при всей разнице интеллектуального уровня, синхронно клянут левых либералов и приветствуют Трампа, который наведет порядок и исправит перекос в пресловутой политкорректности.
Безусловно, критика политики демократов возможна и даже необходима, но обращает на себя внимание, что ни один из видных российских либералов не критиковал демократов и их политику, пока они были у власти и сохраняли шанс на победу в президентской гонке. А вот как только Трамп победил и готовится через неделю занять Овальный кабинет в Белом доме, как желающих попинать мертвого льва растет с каждым часом. При этом опасность экстремистских, имперских и правопопулистских угроз и заявлений Трампа о Гренландии, Панамском канале, Канаде и Мексике нивелируется прекраснодушными утверждениями о необходимости различать слова и дела Трампа. Мол, Трамп просто пытается держать свой электорат в ощущении, что он остался прежним и непримиримым осушителем вашингтонского болота и вообще порочного наследия демократов. Но как только дойдет дело реальной политики, то после инаугурации мы увидим другого Трампа, вполне рационального и прагматичного риэлтора в президентском кресле.
На самом деле все совершенно не так, еще Бурдье призывал видеть в словах — не просто будущее, а именно что начало. Любая революция начинается с революции слов, и контрреволюции тоже; слова обеспечивают не только более правильное понимание будущих действий, они и есть самые главные действия.
Но российским либералам, правым по сути своих позиций, правым, начиная с горбачевско-ельцинской перестройки, что отчетливо показала трилогия «Предателей» Марии Певчих и ФБК, постоянно приходится лавировать, потому что до недавнего времени большинство европейских правительств были левоцентристскими, и хотя российские либералы существуют по заповеди: ласковое теля двух маток сосет, им приходилось камуфлировать свои позиции за туманными рассуждениями. А вот на фоне возвращения Трампа, как торжестве правого Интернационала, вместе с правыми в России, Израиле, Турции, Иране, ряде стран Восточной и Центральной Европы и угрозе выигрыша крайне правых во Франции и Германии, скрывать свои истинные позиции смысла, кажется, нет.
Но стоит еще раз обратить внимание, что путинский режим тоже крайне правый, и заявляя о своей оппозиции ему, видные российские либералы занимают позицию в пустоте. Быть правой оппозицией правому режиму — означает оппонировать по мелочам и психологическим нюансам. Типа, сейчас у власти в России плохие правые, а мы будем хорошими правыми, не будем воровать и продвигать своих, но верить этому также затруднительно, как верить в то, что Трамп за 24 часа добьется мира в Украине и заставит Путина согласиться на его условия.
Трамп по сути является такой политической пирамидой МММ: ему все равно что обещать, он будет одни обещания заменять другими по мере того, как срок предыдущих будет исчерпан. Гренландия и Панамский канал — это всего лишь попытка заменить невыполненное обещание о мире за 24 часа в Украине — другими, столь же невыполнимыми. Что не означает безопасность существования этой политической МММ вместо правительства в Америке. Крах трамповской пирамиды может стать крахом всей американской и европейской политики за последние столетия, которые с трудом вытравливали из неё право сильного как главный довод. Какие бы ошибки не делали демократы, в их основе — идея равенства и защиты слабых. Трамп же отвергает идею равенства и поддерживает сильных и богатых, как и российские либералы; восстановление же права сильного в политике вполне в состоянии обрушить этот мир прямо у нас на глазах. И, одновременно, отменить историю последних нескольких столетий. Не в первый раз, конечно, но, кажется, впервые на столь высоком уровне.
Танька была очень похожа на мать, но и на бабушку тоже. То есть черты лица Зои Павловны угадывались, подчас совпадали по своему абрису, тонкости, но при этом были более расплывчатыми возле носа, совсем чуть-чуть, как будто добавили легкое размытие фокуса. Но такое же спокойствие, сдержанность и неамбициозность. Написал и сразу понял, что есть нюансы. Да, отсутствие амбициозности, нежелание спорить об интеллектуальных проблемах, но и упрямство, конечно, в той женской области, которую она полагала своей. И бóльшая эмоциональность в болевых точках. Плюс (или минус) какое-то избыточное доверие и уважение к мужчинам.
Хотя у нее был и травматический опыт. Ее на пару летних месяцев отправляли к тетке, еще одной тете Мане, в деревню Удино, где вся семья когда-то жила. Танька выделяла эту тетю Маню за нетребовательность, самопожертвование, мягкость и одновременно деревенскую строгость, прямую спину. Тетя Маня была какой-то природной стати человек, например, все машины она делила на большие и маленькие. Большой был грузовик, а маленькой, например, Победа, на которой ездил дядя Витя, или такси, на котором с помпой приезжал порой ее брат Павлуша из Боровичей. Танька говорила, что у нее в ушах всегда звучал возглас тети Мани «Ой, желанные!», которым она встречала гостей.
При этом деревенские дети относились к Таньке, как к пришлой городской, с неприязнью. Она вспоминала, что ее постоянно дразнили: «Городская вошь, лезь под кровать говно лизать». А в период взросления, за пару лет до поступления в 30-ую школу, то есть ей было лет 13, ее попытался изнасиловать парень из их компании, выпивший и заваливший на лесной тропинке. Спасла только отчаянная фраза, неожиданно выскочившая: «Мы же с тобой друзья!». Парень остановился, прислушался и перевалился на бок.
