Главная » Архивы для M Berg

Путин в фильме про Крым как история запоя

от | Янв 25, 2019 | Статьи 2015

При том, что рациональное — не самая сильная сторона натуры Путина, оно присутствует в его позиции, озвученной в фильме о возвращении Крыма, где задействовано сразу несколько мифов: возвращение блудного сына, моряк ребенка не обидит, экспроприация экспроприированного — не преступление, сам погибай, а товарища выручай: и к этому стоит присмотреться внимательнее. Хотя в глазах почти всего мира, за исключением россиян, Путин — злодей, Крым он скоммуниздил, а народонаселение сделал сообщниками, для самоидентификации, то есть в собственных глазах, Путин — не вор и злодей, не совратитель малолетних, а благородный разбойник. То есть — не агрессор, а лишь жестко реагирует на агрессию. И Крым, силовой захват которого теперь демонстративно не скрывается — скажите спасибо, что за критику ядерным пеплом не закидали из песочницы во дворе — ответка на свержение слабовольного Януковича и отказ от предварительных с ним соглашений, то есть антимайдан.
Если внимательнее приглядеться, то за всеми путинскими доводами стоит комплекс алкоголика, который в собственных глазах никогда не виноват, что напился — это его реакция на обиды, огорчения, действия других людей.
То же самое с Путиным, но с одним уточнением, алкоголик — всегда жертва обстоятельств, Путин — Робин Гуд в собственном зеркале для бритья, благородный герой, заступник, защитник слабых и обездоленных, то есть русских. То, что русские одновременно и самые сильные, и самые слабые, потому что их постоянно обижают, не мешает выше приведенной логике. Да, рациональности здесь немного, но рассчитать его реакции можно. Путин (в какой бы щели он сейчас не переживал свою собственную символическую смерть кощея) обязан отвечать даже на выдуманные обиды, потому что иначе рухнет его образ защитника и Давида, побеждающего Голиафа, а это Путин допустить не может и не допустит, пока в его арсенале будет хоть один патрон. Или стакан? Ведь нужно помнить, что алкоголик на любое действие, интерпретированное им как обида, обязательно напьется. Может, удивительное исчезновение Путина — это обыкновенная ломка с непривычки после завязки, и завтра он появится с утра розовый, агрессивный и с запахом огуречного рассола?

Добавление к рассказу о трех друзьях в день памяти Вити Кривулина

от | Янв 25, 2019 | Статьи 2015

Пару месяцев как я рассказал о трех своих друзьях: Кривулине, Пригове, Сидорове. Но в последний момент, перед публикацией, повинуясь какому-то смущению, что ли, снял из преамбулы абзац об их смерти, очевидно, посчитав, что для читателя, не погруженного в тему, это будет чересчур. Но ведь свой уход вряд ли чему-либо научит, может, чужой? Вот пропущенный абзац.
Я помню, как сообщал Диме о смерти Вити Кривулина и спросив, не приедет ли он на похороны, услышал примерно то, что ожидал: мне давно тяжелы эти православные пляски вокруг мертвого тела. Я невольно вспомнил об этом на годовщине смерти самого Димы, во время пафосной церемонии со священником на Донском кладбище, сказал об этом рядом стоявшему Алику Сидорову, так как с Димой делали то, на что он не хотел смотреть в случае Вити: какой смысл исправлять человека, если его нет? Алик сказал мне несколько примиряющих слов, Надю было жалко, но для самого Алика Димина смерть была почти невыносимым происшествием, хотя он и сказал мне в первом разговоре после приговской кончины: «Дмитрий Саныч сам виноват — надо было водкой растворять холестериновые бляшки». А сам при этом чуть не плакал, а может, и плакал, я же не видел, только слышал (или лишь казалось) седые дорожки слез внутри слов, подобранных с расчетом на их подчеркнутую обыденность. Мы же все боимся пафоса. Хотя то, что Дима после перенесенного в детстве полиомиелита не мог пить ничего крепче пива, знал не хуже меня. А что сказать: повыть в трубку?
Вокруг Алика, как фирменного хлебосола, всегда была толпа народа, но умирая, он оказался один, словно привыкая к исчезновению и приучая у нему других. Да и кому мы нужны, если уже не богаты, согнуты болезнью, подбиты несчастьем, как воротник перхотью. Я позвонил ему в неурочное время, и он каким-то непривычным удивленно-слабым голосом разбитого пианино сказал мне: Миша, я упал, нет никого, Лида спит, я не могу подняться, вы не можете позвонить Алеше? И я из Бостона нахожу Алешу, который мне потом расскажет, как все было дальше, но Алика я больше не услышу, да и что говорить: все вроде сказано.
Вот и вся купюра.

