Оригинал текста

Когда мы слышим от какого-нибудь хрестоматийного лица, актера или писателя, истерически нежное признание в любви Путину, стоит не сокрушаться душой по поводу слабости человеческой натуры, а доверять прогностическому чувству творца. Он, конечно, говоря попросту, человек бессовестный, но его бесшабашность, готовность на старости лет рискнуть репутацией, говорит только об одном: никакого риска в подобострастии он не видит. А видит он путинское правление как линию горизонта: раньше твоя жизнь кончится, чем его. И пусть с гражданской жилкой у него недород получился, но с одним все ОК, с вживленным и растворенным в душе конформизмом. И, так сказать, с зовом будущего: раз этому опытному и закаленному в схватках царедворцу от Мельпомены кажется, что путинский рейх — бесконечен настолько, что ценностями и мнениями противоположной стороны можно пренебречь. Значит, не стоит сомневаться в его способностях видеть, какой прогиб ведет к номенклатурному свету. Такие ребята (при всех их талантах) держат хвост по ветру лучше многих.

Хотя и санкции — вещь не только трудно предсказуемая, но и для здоровья подчас не лишняя, как хвойные ванны. И опять же прогностическая. Своеобразный катализатор, заставляющий защитные силы организма спохватиться. Не всегда, но часто. Вот включила Украина Михаила Хазина, дружбана Глазьева и Леонтьева, который «Однако», а также любимца Венедиктова, который «Эхо», в список санкционных недорослей, и человек, давно, казалось, невменяемый, на глазах стал меняться. Остепенился, апокалиптику разбавил содовой. Мозгами немного, но поправился, сдвинулся. Как от обморока ожил.

Ведь сколько лет гнал пургу про то, что Америка ничего не производит, кроме бумажных фантиков под называнием зеленые доллары. И навязывает их другим, продавая типа дикарям нарезанную ножницами бумагу, а на большее не способна. И скоро, понятное дело, загнется окончательно и пойдет по миру с протянутой рукой и помрет, небось,

от голода, конец мира и капитализма по-американски. Может, и пахан наш, не крепкого, надо сказать, ума паренек, на это клюнул и решил слабого подтолкнуть.

А когда та же Америка и Евросоюз ввели санкции против России, заверещал соловьем-разбойником, что от санкций Европа загнется в первую очередь, самое долгое через полгода, что наступит там жесточайший финансовый кризис и знакомый голод Поволжья. А России все эти санкции по барабану и вообще на пользу и во славу. То есть занимался мракобесной кремлевской пропагандой, перемешанной с катастрофизмом и антизападничеством что твой Глазьев. Но как только его на Украине заметили и в гроб сойти благословили, сразу знатный евразиец почуял, что пахнет жаренным, и решительно перестал быть Жириновским от экономики. И запел совсем другие песни про финансовую невменяемость российского правительства и прочую оппозиционную дребедень. Знает драная кошка, чье мясо ела всю путинскую эпоху, а теперь срочно решил поправить репутацию — и правильно, не паленой же шерстью платить за убеждения. Он думал, базар бесплатный, а у того ценник двигается в сторону увеличения, да так, что штаны можно потерять. Мы на это не договаривались. Так и в управдома Навального переквалифицироваться недолго, не знаете, какую зарплату госдеп этим дешевкам платит, я такую ж хочу.

И кому прикажете верить – старому и опытному царедворцу или голодному и борзому авантюристу? Чья чуйка победит?

У русской культуры с Сирией много неожиданных и случайных рифм. Лукиан — сатирик и автор романов о полете на Луну, где до сих пор валяются в пыли советские луноходы — серьезно не относился ни к чему, по-русски изъедая иронией все, что шевелится. Зощенко второго века. Его советы «Как следует писать историю» помогли бы Мединскому, если бы тому можно было помочь.

Набоков в «Приглашении на казнь» определяет болезнь, за которую приговаривают к смерти героя, как гностицизм. Гностики — алавиты. Глава их противников — аль-Багдади (жив ли только?). В грузинском селе Багдади родился Маяковский. Грузия — предшественница Украины, на ее шее Россия попробовала свой вампирский прикус. И Сирия — это ширма, за которой Россия пытается складировать украинские грехи. Долг Украине.

Иоанн Дамаскин — Дамаск был местом его службы — почитаемый в России святой. За обвинения в замысле взятия сирийской столицы (не Свободной ли сирийской армией?) ему была отсечена рука, которая, однако, потом чудесным образом приросла во сне. Композитор Танеев написал о Дамаскине кантату на слова А.К. Толстого. Петр Толстой — его дальний родственник — телевизионный пропагандон сирийской кампании Путина.