Но, возможно, именно математическая школа добавила ей уважения к мужскому уму и характеру, возможно, это были и реликты патриархальности, но умные учителя, во основном мужчины, и сообразительные мальчики-одноклассники, дополнили ее уверенность, что здесь есть предмет для доверия. А вот относительно патриархальности все было сложнее: несмотря на любовь к тете Мане удинской, именно ее многолетний опыт проживания в Удино и наблюдения за деревенскими нравами сформировали убеждение, в какой-то степени преувеличанное, что деревенская жизнь и сами деревенские – это архаика, полюс консерватизма. И на протяжении всей жизни выделяла именно консервативное деревенское начало как источник реакционного в жизни. Но, повторю, спорить, рассуждать об интеллектуальных материях она предоставляла мужчинам.
Из нашего школьного общения я запомнил, прежде всего, многочасовые разговоры по телефону. О чем говорили, уже не вспомню, обо всем, в частности, она уже потом вспоминала, что уже в девятом классе я ей якобы сказал, что Ленин – злодей не меньше Сталина, чем удивил ее безмерно, откуда я сам брал эти мысли, тоже не помню, много читал, но только то, что можно было найти в библиотеках.
Естественно говорили о наших отношениях, то есть о моих отношениях с Таней и Наташей, потому что я был то с одной, то с другой. Но что значит был? Никакого секса в школе не было, если кто имел сексуальный опыт, то Валерка Филатов, это было видно сразу, но я даже не помню, чтобы у нас были свидания вне школы. Хотя были. Танька рассказывала мне, что они как-то ночевали вместе с Наташкой Хоменок, и та с ужасом спрашивала у нее, не может ли быть она беременна, у нее моча розового цвета? Быть беременной от меня было проблематично, потому что ни тогда, ни потом я не имел с ней никаких половых отношений, но очевидно, что-то было, типа, поцелуев и обниманий, прижиманий и поглаживаний. Но от этого пока дети не родятся. Были какие-то школьные и классные вечера, какие-то танцы, помню, что впервые Танька прошептала мне на ухо какие-то жалкие слова о любви, но что ей ответил юный и начинающий мачо, я не помню. Скорее всего, ничего или поцеловал в благодарность.
Перед выпускными экзаменами мы с ней поссорились, и на Алых парусах (их только-только ввели), во время катания на пароходике и гуляния по набережным, я целовался с Наташкой Хоменок, а Танька в отместку мне с Сашкой Бардиным. Не поехала Таня и на наш первый совместный выезд за город, на дачу к Ленке Хохуле, она сильно переживала наш разрыв, и страдая, осталась дома. Но и мой роман с Хоменок тоже оказался недолгим, сегодня невозможно уже вспомнить все эти перипетии подростковых отношений, но мы из-за чего-то поссорились, телефона же у нее не было, она тоже из гордости мне не звонила, и очень быстро ее место заняла Юшкова. Да, помню, как потом мне Танька рассказывала, что Наташка еще до нашего разрыва спрашивала ее, как ей быть. Мол, я предлагал ей вместе спрыгнуть с крыши, я этого, конечно, совершенно не помню, наверное, просто валял дурака, а девочки ко всему относятся намного более серьезно.
Таня вспоминала, что я после большого перерыва позвонил ей 25 сентября, она только что вернулась из поездки в колхоз, куда отправили всех первокурсников, только что с наслаждением помылась, начала чистить перышки, и тут звоню я и, как ни в чем не бывало, предлагаю повидаться. Мы встретились на Невском у метро напротив Дома книги, и пошли по каналу Грибоедова у сторону Невы. Так непритязательно началось то, что потом длилось десятилетия и прервалось вот, буквально десять дней назад.
Сначала я не думал записывать видеоролики по эпизодам моих воспоминаний о жене, даже тексты травматичны, что же их еще разыгрывать в устной и более эмоциональной форме. Но потом решил, что останавливаться поздно, и записал видео первых двух эпизодов, которые помещаю тут отдельно от текстов, но в дальнейшем постараюсь давать текст эпизода и видео по нему синхронно.
Зоя Павловна, Танина мама, была совсем другого кроя человек. Ее родители были из деревни Удино, семья была сослана в коллективизацию как кулацкая, в район Синявино. Кем работал Танин дед в Питере я не помню, помню, что он играл на гармошке, был подшитый, бросил пить, себе покупал Ситро, но любил подливать и угощать других на регулярных семейных посиделках. В большой квартире на улице Куйбышева жило сразу несколько членов большой семьи, но потом разъехались, по крайней мере, к тому времени, как я стал бывать здесь, никого из родных не осталась. Но именно Танина бабка, работавшая продавщицей в овощном магазине и познакомившаяся там с тетей Маней, сосватала свою восемнадцатилетнюю дочку Зою, девочку еще, за более старшего Сашу, младшего брата Мани. Быстро сыграли свадьбу, сразу родилась дочка.