Помогая Путину

от | Янв 25, 2019 | Статьи 2015

Оригинал текста 

Мне уже приходилось писать, что путинский режим (во главе с Путиным или без него, что далеко не так принципиально, как кажется) будет спасен Западом. По разным причинам, как экономическим, так и политическим, Запад не хочет сражаться за Украину, о чем недвусмысленно заявил на прошедшей неделе. И дело не только в том, что Украина сама победить Путина не может.  Запад слишком хорошо понимает, чем ему грозит конфликт с агрессивной и распоясавшейся Россией, и решил провести границу по странам Балтии. То есть по реальной границе с НАТО, откровенно подавая пас Путину: чтобы ты не сделал с Украиной, мы, конечно, будем громко осуждать, но сражаться за свободу Украины и рисковать собой не намерены.

Накануне заявления одного из руководителей НАТО о том, что Украина не входит в зону ответственности Европы, сразу несколько влиятельных западных газет (The Guardian, The New—York Times, Financial Times и др.) стали обсуждать положение в Украине с новой интонацией, в которой  ответственность за конфликт между Россией и Западом по поводу Украины (и за приближение новой мировой войны) была со всей возможной отчетливостью разделена между Путиным и Западом. Причем не в равных долях, а примерно в путинской интерпретации: Путин, конечно, тоже виноват, но Запад виноват куда больше.

Аргументов в защиту Путина мы, правда, найдем немного. По большому счету — это один аргумент, варьируемый на разные лады. Запад действительно испугал Путина, нарушив негласные договоренности не приближать НАТО к границам России. И приблизив их, вызвал ту реакцию Путина, которую мы называем неадекватной, эмоциональной, самоубийственной. Но не видим и рационально (и уж точно — психологически) обоснованной обиды и страха, который Путин и его элиты (да, настроенные удержаться у власти любой ценой, поправшие всевозможные демократические процедуры, разрушившие все только складывающиеся гражданские институты, запустившие маховик человеконенавистнической пропаганды) могли, несмотря на все выше сказанное, испытать. И, скорее всего, испытали, прежде чем решиться на ответные действия в виде аннексии Крыма и войны на Донбассе.

Как формулируют это те наблюдатели, которые полагают политику демонизации, иррационализации Путина  — опасной и ведущей к мировой войне. И началось это не вчера, с аннексии Крыма и войны на Донбассе, а в мирные ельцинские 90-е. Вместо того чтобы включить Россию в систему общеевропейской безопасности, Запад попытался изолировать Россию, рассчитывая сделать ее менее опасной в будущем, а добился прямо противоположного. Обозлил и испугал путинскую элиту, вынудив ее предпринимать шаги, ведущие к нарастанию противостояния.

Понятно, что нам очень хочется посоветовать западным аналитикам открыть пошире глаза и увидеть, что Путин с его первых шагов на политической арене стал заигрывать с великодержавными амбициями плебса (гимн, красная звезда, Бабицкий, НТВ, Ходорковский и т.д.). А его представление о «геополитической катастрофе XX века» существенно расходится с представлениями о вменяемой и лояльной к мировому порядку России.

Однако западные аналитики подчеркивают, что Путин не напал на Украину в 2004 или в 2007, а сделал это только тогда, когда возникла угроза, что НАТО встанет по границе с Украиной.

Понятно, что журналисты самых влиятельных мировых изданий выражают не только свое мнение, но и мнение либеральной части западных интеллектуалов и политиков, для которых экспансионизм Путина не более неприемлем, чем экспансионизм НАТО (потому что они смотрят изнутри другой системы, им более близкой и понятной, а нами подчас мифологизируемой). Для западноевропейских либералов НАТО — не потенциальный спаситель Украины и бывших сателлитов СССР, стремящихся спрятаться от него куда угодно, хотя бы под зонтиком его противника. А институция, допускающая ошибки, в том числе серьезные. На Западе, несомненно, есть свои ястребы, свои силовики, которым точно так же, как силовикам Путина, война — мать родна: поит и кормит, одевает и обувает. Но в любом случае (и это подтверждает заявление генсека НАТО), конфликт в Украине (на самом деле война за возвращение Украины в зону российского влияния) для многих влиятельных политиков – это не противостояние абсолютного добра с абсолютным злом, как многим хотелось бы его интерпретировать. И зло, и добро, по версии западных аналитиков и политиков, — относительно. Более того, то, что видится нам очевидным злом, то есть путинский режим, интерпретируется как политика, во многом вынужденная и соответствующая логике его (режима) интересов.

