Оригинал текста 

Если начать с конца, то Путин, конечно, канонический игроман. Играющий только по-крупному. Игрок, не способный остановиться и поставивший на кон почти все материальные и пр. ресурсы страны. То есть он играет, как не банально звучит, на Россию, на, так сказать, казенные деньги, украденные по случаю. Россия с домами, людьми, перспективами и кошками. То есть может раньше играл на свои, но у него не то, что свои кончились, у него появилась возможность использовать в качестве ставки больше, чем жизнь. И он эту ставку уже сделал. Да и не раз.

Понятно, что он игрок, прошедший все стадии игромана: стадию выигрыша, стадию проигрыша, стадию разочарования. Потерял семью, личные привязанности, чувства стыда и ответственности, все, как написано. Он сначала выигрывал, хотя так как он играет не на реальные деньги, а на символические, его ставка может быть оценена только субъективно. Но то, что эта ставка постоянно повышается, что проиграв, он опять ставит на все, это убеждение распространено.

Он, быть может, даже рад бы сам остановиться, но не может. Потому что страсть к игре сильнее его, и потому что нет силы, которая может его остановить. И потому, что он прошел стадию выигрыша, который, похоже, не вернется, ставку проигрыша, который не может его вразумить, и вступил в стадию разочарования, в которой у него только один выход: постоянно играть ва-банк. Он, что называется, аддиктивный игрок, который сам никогда не прекратит игру, остановить его могут только обстоятельства.

Симптоматично, что его главные зрители, его фан-клуб — российские граждане — тоже запойные и азартные игроманы. Ведь если попытаться определить, в чем тот фокус, который позволил Путину снискать эту поддержку, то я бы определил это словом риск. Или: чудо. А точнее: риск с надеждой на чудо. Это очень русское качество: поведение, которое кажется окружающим естественным и даже вызывающим восторг, а посторонним — необоснованным риском. То есть игрой с очень большой ставкой и малой вероятностью выигрыша. Более того: со все увеличивающейся ставкой и уменьшающейся вероятностью выигрыша. Без шанса остаться при своих.

И вообще с непонятным смыслом самой игры. Ну, типа мчаться по городской набережной в праздник со скоростью 200 км/час, когда торопиться на самом деле некуда и незачем. Но от риска, который благородное дело, уши закладывает.

Можно, конечно, будучи Давидом, вызвать на бой Голиафа, но это еще понятно, если ты защищаешься, поставлен в безвыходную ситуацию, рискуешь, как триста спартанцев, спасая свою несчастную греческую родину. Но если ты просто с детской рогаткой наскакиваешь на человека с ружьем (нет, лучше на танке) и орешь на всю подворотню, в надежде его испугать и отобрать в итоге танк, то надо понимать, насколько маловероятен твой успех.

Однако если постараться определить в общих чертах характер игры, в которую играет Путин и которая вызывает восторг его болельщиков, то это игра, я бы сказал, в разные басни Крылова. И прежде всего — в моську, которая не просто лает на слона, а изображает при этом динозавра, способного слона проглотить и не поморщиться. Потому что у себя и своего фан-клуба вызывает тем самым ощущение невероятной крутости и силы. Ибо чем менее вероятна победа, тем только больше пьянящий риск и ощущение, что ты круче всех мужчин. И тем оглушительнее твоя перспективная победа, хотя (и именно поэтому) до нее, как до луны пешком.

Иногда эту игры так и называют — русская рулетка. Стрелять себе в висок из револьвера в надежде, что случится осечка. Путинская ситуация тем и характерна, что осечки уже были и неоднократно, что вызывало дикий ажиотаж аудитории; но ведь чем больше было осечек в прошлом, тем вероятнее, что возможности новой осечки уже исчерпаны, и в следующий раз мозги полетят на обои.

Ведь все ставки Путина были совершенно бессмысленными. Или, иначе говоря, они были символическими, но без всякой возможности символический выигрыш конвертировать в материальный. Это и есть то, что раньше называлось русский бизнес (бизнес себе в ущерб), а мы назовем нашей игрой.

Ведь все эти «победы» — суверенная демократия, сжигание черновиков институтов, возникших в лихие девяностые, уничтожение идеи собственности и замена ее идей кормления, рокировка, Крым, Донбасс, теперь Сирия — пирровы победы. Ведь кроме понта из них невозможно извлечь никакого навара. Но каждый раз это был оглушительный символический выигрыш в глазах болельщиков и огромный материальный проигрыш в той реальности, от которой Путин во главе с фан-клубом бежал.

Понятно, что Путин давно банкрот — науку и образование похерил, бедных людей вне игры разорил, лишив их будущего, поставил страну, как зеркальный шкаф, на ребро. И в если просмотреть будущее в режиме ускоренной перемотки, то видно, как шкаф падает и разлетается на части вместе с зеркалом. Проигрыш неизбежен и проигрыш тотальный.

Но это совершенно не означает, что этот проигрыш случится завтра. Так как Путин играет не на свои, а на Общак, и этот Общак постоянно пополняется за счет миллиона воровских малин. И его завтрашний проигрыш не помешает послезавтра опять сыграть ва-банк.

