Если говорить об историософских (не скажу — эсхатологических) предчувствиях, на которые бурные исторические и политические события провоцируют сегодня нас со многих сторон, то, возможно, имеет смысл вести подсчет очков не по разрастанию влияния самых мрачных сил, перехватывающих инициативу у того, что раньше связывалось с прогрессом и надеждами разнообразного толка. Если говорить о действительно опасном и негативном, то лучше, как ни странно, пристальнее рассматривать тех и то, что обладает инерцией интерпретации как нечто порядочное, либеральное, играющее на стороне света (при этой попытке тех, кто не нравится отравлять на противоположную сторону тьмы).
В принципе уже само это разделение политических процессов по религиозному принципу добра и зла, света и тьмы само по себе является такого рода упрощением, что к адептам религиозной дихотомии стоит присмотреться как к суровому предупреждению и угрозе. Потому что религиозное упрощение, тяга к делению на белое и черное само по себе чревато возрастанием конфликта до уровня непримиримости.
Деление на свет и тьму почти неотличимо от деления на своих и чужих, когда свои воины света, а чужие — исчадье тьмы. Вместе с теологической терминологией растёт непримиримость и невозможность договориться в принципе. И именно поэтому стоит присматриваться не к тем, кто в рамках этого искусственного нравственного противостояния как бы осуждаем, несет заряд очевидного разрушения, как какой-нибудь Путин, Хаменеи или тот же Трамп. Но в том-то и дело, что готовность к непримиримому неприятию другого никак не менее отчетливо демонстрируют вполне, казалось бы, либеральные и приличные люди с антивоенной позицией, осуждением репрессий Путина, террористов всех мастей и вообще борцов за все, интерпретируемое хорошим,против всего интерпретируемого неисправимо плохим.
Но в том-то и дело, что вот эти вроде как приличные люди несут в себе запас такой непримиримости и на самом деле мракобесия, что все или многие исчадья Ада вполне с ними готовы посоревноваться.
Возьмем, к примеру вполне частный и не такой вроде многочисленный случай политической идентификации тех российских или бывших российских граждан, которые подчеркивают в себе национальное еврейское начало. То есть о том, что это не генетическое или этническое, а именно культурное и символическое свидетельствует отсутствие указанного феномена у тех, кто не идентифицирует себя как еврей. А что написано у него в тех или иных документах, вообще значения не имеет, так как национальное — это воображаемое сообщество. И если вы ничего по этому поводу не воображаете, то к вам это воообще никакого отношения не имеет.
И напротив, если вы ощущаете как позвоночник принадлежность к воображаемому сообществу нации, — и здесь еврей от тунгуса или уйгура ничем не отличается, потому что сам факт национальной идентичности удивительным образом перевешивает все или почти все.
То есть по каким-то другим профессиональным признакам носитель воображаемой общности может быть интеллектуалом, правозащитником, либералом со стажем противостояния разным фазам российского деспотизма, но эта воображаемая принадлежность опережающиму развитию делает из любого вроде вчера, сегодня, завтра приличного человека — еврейского националиста или просто горделивого националиста. Потому что еврейскость (чуть не написал имперскость, потому что это почти одно и тоже) ничем не отличается от других попыток объявить своих стороной света, а им противостоящих — стороной тьмы. И у многих есть оселок — святой и богохранимый Израиль, который всегда прав, всегда жертва, всегда отвечает только в ответ на жестокость, а сам жестокости и несправедливости чужд как как агнец небесный. Или то, к чему грязь не прирастает и не пристает.
И то, что это — опасное мракобесие, прочеркивает очевидное соображение, что реальная национальность здесь вообще никакого значения не имеет. Мои мнемонические правила убеждают, что можно сто тысяч раз быть евреев, но, скажем христианские убеждения с большой вероятностью избавляют от ощущения национальной исключительности в виде партийной принадлежности к гонимой и всегда светлой нации. Как перекись.
Само по себе христианствоили православие не обладает, конечно, универсальным противоядием, но в случае ощущения принадлежности в воображаемой общности евреев и борцов за святой Грааль-Израиль, каким-то образом помогают и освобождают от предубеждений в исключительности.