Для большинства российских либералов, единственным мотивом путинской элиты является удержание власти во что бы то ни стало. Для западных наблюдателей, может, этот мотив и присутствует, но он, безусловно, не единственный. Для того чтобы удержаться у власти, надо соответствовать ожиданиям электората, что (вне зависимости от последствий этих ожиданий) Путин и делает.

Дабы иметь поддержку, Путину нужно нажимать на клавиши, стертые от употребления предыдущими правителями России: клавиши патриотизма, русского великодержавия, антиамериканизма и национализма. Но не только. Страхи путинского электората перед НАТО подтверждаются историей нападений на Россию со стороны Запада, многочисленных войн, которые Россия вела именно с западными странами.

Далеко не всегда в этих войнах справедливость была на стороне России, очень часто она сама была агрессивной и непримиримой. А если говорить о ее имперской позиции и практике расширения империи за счет других стран и народов, то ужасающе жестокой и беспощадной. Но и реальность фобий нельзя сбрасывать со счета, тем более что и Россия имеет дело не с агнцами божьими, а со странами, имеющими свои интересы и расчеты, иногда совпадающие, но чаще не совпадающие с великодержавной политикой России вчера и сегодня.

Западные аналитики часто ставят вопрос: а что было бы, если вместо Путина был другой правитель, но не из воображаемого, а  из реального набора потенциальных кандидатов (Примаков, Лужков, Степашин; у Немцова шансы стать преемником Ельцина в 1999 были небольшие). Или, как написал один исследователь, хороший Путин (понимая по умолчанию, что сегодняшний Путин – плохой. Русский перевод статьи здесь). По мнению аналитика, изменились бы детали — может быть, не был так нагло захвачен Крым, может быть, не было так беспардонно раскручена война на Донбассе, может быть, у хорошего Путина не было бы такой вызывающей риторики и такой ужасающе примитивной внутренней пропаганды, но реакция на приближение НАТО к границам России была бы схожей.

Понятно, что дискуссионна  сама реальность (или не реалистичность) этих страхов, в смысле: представляет ли Запад для путинского режима реальную или выдуманную опасность, как он (путинский режим) раньше выдумал опасность майдана и оранжевой революции, до которых дело в России, возможно, так никогда и не дойдет.

Но страх перед вооруженным (да и не вооруженным) Западом — есть нечто вроде молока матери, с него начинается русская жизнь и родина, им подчас и кончается. Так что эти страхи реальны, потому что существуют.

Я не нашел у прочитанных авторов обсуждения обоснованности страха тех наших бывших союзников (а бояться России, как агрессивного Старшего брата, у них было множество оснований), которые побежали от нас к нашим противникам, как только это стало возможно. Россия распугала всех друзей своей предыдущей политикой, если они вообще были друзьями, а не изображали дружбу как жертву.

Но Запад сегодня думает совсем о другом. Можно ли победить Путина и как сегодня это сделать в ситуации, когда мир стремительно сползает к войне с Россией и ее руководством, которому благодаря пропаганде (но, увы, не только) симпатизирует большинство населения. Путина не остановят санкции, потому что он, его элита и его электорат уверены в своей правоте, а то, что кажется вопиющим — ложь, человеконенавистническая мобилизационная риторика, презрение к закону, в том числе международному — их, к сожалению, не смущает и уже не смутит. Так что ждать изменения политики Путина под влиянием экономических санкций не стоит, они возможны, но в слишком отдаленной перспективе, до которой в прямом и переносном смысле надо дожить. Потому что, чем более затруднительным будет положение России и ее нынешней элиты, тем более вероятен выбор ею самоубийственных решений, которые Запад хочет в любом случае избежать, даже если для этого придется пожертвовать Украиной.