Дамаск — центр Леванта (по-французски — восход солнца, по-русски чаще переводилось как Обетованная земля). «Обетованная земля» — последний, незаконченный роман Ремарка. Ремарк один из символов оттепели шестидесятых и шестидесятников, одного из наиболее влюбленных в Запад поколений русской интеллигенции.
Но вообще-то земля обетованная, заместитель и представитель рая, — это Америка: Запад за горизонтом. В Америку многие устремились с энергией поиска золотого века и утопии для европейцев. Возвращение в Сирию — это возвращение в ад: антоним рая, война ягненка со львом и всех животных друг с другом. Хождение по кругу. Или по мукам. От очередного Толстоевского.

Извини меня, старик, за прямоту, но ты — гений. Мне это тем более тебе западло говорить, что ты, старик, левый, а я — правый либерал. То есть я из тех как бы, которых ты периодически наябываешь на выборах. И вообще наябываешь без перерыва на обед. Но строишь ты, старик, мастерски. Это я тебе как спец гуторю: строишь, мерзавец ты эдакий, как левый, отлично то есть строишь, это я тебе, как правый говорю. Без соплей. Без экивоков. По архитектуре и прочим городским примочкам ты, старик, вне конкуренции. То есть вообще без. И это я тебе без лести говорю и не за бабло огромное, а потому что, извини, так думаю. Ты, конечно, Навального с админресурсом в койку уложил, ты вообще из путинского бандформирования — это я тебе, как правый либерал говорю.

Но строить, но о людях заботиться, гореть на работе, дорожки в парке собственной жопой прокладывать — это, да, ты здесь живущий несравним. Просто так это говорю, потому что не могу молчать. Не могу, хотя мне рот забей глиной, все равно скажу, ни от кого не прячась, старик — ты, конечно, Корбюзье, Нимейер и Мельников в одной баночке из-под майонеза, в которой гнилую мочу в поликлинику носят. И Лужкова здесь даже не стояло, это я тебе, как правый левому говорю, потому что правду говорить легко и приятно. Истый ты гений, старик, Моцарт какой-то по сравнению с Сальери-Лужковым. Гений чистой красоты, и Москва — это при тебе не Париж говенный, не Лондон в ладонь задроченный, не Нью-Йорк в жопу пользованный, а просто скажу уж: Третий Рим ты, старик, нам соорудил тут, а четвертому, кажись, не бывать.

Оригинал текста

У проблемы с репутацией (и судьбой) господина Путина не так-то много развилок. И концептуально у этих развилок — общая основа, так сказать, по Проппу. Налево пойдешь, направо или вперед — везде простор для алармизма.

Есть, однако (если серьезно), два параметра, которые свойственны политическому поведению нашего Незнайки на луне при любой погоде. Путин никогда не движется в обратную сторону, то есть не отступает, даже если это отступление кажется кому-то единственно возможным. Он далеко не всегда вообще движется, очень часто он выжидает, как кот птичку под дачным кустом смородины, причем довольно долго, до рези в глазах. Но движется только вперед.

Второй параметр проявляется с никак не меньшим постоянством: если Путину споспешествует удача, он позволяет себе тормозить и как бы почивать на лаврах. Но если результаты его предыдущих действий неутешительны, то полковник никогда не спит и выбирает только один вариант: повышение ставок и наступление.

В этом смысле вероятность того, что (если с ним не договорятся, а это проблематично) он попробует все поставить на зеро — сыграет в войнушку на уничтожение, представляется довольно высокой. Попробовать выиграть, рискнуть всем, уничтожить противника, занять его место, захватить его жену и ресурсы и сделать то, на что, кроме него, в трезвом уме и твердой памяти никто не решится, это, безусловно, его мечта. Те, кто уповают на осторожность Путина (она в какой-то степени есть), его рациональность (здесь сомнений намного больше), на то, что Путин не захочет ставить на кон миллионы чужих и свою жизнь, возможно, ошибаются. Один раз рискнуть, ударить первым, переплюнуть всех политиков-авантюристов — типа Гитлера-Сталина (про трусливых советских вождей вроде Хрущева или Брежнева, мы не говорим): раз — и ты либо на небесах вместе со своим покорным народом, либо на месте белого вождя из Вашингтона, и твоя боевая палатка «Турист» на двоих с Медведевым стоит на берегах Потомака.

Если не он, как говорится, то кто? Больше дураков нет. Но логика развития событий все отсекает и отсекает возможности других вариантов по мере того, как градус путинских авантюр (и поддержка их азартным обществом, если это слово подходит для 90%) возрастает.

В Сирии он еще ближе к мигу блаженства, чем в Украине. Он вообще, надо сказать, безусловно, последовательный политик: с первых шагов, с вранья по поводу журналиста Бабицкого (вот у кого судьба для триллера с подъемом-переворотом в середине), со спора хозяйствующих субъектов (при конфискации НТВ), с посадки Ходора и так далее — только в одну сторону, в сторону той войны, которая ему снится душными августовскими ночами. В сторону реинкарнации детства и мечты разведчика, в сторону безусловной и окончательной победы над противником, которого он, как мы видим, сильнее духом по-русски.