Точно также работает и следующее сопоставление, принадлежность к группе советских или российских евреев почти наверняка нагружает обладателя его чувством высокомерного превосходства в рядах борцов за маленький и гордый Израиль (так у членов партии в конце 80-х-начале 90-х пейсы, как уверяли очевидцы, начинали расти уже в самолете при приближении к земле обетованной). Но и напротив евреи из числа израильтян, настоящих или бывших, подчас что-то (может, исторический опыт) излечивает от ощущения высокомерной и мракобесной исключительности. Что опять же подчеркивает, что дело не в генетике или этносе, а в культурном и символическом высокомерии на националистической почве.
Можно еще раз повторить, что евреи сами по себе никакой не признак неизлечимой болезни, потому что этничность и национальная принадлежность — фиктивные свойства, и не могут быть корректно доказаны как имманентные. Это просто пример того, что можно быть антивоенным активистом, искренним борцом за свободу незалежной Украины, правозащитником с выдающимся стажем, но от мракобесной национальной исключительности это не страхует.
Националистическая утопия, как мы видим, куда влиятельнее и сильнее многих других способов поиска идентичности, и, значит, дабы убедиться в победе архаики над современностью, мракобесия над логикой не надо исследовать закоулки Кремля или шиитских мечетей Тегерана, можно просто заглянуть в глаза приличного российского еврея с высшим в анамнезе, с романтическим даром и жаром переквалифицирующегоборьбу с путинским режимом в националистические иллюзии, которыесвидетельствуют о мрачной бездне, на краю которой многие и мы с ними находимся. И это вполне достаточно для историософского предсказания и пессимизма. Не лечится. Не вакцинируется.
Понты — разговорная версия необеспеченной реальностью угрозы. Или угрожающего обещания. Угроза практически всегда присутствует, потому что понты — способ представить себя или свою позицию более сильной и сокрушительной, нежели есть на самом деле.
Возьмем несколько примеров из актуальной политики. Путинская стратегия, начиная как минимум с мюнхенской речи 2007 года, это требование рассматривать силу России не по таким вполне объективным характеристика как уровень технологического развития или размер ВВП, а по потенциально возможному использованию ядерного орудия. Вполне рациональный, надо сказать выбор, и, в общем и целом, единственный. По всем объективным и экономическим параметрам Россия при всех запасах нефти и газа и вообще полезных ископаемых — страна второго ряда, из второй – в лучшем случае — десятки стран по уровню развития, а по уровню ВВП на душу населения, то есть по богатству, обеспеченности людей, вообще из второй половины первой сотни. Да и конвенциональное оружие, то есть обыкновенная армия России — далека от мировых кондиций.
И что делать, если вам выпало стать во главе самой большой по территории страны, которая по цивилизационным параметрам — обыкновенная развивающаяся второсортная держава с уровнем мощи, так сказать, как у Аргентины или Испании. Причем у Испании уровень зарплат граждан почти в десять раз выше, потому что экономика лучше и общество более развито. И Путину ничего не оставалось, как бросить на свою чашу весов ядерные понты. То есть требовать, чтобы Россию оценивали не по уровню развития, а по уровню возможного разрушения, если она применит ядерное оружие. Понятно, что такое применение не останется без ответа, но понты на то и понты, чтобы представлять собой символическую угрозу, не конвертируемую в реальность. Потому что конвертация — самоубийственна.
Но вся политика, начиная по крайней мере с Мюнхена, это попытка доказать, что Путин не просто так скрипит зубами, а вполне готов конвертировать понты в политическую стратегию. В этом смысле война в Украине стала почти неизбежным и минимальным воплощением угрозы и требования оценивать Россию не по уровню развития, а по уровню потенциального разрушения, на которое она способна.
Но понты, конечно, не изобретение Путина и русских. Если сравнивать Путина с Трампом, но понты Трампа куда более полифоничны и многообразны. В том числе потому что Америка более чем в десять раз сильнее и богаче России и вообще технологический гигант и образец для подражания, от реальной силы до мягкой, того же Голливуда, которые все ругают и при этом почти все смотрят. По сравнению с Россией Америка — великан, но резоны политической борьбы вывели на авансцену политика, использующего громогласные понты как главный политический прием.
Не уходя далеко от нашей темы можно вспомнить обещание Трампа остановить войну на Украину за 24 часа до вступления в должность. Когда прошли первые 24 часа после его избрания многие поспешили вспомнить об обещании Трампа, а его защитники поспешил уточнить, что 24 часа — это скоро. 24 часа — это понты, обещание, построенное на угрозах, если Украина не согласится — одно наказание, если Россия — другое. Но окажутся ли действенными угрозы, особенно для России, не вполне понятно. Потому что угрозы — это попытка конвертировать понты в реальность, конечно, для политика, обещающего вернуть Америку в рай прошлого величия, обещания мира — лишь толика его многофункциональных понтов, и вся Америка разделилась на тех, кто полагает обещания Трампа — реальностью, и теми, кто видит в них дешевые понты. Дешевые и неосуществимые.