В некотором смысле игра Путина похожа на апорию Зенона про Ахиллеса и черепаху. Путин играет против всего мира, который и есть Ахиллес, а Путин – упертая черепаха. Но Ахиллес не может догнать черепаху, потому что путинский Общак пополняется непрерывно, и Путин не проиграет, пока длится сама игра.

Более того, у путинского противника — есть существенный изъян, ахиллесова пята. Ахиллес знает, что его противник — шулер и безудержный понтер, но из-за традиций, назовем эту ситуацию столь уклончиво, не может прекратить игру. То есть не может дать канделябром по голове — в том числе, потому что справедливо опасается своего неуравновешенного противника, зная за ним качество: играть, во что бы то ни стало и никогда не сдаваться. Потому что сдаться, прекратить повышать ставки для него невозможно и смерти подобно.

Поэтому Ахилл не может догнать черепаху, черепаха все время на один шаг впереди него.

Можно, конечно, успокаивать себя тем, что проигрыш черепахи-Путина неизбежен. И это действительно так. Но в какой момент случится этот проигрыш, какая в этот момент будет ставка, что будет стоять на кону и чем обернется для путинских болельщиков его проигрыш (да, может, и не только болельщиков, а всех, кто поневоле вовлечен в эту опасную игру) — предсказать невозможно. Этот Мориарти глазом не моргнет, увлекая вместе с собой на дно Рейхенбахского водопада и Ахиллеса, и весь переполненный зрительный зал.

И гарантировать, что Ахиллес оживет в новом рассказе, я бы не стал.

Оригинал текста

По замыслу создателей сериала «Измены», весь мир вертится вокруг любви и секса. Он действительно вертится вокруг этой оси, но эта ось не единственная, есть и другие. Как бы ни хотелось авторам измен, чтобы этим все и исчерпывалось. Например, есть еще и ось от лорнета, то есть другая оптика. Чуть повернул, и совсем другой ракурс, рельеф и подробности.

То есть сериал о том, что интересует женщин, по мнению мужчин. А здесь кроме секса и выяснения отношений — никаких чудес. Это та резервация, в которую мужчины загоняют стадо женщин во всех традиционных культурах, религиях и конфессиях. Так как мужчине главный конкурент — не другой мужчина, а именно женщина. Тут и память о матриархате, о женском доминировании и страх его возвращения. И вообще проблема власти, делиться которой, конечно, не охота.

Поэтому женщины объявляются неполноценными (нечистыми, из ребра и пальцем сделанными: им и в алтарь западло, и волосы убрать платком, чтобы не высовывались, и вообще чадру, дура, надень). И разница между ужасами ислама и каким-нибудь православием, как у Синявского с советской властью, только стилистическая. Опустить женщину в омут сексуальных и межполовых проблем — это главный прием.

Его-то как раз и используют создатели сериала, при всех частных удачах и способностях видеть и воспроизводить детали. Попаданий много, но главная уловка — показать якобы независимую женщину в качестве субъекта, но при ближайшем рассмотрении независимость оказывается липовой: дальше бунта против образа отличницы, студентки и комсомолки замысел не идет. За границу проблем вагины выйти не удается.

Когда-то об этом сказал поэт, призывавший слушать музыку революции. Он критиковал женскую поэзию, упрекая женщин-поэтов, что они обращаются к господину, а надо бы к господу. Речь о той же межполовой проблематике: когда она становится единственной, тогда человеческое из женщины улетучивается, как из казарменных разговоров о любви.

Здесь, если вспомнить высказывание другого поэта, ошибка, как в рекламе, в преувеличении достоинства того или иного предмета, в предположении, что этот предмет может обеспечить наивысшее счастье.

Не может, так как он в жизненном предложении не один, секс, как Александр Матросов в советской пропаганде, все амбразуры одним телом закрыть не может; реальность, конечно, сложнее и многопрофильнее, что ли. Пока этот механизм мне принадлежит, конечно.

Оригинал текста 

Обама в ООН разочаровал многих. Вместо того чтобы ответить Путину так, чтобы окна в Кремле задрожали, он предпочел говорить, будто перед ним его оппонент из республиканской партии. То есть вежливо и осторожно. Как, в принципе, и принято в американской политической культуре. А у этой культуры — если не становиться Трампом — нет другого языка, и все, сказанное на нем, даже объявление войны, будет казаться нам, привыкшим к грубости с детства, увиливанием и нежеланием резать правду матку.

Это действительно так. Если вы прочтете резюме, которые здесь подают при поиске работы, то вам покажется, что их авторы — самовлюбленные надутые индюки. А если вы прочтете рекомендацию, которую дают соискателю, скажем, профессорской должности, то вам покажется, что напыщенный петух хвалит кумушку-кукушку. Все эти обороты, реверансы, преувеличения при переводе на русский дворовый без словаря предстают несносным трусливым пафосом и ужасающим лицемерием. Но суть в том, что мы не владеем этим языком. И не понимаем его.
Каким бы современным не казался облик американского общества, оно пропитано пуританскими идеями и ценностями намного глубже, чем можно себя представить со стороны. И здесь, чтобы не толкаться на пятачке американской политической культуры, я позволю себе пару отступлений в сторону, нам более понятную, что ли.