Сильнее духом в том смысле, что у другого подчас дрогнет ретивое поставить весь мир на попа, а у него если и дрогнет, то веко. Моргнет электричество, и все. Многие заметили, что коленки у парня трясутся и гуляют как по Ивановской, будто прямо сейчас напузырит в штаны. Думают — болезнь, коварная, мочеполовая и неизлечимая (может быть, но болезнь эта — гирька на чаше весов самого радикального выбора). Думают, вот прямо сейчас позвоночник выскочит из пазов, и пена пойдет изо рта, белая или желтая, кому какая нравится.

Но мне кажется, это его трясет от напряжения выбора: он-то знает, на что уже решился и только ждет шанса под смородиновым кустом, а прекраснодушные думают подождать еще немного, еще чуть-чуть, когда его карачун, наконец, хватит. А его просто трясет от нетерпения, что он уже знает ответ в задачнике, а эти мелкие людишки даже не представляют, в какую игру (и с КЕМ) играют.

То есть, конечно, на Пенсильвании авеню и на Даунинг стрит, 10 давно этот вариант рассмотрели со всех сторон и по мере сил готовятся. Но и наш парень не мыльным пальцем сделанный: чего-чего, а удивлять и обводить вокруг засады глубокомысленного оппонента-джентльмена он умеет.

Наш браток, безусловно, знает и понимает, что в лобовой атаке с шашкой из музея Чапаева у него шансов немного: силы не равны. А если придумать махроть всея Руси и запустить мокрого ежа или Шойгу в трусы Меркель? По крайней мере, пока ни один из его парадоксальных ходов предугадать не смогли. И все время с одним и тем же набором аргументов: ну не слетел же он с катушек в самом деле, не совсем же он идиот? Совсем и слетел давно. А то, что умело притворяется частично вменяемым, то это его в детской комнате милиции, а потом в самодеятельности на Литейном, 4 научили: впаривать липовую легенду от Штирлица с такой убедительностью, чтобы верили даже старики МХАТа.

Понятно, что Пу давно отдал все приказы на случай серебряной пули, думаю, он даже подготовил фишку о связи последних содроганий с замком ядерного чемоданчика и красной кнопкой с помощью какого-нибудь WiFi из Сколково. Чтобы не пропасть по одиночке, а загудеть вместе со всей гоп-компанией. Ему одному скучно за всех в земной или небесной Гааге огребать, ему праздник, который всегда с тобой, устроить хочется.

Представляю, какие сюжеты разрабатывает футуристический отдел ЦРУ, на сто лет работы Голливуда хватит, что там твоя «Матрица» или «Властелин колец» — я присмотрелся бы к Пазолини, снимающему вторую серию «Апокалипсиса сегодня». Содом в Кремле, Калигула в соборе Василия Блаженного, Нарышкин в роли лошади. А мы — в партере, хотя расстояние между сценой и залом — минимальное. Нет — иллюзорное.

Помню очень пошлый (в смысле многими и часто рассказывался) анекдот. Советский переполненный трамвай, молодой человек сначала незаметно, осторожно, а потом все более настойчиво прижимается к девушке, она терпит, перебарывает смущение, не выдерживает: молодой человек, я чувствую ваш конец. Прогностически. Обыгрывая двусмысленность.

Похожая история имела место в Ленинграде образца 1983, когда московские поэты приехали выступать в стоместном зале Музея-квартиры Достоевского, где тогда размещался литературный оппозиционный клуб. И вот когда мы, уже после выступления, большой компаний шли куда-то в сторону Лиговки, Ольга Седакова, возможно, обескураженная успехом концептуалистов среди, казалось бы, традиционной по предпочтениям питерской аудитории, сказала Пригову: вы понимаете, что через вас говорит ад? За точность слов не ручаюсь, только за смысл. И за интонацию: я бы сказал, изумленно уязвленную, но вполне вежливую.

Было занятно, с каким аккуратным вниманием и без тени обиды Пригов стал выспрашивать у Седаковой аргументы: почему именно через меня, какие для этого есть приметы, получаете ли вы сведения прямо оттуда или экстраполируете по сигналам? Чуть-чуть схоластически, но корректно. У Пригова вообще была эта фишка: мол, я ценю не поэзию как таковую, а наиболее характерные образцы того, что он называл казачьими хорами и хохломской росписью. Это было все не добившееся успеха традиционное искусство.

Я же услышал у Седаковой то же, что и в анекдоте: я чувствую ваш конец. Кто его только не чувствовал. В метафорическом, конечно, смысле.