Однако и третий член уравнения Украина — предлагает никак не меньшие по объёмам понты. Вся вот эта затея с европейским выбором и объявления России вчерашним днем — тоже понты. То есть понятно, что есть право нации на самоопределение, есть право вроде как любого государства самому выбрать себе союзы и конвенции. Но ведь это понты. Только в раю, если помните влажные мечты евангелиста, возлягут вместе волк и ягненок, лев и козленок. В реальной жизни без понтов возлечь могут русский и украинка, мальчик из Тамбова с девочкой из Львова, студент института физкультуры с со студенткой хоть Буркина-Фасо, хоть с англичанкой с копной рыжей спеси, потому что секс — великий уравнитель. Он смешивает все карты — сословные, государственные, конфессиональные. Но вне сексодрома, различия остаются, и это геополитические различия, в которых понты подкрепляются только реальной силой.
Никакой реальной силы у Украины, решившей плюнуть в мерзкие глаза русского старшего брата и упасть в объятия хлебосольного Европейского союза с прицепом в виде зонтика НАТО, никаких сил не было. А все европейские и американские посулы, что Украина имеет право — были, увы, понтами, которые никак не консервировались в реальность при наличии агрессивного несогласия со стороны бывшего, которого решили бортануть. И бывший не приминул об этом заявить, потому что для него это был повод подтвердить, что он это не понты бить-колотить мобилизован и призван, а реально такой новый Чингисхан в плоском теле камбалы в собственном соусе.
Понты – безусловно универсальный прием, что там Путин или Трамп, называвший Зеленского самым великим продавцом, — не говорил: воздуха, но читают именно так. Любой кот Васька встретив соперника ушастого, изгибает спину мостом, шерсть поднимает на загривке, чтобы казаться больше и страшнее, но ведь эти понты действуют только до того, момента, как не нашлось желающих проверить на вшивость, то есть на реальность сил и мускулов. А там уж как фишка ляжет – может, ради подтверждения понта придется рухнуть в третью мировую, может, потерять доверие избирателей: это у кого какое поле применение сил. Но понты – опасная игра, хотя и многие в нее играют, за неимением гербовой.
Одна из кажущихся тайн американской жизни, которую я не разгадал: громкая публичная речь. Так легко узнают американцев за границей, особенно внутри туристической группы. Они говорят не просто громко, — громогласно, как будто перекрикиваются в шумном доменном цеху или на сельской ярмарке. Или как будто никого нет.
Но в том-то и дело, что это не способ выказать неуважение или превосходство над окружающими, как это кажется на новенького. Точно также громко, почти криком американцы здороваются друг с другом в пустом гулком коридоре, на парковке, при этом, в отличие от русских, не поднимают руку в приветствии, если идут навстречу другу другу с расстояния. В лучше случае махнут рукой, будто как бы отмахиваются от чего-то вроде мухи.
Вот в соседней половине больничной палаты, за двумя матерчатыми занавесками, семья сгрудилась вокруг пожилой женщины в этой, знаете, американской больничной униформе в виде дурацкого халатика без гендерной принадлежности с двумя завязками на шее и спине, так что спина с неаппетитной небрежностью видна. И рядом кнопок на плечах, дабы освободить плацдарм для стетоскопа или латексной руки медсестры. Всего пара расцветок в бледный застиранный цветочек. Дешевенький ситчик.
Но даже если вокруг больного двое, трое или один, они будут орать так, будто перекрикивают идущий поезд. И здесь некому предъявлять превосходство (это при Трампе-то), и говорят о своих домашних делах так, будто хотят докричаться до истины в бане. Когда-то я думал, что этот междусобойный ор – знак именно публичности. Мол, мы не шепчем, не приглушаем голос с русской стеснительностью и тягой к приватности, а говорим то и так, что можем повторить хоть в суде, хоть при любом другом слушателе. Но ведь американцы намного стеснительнее русских, правила хорошего тона культивируют предупредительность и вежливость. Те же шорты вместо плавок. Или как они заворачиваются в полотенце в бассейне при путешествии из душа в раздевалку, среди голых особей своего пола. А если не делают это и сверкают яйцами как паспортом, то можете не сомневаться в советском или китайском происхождении наглеца, им нечего скрывать, кроме своих цепей. В том же джакузи не скрывают причинных мест только наши друзья по социалистическому прошлому и те, кто не хочет и не натягивает на себя личину мимикрии к новой отчизне.