Забыли о политике, ныряем в быт.

Возьмем почти случайную социальную норму и посмотрим, насколько глубоко она укоренена в культуре. В книгах и фильмах с американским бытом многократно упоминается норма — переодеваться каждый день в новую одежду, по крайней мере, менять рубашку. Почему? Понятно, что если ты пришел на работу второй раз в одном и том же — ты, скорее всего, не спал дома и не имел возможности сменить гардероб. Но почему это важно? Потому что, если ты не спал дома, то возможно, ты спал в другом (чужом) месте и имел любовную связь. Ну, имел и что здесь, казалось бы, такого? А то, что все связи на стороне осуждаются. По любви — не по любви — спи в своей постели, не изменяй жене, это твоя обязанность как протестанта и христианина. Да и гражданина.

Понятно, что тысячи мужчин и женщин всех религий и конфессий, в том числе протестанты и адвентисты седьмого дня, изменяют своим супругам; но в социальной норме не без иронического контекста зафиксировано отрицательное отношение к сексуальным изменам, и эта норма существует, несмотря на очевидные процессы модернизации.

Еще одна частность в общей или смежной области. Если вы совершаете брак с иностранцем (мало ли – влюбились в дочку Путина), который (брак) может быть поставлен под сомнение, как фиктивный, то какие аргументы, прежде всего, принимаются во внимание и подтверждают истинный характер вашего союза? Заверения в любви, совместные фотографии, запись на видео ваших страстных поцелуев? Ничего подобного. Совместная собственность. А также право тратить, распоряжаться деньгами друг друга.

А вот с заверениями в любви и совместными фотографиями надо быть очень осторожным. Если надзорные ведомства выяснят, что вы начали встречаться с вашей будущей женой до того, как она развелась — всё, вы — разрушитель семьи, а ваши смешные заверения про внезапно вспыхнувшую любовь можете рассказывать кошке на кухне. Более того, вы должны были появиться в жизни (по крайней мере, интимной) вашей пассии не раньше, чем через три месяца после ее развода. Если появились раньше — это очередное свидетельство вашего предосудительного поведения.
Королева, не успевшая стоптать каблуки перед новым браком — это не красочная метафора экспрессивного автора, это еще одно проявление протестантской этики, которая медленно меняет свое влияние на социальные практики, но при этом остается каркасом.

Неамерианцы постоянно обсуждают, каким не может быть американский президент? Он уже стал черным, возможно, превратится в женщину, вполне вероятно будет принадлежать какому-либо меньшинству, в том числе — сексуальному. Одного не будет в обозримой перспективе — президент не будет атеистом. Кандидата-атеиста не выберут не только в ближайшем, но и в отдаленном будущем. Религиозные, христианские, прежде всего — протестантские нормы остаются фундаментом социальных институтов.
Это по поводу упрека в проповедничестве, о котором говорит Лилия Шевцова.

Имеет ли это отношение к политике? Непосредственное. Означает ли это, что протестантский политик не врет, не ворует, не трусит, не подтасовывает выборы (если у него есть такая возможность)? Ворует, трусит, врет — но в совершенно иных обстоятельствах. И, конечно, масштабах. Социальный рельеф местности не похож на русский больше, чем не похож на него марсианский пейзаж, или Тверская область на Гранд-Каньон. Ошибка политика (или преступление, в том числе — незначительное, с нашей точки зрения) стоит ему так дорого (заминированы все попытки сойти с рутинной колеи), что лучше не пробовать. А возврата назад — просто опции такой, по сути, нет: ошибся, подорвал репутацию — больше тебя в политике нет, и не будет.
Но обращаться к тебе все равно будут: не козел ты вонючий, а сэр.

То есть по сравнению с российским политиком американский — канатоходец, и эти обстоятельства балансирования над пропастью стоит принимать в учет.
В этом смысле и стоит расшифровывать речь американского президента, не нашедшего, на наш вкус, как адекватно ответить лжецу и агрессору. Я не собираюсь выступать адвокатом Обамы. Но он, конечно, не хуже нашего понимает, с кем имеет дело, а то, что он остается вежливым и обтекаемым, это в большей степени дань традиции, а не страху перед клыкастым таежным зверем.
Я согласен с теми, кто полагает, что Обама не будет воевать не то, что за Украину, возможно, и за страны бывшей Прибалтики тоже. Если не будет уверен, что калькуляция потерь и приобретений будет его устраивать. Но это не следует из его речи, из которой, на самом деле, может следовать что угодно. В том числе, что неторопливая Америка будет серьезно готовиться (и готовится давно) к самому худшему, то есть к войне. Но говорить об этом на языке, понятном краю березового ситца, не будет. Даже в день объявления войны.