Да, Запад готов договориться с Путиным, полагая, что война ему выгоднее, чем его оппонентам, Путин проигрывает именно мирную конкуренцию, в ситуации же экстремальной и военной он сильнее самого себя в мирное время. Значит, вне зависимости, кто будет у власти: Путин, Шойгу, Сергей Иванов, хоть Жириновский с Луговым, Запад будет думать о компромиссах. Полагая, повторим, что Путина сметет не война с Западом, а мир с Западом, в котором у него козырей куда меньше. Именно из-за проигрыша в мирной конкуренции, Путин начал войну, чтобы уровнять шансы.

Понятно, что тем, кто надеялся, что Запад доведет путинский режим до отказа от власти или хотя бы до отказа от войны в Украине и репрессий внутри страны, новая (а на самом деле легко предсказуемая) политика Запада, скажем так, разочаровывающе неприятна. Но Запад, если и обещал бороться за свободу и демократию во всем мире, делал это, во-первых, без расчета цены этой борьбы (а цена возрастает с каждым днем, и платить эту цену Запад сегодня не желает). Во-вторых, у Запада свои интересы, в которых (если вычесть малоценную пропагандистскую риторику) интересы свободы русских и украинцев, скажем мягко, не имеют первоочередного значения.

Хотите свободы, платите за нее сами, своей кровью и своими деньгами. Скажите спасибо, что мы пытались. Но мы пытались, рассчитывая, что вы нас поддержите не только в Фейсбуке.  Делать же революции за вас – это к путинской пропаганде, к Киселеву и Соловьеву. Мы не нанимались. Для нас война с Путиным – перебор и тупиковый выбор. Как говорится, дружба дружбой, а табачок – врозь. Так что если Путин еще не передал руль Рогозину, пусть подумает: Запад спасет его и беленьким, и черненьким, только проявите терпение

Кант — пидор

от | Янв 25, 2019 | Статьи 2015

Ненависть к Канту только кажется иррациональной. Прадед — латыш, можно сказать, лесной брат. Дед — шотландец, а шотландцы все-таки скоты. Отец — шорник, одевал слепые темные очки на лошадей. Может поэтому его сын религию и нравственность поверял разумом, но женат, что внушает подозрения, не был, сексуальную страсть считал помехой для дела мысли, что вызывало пересуды даже у припудренной немецкой патриархальности. В оправдание его можно отметить только три обстоятельства, что был Иммануил — порядочный жидомор, призывал к эвтаназии иудаизма, в котором, по его мнению, вера не ночевала. Зато ординарным профессором стал благодаря матушке Елизавете Петровне, а академиком Российской Академии наук благодаря егозливой занозе Дашковой. Да и в философа Кант превратился, можно сказать, по бедности: в местном университете было четыре факультета; богословский, юридический, медицинский – считались высшими; философский – низшим и самым непрестижным. Это не помешало ему испортить России всю жизнь и биографию. Россия лишилась девственности прямо под открытым небом. Содеявший это был не кто иной, как блюститель закона — инспектор комиссии нравов при комитете Госдумы. С тех пор больше всего на свете её волнуют две вещи — звездное небо над головой и нравственный закон внутри неё (цитата). Потому что небо над головой, в основном, в беспросветных свинцовых тучах, а внутри такая пустота, что аж гулко думать. И кто Кант после этого: пидор и есть.

О языке победы и поражения

от | Янв 25, 2019 | Статьи 2015

Оригинал текста 

У любого сравнения два плана: передний и задний (в смысле «силен задним умом»). Удачное сравнение сначала изумляет своей точностью, но после анализа, даже приблизительного, всегда обнаруживается целой слой несоответствий. Скажем, говорит историк, что сегодня победил ГКЧП-2 и агрессивно-послушным стал не съезд, а вся страна. И первая реакция: да, похоже. А вторая: а почему тогда тот первый  ГКЧП не победил, а ГКЧП номер 2 даже не понадобился путч? Почему ГКЧП-1 вызывал ощущение анахронизма и политической затхлости, а ГКЧП-2 нравится если не 86 процентам, то точно большинству и не вызывает у него ощущения архаичности? Скорее, даже наоборот: кажется большинству современным, актуальным, долгожданным.

Опередим доводы и скажем: все дело в языке. В политическом языке, на котором говорил ГКЧП-1 и который не совпал с ожиданиями большинства общества. И политическом языке путинской элиты (да и самого Путина), который оказался этому большинству близок, понятен и обеспечил ему победу в ситуации с Крымом и Украиной, да и раньше, когда Крымнаш еще не существовал, но в языке был обещан.