Так что громкие, резкие голоса за занавеской или в другом публичном месте – это все же тайна способа ведения коммуникации по банальному принципу: таинственна ли жизнь еще? Таинственна еще. И какая благословенная тишина, когда гости уходят и крики уходят на перерыв.
Одна из главных проблем Украины состоит в том, что она ведет одновременно две войны. Одну против российских войск, вторгшихсяв Украину, по приказу Путина бомбящих мирные украинские города и жизненно важную инфраструктуру. И в этой войне не сочувствовать Украине невозможно.
Но одновременно Украина ведет куда более широкую, хотя и символическую войну против русской истории, русской культуры и всех русских, которые когда-либо жили в России, имеют к ней какое-либо касательство, например, говорят, думают на русском или имели/имеют российское гражданство. Даже если они являются давними и непримиримыми противниками и критиками путинского режима или давно умерли, хотя против Украины ничего не имели, Украина ведёт с ними неослабевающую ни на мгновение войну. И выиграть эту войну она не имеет шансов. В том числе потому, что это война выдуманная, ошибочная, имеющая своими целями не реальность, а вымышленные и несуществующие символы.
Но мало того, очевидный проигрыш во второй войне ослабляет Украину и в первой, так как противники, назначенные, выбранные ею для символических атак, могли бы ослабить силу путинского режима. А вот война Украины против всех русских и всего русского только усиливает путинский режим, и это настолько очевидно, что даже не нужно искать дополнительных аргументов.
Вот, посол Украины в Германии, явно получая одобрение из Киева, осуждает антивоенный марш в Берлине и повторяет безумные и вполне архаичные идеи о коллективной вине всех русских за войну. И явочным порядком противопоставляет Украине тех, кто борется, как может, с путинской властью. Казалось бы, простая истина: враг моего врага — мой друг, должна была бы помочь украинским идеологам понять, что вторая символическая война Украины против русских и русской культуры вредит ей. Но нет, имея цели, о которых не хочется много рассуждать, потому что они имеют отношение к внутренней и недобросовестной конкуренции, части украинской элиты, получившей власть в Киеве, удобно интерпретировать войну с путинским режимом или путинской Россией как войну между русскими и укрДаинцами. И хотя в этой виртуальной войне Украине никогда не победить: и потому что война виртуальная, и потому, что она вредна ей самой, украинская элита продолжает вести войну на два фронта, и возможно, проиграет на обоих.
Украину, на которую напал Путин и его режим, безусловно, жаль. Украину, которая пытается бороться с русской культурой и российскими противниками Путина, как это было на конференции, где против участия Юлии Навальной грубо выступили украинские активисты, тоже жаль, но как мы жалеем глубоко больных и нездоровых, опасных, прежде всего, для себя, и лишь в последнюю голову — для других.
Кто ответит: если Украина, не выдержав войну на два фронта, проиграет обе? С неловких и недалеких идеологов воображаемого национализма рано или поздно спросит собственный избиратель. Но тем, кто сочувствует Украине, на которую напало войско, посланное Путиным, будет обидно, если это действительно случится слишком поздно.
Критика Шлосберга со стороны видных (и задетых им) оппозиционеров-эмигрантов не утихает. Что позволяет предположить, что Шлосберг задел их за живое. И здесь важно как сказанное, так и подразумеваемое. А первого и второго здесь с избытком. Начиная с самого термина «кровь».
В своем ответе Кириллу Рогову, возмутившемуся, что Шлосберг разделяет всех по принципу «своей» и «чужой» крови, Шлосберг отвергает возможность интерпретации «крови» по принадлежности к использовавшемуся нацистами словосочетанию «кровь и почва», то есть кровь как признак нации. Шлосберг настаивает на другой интерпретации словосочетания своя или чужая кровь, которая ближе к смыслу ее по Киплингу, в том числе прекраснодушному Маугли, типа, «мы с тобой одной крови», то есть синониму понятия «единомышленники». Но что делать, такие слова-метафоры как кровь всегда многозначны, тем более, что и Киплинг с его «миссией белого человека» был расист и колонизатор, и его цель, которой он пытался придать благородный оттенок, все равно отдавала разделением народов на цивилизованные и нецивилизованные, первого и второго сорта.