Зоя Павловна, с которой я познакомился во второй половине 60-х, была человеком уникальным. Во-первых она была красавицей с аристократическими чертами и манерами. Как это все получается, когда у двух деревенских людей рождается дочь (бабка Тани была до конца жизни неграмотной, с грехом пополам читала, но писать не умела и ставила вместо подписи какую-то закорючку), на них совершенно непохожая, ни внешне, ни по складу души и манер. Хотя определенное сходство между Зоей и ее матерью было, но как если бы более грубую заготовку долго и любовно обтачивали, превращая в совершенство.
Нормального образования из-за раннего замужества и стремительного рождения дочки она не получила, поступила, кажется, в техникум или что-то похожее, но закончить не смогла из-за семейных забот. Работала кладовщицей на Монетном дворе, что в Петропавловской крепости, брала для дочки Моденова и Фихтенгольца, когда они понадобились ей в 30-й школе. Еще подрабатывала преподавательницей на курсах кройки и шитья в одном ДК, сама обшивала всю семью, в том числе Таньку, стараясь компенсировать хроническое отсутствие денег.
Я долгие годы наблюдал за ней, с симпатией и изумлением. Так как не смог привыкнуть и понять, откуда в ней этот комплекс черт и манер, которые обычно обозначают словом порода. Откуда эта аристократичность, это спокойное, не педалируемое достоинство и уместность во всем, от тембра голоса до смысла сказанного. Понятно, что при желании можно было отыскать границы культурных горизонтов, но и это было непросто, так как в ней совершенно отсутствовала амбициозность, ей не нужно было казаться какой-то другой, более умной и знающей. Она умела быть на своем месте, которое могло быть в принципе любым, она бы могла стать женой премьер-министра или академика, а была женой инвалида со второй нерабочей группой и нищенской пенсией, на которую он покупал сигареты и редкую чекушку, остальное отдавая в семью, но это не откладывало ровно никакого отпечатка.
Она не то, что принимала удары судьбы с достоинством и спокойствием, она просто воспринимала все как есть, не ропща, не жалуясь, не сетуя. Даже мысли, что она может развестись с больным мужем или перестать о нем заботиться, не приходила ей в голову. А если приходила, как морок, который был просто нелепой тенью. Махнула рукой – нет ничего. Она была человеком долга, исполняемого без тени натужности или позы, что сыграть невозможно или очень трудно.
Конечно, с течением лет она потяжелела, оставаясь грациозной и уместной (ее фото в первом комментарии), Танька говорила, что единственным недостатком, который она в ней находила, было упрямство. И некоторая холодноватость, пониженная экспрессивность, эмоциональность, но имея ввиду ту жизнь, что ей предоставила судьба, это были вполне простительные свойства.
Расскажу сразу же одну историю уже из совсем другого времени. Десятые годы 21 века, мы уже несколько лет жили в Америке, приехали в Петербург, это был последний раз, когда мы виделись. Мы приехали на Васильевский с подарками, конечно, застолье, все как обычно в России, только подернутое легкой пленкой усталости и ухода сил: Зою Павловну волновали внуки, не очень благополучные, болезнь младшей дочери, все, как у всех. За минут пятнадцать до того, как садится за стол, Зоя Павловна отозвала меня в свой закуток, где в столовой стояла ее тахта и кресло, и начала разговор, смысл которого я понял сразу.
Она стала говорить, что прожила большую жизнь, естественно от нее устала, но ей не жаль было бы отдать ее на благое дело. Она готова его убить и просила, чтобы я поговорил с теми, от кого это зависит. Понятно, что речь шла о Путине, Зоя Павловна не просто преувеличивала мое знакомство с радикальной оппозицией (да и была ли она за год до Крыма, да и есть ли сейчас). Просто она помнила мою позицию в советское время, эта позиция ее, наверное, ужасала, и этот ужас оказался пролонгирован в путинскую эпоху. Ей, возможно, виделось, что я вращаюсь в революционным кругах, типа, декабристов, которые ищут добровольца, способного положить конец это позорной эпохе. Я как мог, чтобы не обидеть, постарался разъяснить, что нет сегодня таких сил, которые были бы способны на столь масштабный теракт, да и это вряд ли возможно, при существующей охране нашего царя.
Но про себя я с недоумением подумал, откуда это, откуда эта страсть и эта ненависть, ведь она не пользовалась компьютером и, значит, не знала ютуба, не была подписана на Дождь, смотрела обыкновенное путинское телевидение и не имела ни одного человека, с кем она могла бы поговорить о насущном и воспринять от него те или иные мысли. Но в приемнике ее души копилось ощущение чудовищной несправедливости, которую она фокусировала на Путине, как на острие огромного гнойника.
Это не был старческий психоз, хотя возраст сказывался несомненно, Зоя Павловна была как всегда здрава, спокойна, говоря, чуть-чуть мелко кивала головой в такт мыслям. И это пример того, как люди, далекие от политики и какой-либо интеллектуальной сферы, способны сами дозревать до понимания того, как устроена эта жизнь и где кощеево яйцо с иголкой внутри.