Язык ГКЧП-1 был языком сугубо советским, в котором не было будущего, а только обещание вернуться в прошлое, что в начале 90-х, на волне ожиданий и мечтаний, мало кого устраивало, кроме наиболее косной части номенклатуры, боящейся будущего как ревизии их постов и положения.

Тот язык, на котором заговорила с обществом ельцинская элита, был, на самом деле, понятен куда меньше, но это был язык уверенности и знания того, как надо добиться воплощения общественных надежд и чаяний. А его непонятность, инородность, заграничность, научность рифмовались с временным уважением ко всему иностранному, сложному, несоветскому и западному, как правильному и перспективному.

Ельцин, будучи представителем либеральной партийной номенклатуры, совершенно неслучайно был опознан как лидер и кормчий перемен, в отличие от его советников из гайдаровского экономического круга (их до сих пор ненавидят) или временных политических союзников из «межрегиональной депутатской группы», которые своими так и не стали. Он, конечно, пользовался языком своих союзников и советников, но при этом дополнял его народно-казенным юмором советского начальника, что придавало ему, одновременно, и дополнительную легитимность, и доверительность.

Этот момент чрезвычайно важен, так как именно язык ельцинской политической элиты наследует и развивает Путин, что приведет его к победе: именно благодаря языку, Путин так быстро будет узнан как свой парень, наш, человек из соседнего подъезда. И при этом долгое время (для большинства и сегодня) создавал у слушателей ощущения современности и актуальности как синонима солидности и правильности. То есть нашел нужную пропорцию в обещаниях светлого будущего и уважения к прошлому, которая, как оказалось, была наиболее востребована обществом.

И если вернуться к сравнению языка ГКЧП 1 и 2, то у янаевско-язовского политического языка не имелось того, что приобрел Путин, благодаря Ельцину: языка политических и экономических либералов с небольшими добавками языка советских диссидентов. Именно это оказалось достаточным для того, чтобы либеральные политические силы типа  «Союза правых сил» и их влиятельные в то время и многочисленные сторонники среди демократов, бывшей советской интеллигенции и новых русских — ощутили Путина если не полностью своим, то вынужденным и компромиссным попутчиком, причем попутчиком не враждебным, а более чем лояльным.

Кстати говоря, элементы этого языка путинская элита сохранила и посегодня, его использует и Путин, отличаясь в этом от телепропагандистов и агитаторов новой эпохи, возникшей после аннексии Крыма. Агитаторы Русского мира говорят уже на другом политическом волопюке. Но и эта разноголосица вполне оказалась работающей идеологической конструкцией, хотя, если внимательно приглядеться, язык Леонтьева, Киселева и Соловьева происходит из языковых присадок, впервые найденных и опробованных именно Путиным.

Потому что политическая победа Путина не состоялась бы, если об он просто говорил на языке ельцинской либеральной элиты (сколь ни велико было и есть значение этой части путинского политического словаря). Путин обогатил и усложнил этот язык, добавив к нему блатной жаргон и формульную структуру переосмысленной и реанимированной советской пропаганды. Не забывая о нарастающей агрессивности.

И здесь, возможно, пора напомнить, что в политическом языке собственно коммуникативная часть является второстепенной, служебной и внешней. В любом случае уступающей таким важным функциям как идентификация (разделение на своих и чужих, наших и врагов) и управление (пропагандистского целеполагания и вовлечения, создания иллюзии общности и единства, готовности повиноваться и исполнять приказы). Именно в этих основных функциях политический язык обобщенного Путина отличался, как от языка Ельцина, так и от языка ГКЧП.

О последнем мы уже говорили, либеральная политическая солидность и стабильность, медленно дрейфовавшая в сторону охранительно-консервативного полюса, но все равно с остатками либеральной фразеологии, обеспечивали языку Путина столь важную для него современность и иллюзорную вменяемость.

Но и от языка ельцинской элиты отличия путинского языка были не менее разительны. И нотки советской ностальгии и язык воровского и уличного жаргона были мгновенно услышаны аудиторией и обеспечили узнавание Путина не только, как своего, но и как легитимного и знающего как.