Но Шлосберг пытается из метафоры сотворить термин: мол, «партия чужой крови», это те, для кого есть своя и чужая кровь, и вроде как выступая за поражение России в ее войне против Украины, войны агрессивной, что Шлосберг проговаривает экивоками, желающие поражения России воюют чужой кровью, в смысле чужими руками. Более того, выступают на стороне другого народа, да, народа или страны-жертвы, и тут Шлосбергу поминают его действительно неловкую попытку отнять у Украины статус жертвы из-за того, что она сопротивляется агрессии с чужой помощью.
Но напали на Шлосберга не из-за лингвистической неловкости и неточности, а именно по тому, что увидели в этом упреке принадлежности к «партии чужой крови» обертона прямого смысла. Что они, эмигранты, чужой крови по отношению к тем, кто вынужден воевать со стороны России, кого мобилизовали или подкупили, кто не нашел в себе сил разделить свои интересы и интересы режима, а это по Шлосбергу – ни что иное, как предательство своего народа. И можно желать поражения режиму или власти, захватившей страну, но презирать народ, это что-то другое, более всего напоминающее предательство.
Более того, те эмигранты, с которыми воюет Шлосберг, увидели в его упреках неназываемою им русофобию, неназываемую по причине использования этого термина путинской пропагандой, и, значит, девальвированный и опороченный термин. Но и этого мало: оппозиционеры-эмигранты не могли не почувствовать, что упрек Шлосберга обращен к ним, потому что они в наиболее вульгарном смысле чужие по менталитету и той же крови с народом-богоносцем, потому что они – евреи. Евреи, как сам Шлосберг, но Шлосберг неслучайно постоянно вспоминает те или иные христианские мотивы, например, пишет о значении убитого священника, о. Павла Адельгейма. То есть встает на христианскую позицию, для которой нет эллина и иудея, нет национальности, потому что христианство наднационально, а вот те, кто прибегает к национальному делению – архаики, мракобесы и консерваторы.
И Шлосберг таким опосредованным образом утверждает, что в партии чужой крови те национальные меньшинства, евреи в первую очередь, которые имеют национальные обиды на титульную нацию, возможно даже реальные или справедливые обиды за национальное преследование или национальное унижение. Но сегодня, оказавшись за границей и выступая оппонентами режима Путина, они одновременно оппоненты русскому и русским и оппоненты уже потому, что полагают себя евреями.
Полагают, потому что Шлосберг этого не говорит, не говорит, что национальная идентичность фиктивна (он нигде не упоминает Бенедикта Андерсона и его идею о нации как воображаемом сообществе), он более близок к христианской догматике.
Но все равно он упрекает оппозиционеров-эмигрантов, что они имеют лояльность по отношению к другому государству, Украина это или Израиль, или даже и Израиль, и Украина. Но все равно лояльность, которая делает их партией чужой крови, в то время как он, Шлосберг, вне этой партии, вне национальной идентичности (хотя, конечно, это не так, потому что он куда ближе к идентичности, противоположной идентичности эмигрантов). И для него оппозиционеры-эмигранты – не враги, потому что он избегает этой фразеологии, но чужие, потому что выбрали чуждую и ошибочную идентичность.
Вот именно это прочитывают видные оппозиционеры-релоканты, читая между строк и вычитывая в «партии чужой крови» прямой упрек им как к евреям, с чуждыми русским интересам, русской лояльности, которая остается в рамках культуры, своей культуры, даже если твоей страной управляет жестокий и преступный режим, но ты говоришь с ними на одном языке, неслучайно древний синоним народа – это язык. И, следовательно, культурная общность, если она ощущается, она над всеми национальными заблуждениями и ошибками.
Шлосберг неслучайно перечисляет среди предателей именно евреев, и он ставит их в трудное положение, ибо нигде не говорит о национальности, а только о партии чужой крови. Но все его уточнения ведут к одному и тому же упреку тем, кто имеет национальную и культурную идентичность, не совпадающей с русской. И этот упрек от еврея Шлосберга никак не становится менее жалящим от того, что он тоже еврей, нигде не говорящий о русофобии, но подразумевающий ее, и с этим смириться, конечно, невозможно.