По сути дела составные части путинского политического языка имели разных адресатов и разные цели. Язык либерального истеблишмента адресовался тем, кто был настроен на реформы и ожидал от Путина воплощения функции продолжателя и преемника Ельцина. В то время как язык советской ностальгии и язык блатной малины был обращен к аутсайдерам перестройки, жаждавших если не возвращения к советским временам (с их равенством в бедности и бесправии), то уж точно реанимации советской гордости, великодержавной риторики и воздаяния по справедливости всем ворам и коррупционерам, жирующим на народные деньги.

Языковые составляющие путинского месседжа каждому обещали свое, причем, не только разное, но и прямо противоположное. Что в материальной сфере создавало бы антагонистические противоречия, но в такой символической реальности, как политический язык, до поры до времени преспокойно уживались. Каждый из тех, кто не способен декодировать политический язык, а способных всегда меньшинство (в России же постсоветской, во многом потерявшей значительную часть готового к сложному анализу общества, тем более), слышал и получал подтверждение своей правоты. Большинство общества получало из уст Путина обещание реставрации советской гордости и советской справедливости (без — еще раз подчеркнем — возвращения к советской бедности и советскому бесправию: гарантом была либеральная фразеология).

Более вменяемое меньшинство слышало именно эту либеральную фразеологию, ежась от блатного жаргона, но надеясь, что воровские и советские рифмы — это своеобразный успокоительный обман обездоленных и потерявших все перестроечных аутсайдеров; не подозревая, что обманутыми окажутся именно они сами. И только потому, что были не способны к декодированию политических месседжей Путина. И потому что не верили (или не знали об) утверждении Бурдье, что символическоеобязано рано или поздно конвертироваться в материальное, если не хочет безвозвратно проиграть.

До событий на Украине Путину удавалось сохранять равновесие между всеми составными частями своего политического языка: да, либеральная фразеология (никогда, повторим, не исчезая полностью) дополнялась и заменялась консервативно-охранительной. Советская ностальгия все более обретала формы русского великодержавия и имперской агрессивности. А блатная феня соответствовала психологической и социальной идентификации своей референтной группы, как обиженных, обделенных и асоциально настроенных; чужими же и врагами становился  Запад и поддерживающие его внутри России интеллигенты.

Аннексия Крыма и война в восточной Украине стала, одновременно, пиком символической победы Путина (и его политического языка). И, как ни странно, началом его неминуемого поражения. Относительно равноценные и разнонаправленные языковые месседжи потеряли свою устойчивую структуру, либеральная часть оказалась безнадежно выхолощенной и скомпрометированной, в то время как казенно-советская и блатная раздулись до уровня почти полного поглощения языковой либеральности. Казалось бы, о чем базар, когда полная победа. Обломали понты гнилому западу и замочили в сортире оппозицию, она же нацпредатели (языковой привет третьему Рейху) и пятая колонна (здравствуй, Сталин).

На блатном языке заговорили российские дипломаты, высокопоставленные чиновники, депутаты, провластные политики, не говоря уже о телевизионных агитаторах и пропагандистах. Поддержка вдохновленного многообещающей победой большинства празднует новые и новые рекорды. Но те, кто понимает, как устроен политический мир и какое значение в нем имеет политический язык, осознает, что равновесие нарушено и это предвестие катастрофы. И вопрос о потери легитимности (и понимания большинством архаичности и маргинальности) по образу ГКЧП-1 — это вопрос времени.

Источником языковой легитимности для Путина была и остается до сих пор либеральная фразеология просто по причине того, что другой просто нет. Утопического пафоса разрушения всего и вся (и значит, создания новой легитимности по образу большевистской революции или нацистского рейха) у Путина нет и в помине. И, следовательно, потеря языковой легитимности — есть неминуемое обещание потери легитимности политической. Иначе говоря, обманутыми должны себя рано или поздно ощутить адресаты фени и советской ностальгии, которые так же не приобретут ничего, потому что символические обещания передела собственности останутся только обещаниями. Окромя Крыма никаких чудес.

Если привести сравнение (закольцовывая нашу композицию), то потеря равновесия в политическом языке и потеря либеральной его составляющей, это потеря вожатого младшей группой детского сада. Можно, конечно, какое-то время веселиться и радоваться тому, что начальство (в виде Запада и его политического языка) ушло. Но потеря управляемости синонимична празднику асоциальной инфантильности: счастье от обретения долгожданной идентичности и якобы внезапно обретенной взрослости оборачивается ощущением своей маргинальности и беспомощности. Как у первого ГКЧП. И только потому, что язык победы превратился в язык поражения.