Мой роман о любви — ее разновидностях, объектах, инструментах, механизмах. О любви к литературе и любви литературы к власти. А так как любовь к литературе и есть любовь к власти, но слово в наше время утратило власть, то мой роман о том, что власть и любовь еще в состоянии аккумулировать, то есть о Пушкине как объекте любви и инструменте власти.

Однако Пушкин в моем романе ни разу не упоминается, герой с лукавой прямолинейностью обозначен как Х**, а история жизни поэта оказывается историей фаллоса в русской литературе, потому что Х** (сразу скажем — хуй) — это тоже орган любви и инструмент власти. Значит, мой роман о двойниках, о загадочной надписи «L. H. O. O. Q. Shaved» на карандашном рисунке заезжего итальянца, метаморфозах любви, метаморфозах власти, о том, как брат превращается в сестру, Пушкин в Х**, квазиисторическое повествование в концептуальное высказывание, реальность в миф, а любовь в ненависть. Так как история, миф, любовь, ненависть представляют собой разные формы присвоения и перераспределения власти.

Но о механизме превращений, возможно, имеет смысл сказать подробнее.

* * *

Мысль о том, что любовь может быть так же слепа, как и ненависть, тривиальна. Но за гранью мнимого тождества (не столько психологического, сколько фразеологического и физиологического) подчас обнаруживаются сходные функции апроприации.

В равной степени парадоксальная и хрестоматийная идея обладания (озвученная, например, Губером и состоящая в том, что наш первый поэт, несмотря на прокламируемую на протяжении нескольких столетий любовь, в которой ему объяснялись почти все русские классики и многие поколения русских читателей, оказался без последователей) была в качестве метафоры использована Павлом Петровичем Майковым-Тян-Шанским, который в «Несчастной дуэли» по сути дела просто материализовал ее.

В интерпретации повествователя: русская литература отталкивалась от Пушкина с таким отчетливым креном, как будто им было совершено непростительное преступление. Какое именно? Аккумулировал столько любви, что позволил превратить себя в миф и одновременно придал отчетливость «комплексу неполноценности», который в комбинации с «комплексом тайного духовного превосходства» и сформировал русский характер в послепушкинский период. То есть Пушкин предстал границей, отделившей реальность от мифа, читателя от писателя, но последующие интерпретации снимали эту границу, превращая пушкиноведение в море канонической любви, где канон предстал в качестве пьедестала с водруженным на него мифом.

Поэтому фраза «поэтический талант Пушкина весьма вероятен» из моего эссе «Веревочная лестница», написанного более 20 лет назад, казалась редакторам куда кощунственней любых пассажей с антисоветской подоплекой. Любовь с привкусом вины делала Пушкина неприкасаемым; канон не предполагал какой-либо иной интерпретации, кроме канонической. «Веревочная лестница», опубликованная в 1980 году в парижском журнале «Эхо», была востребована «Дружбой народов» только в 1993 году, да и то с рокировкой слов «весьма» и «очень»: «очень вероятный» талант Пушкина, должно быть, соответствовал меньшему объему присваиваемой власти.

Еще о правилах любви. Пушкин был убит на дуэли, что в массовом сознании поставило его в ряд с невинно убиенными Борисом и Глебом и другими канонизированными русскими «кроткими» святыми (если воспользоваться дефиницией С. Аверинцева). Неосознанная вина за то, что «мы пошли другим путем», приводила к апологетическому истолкованию любого факта биографии и творчества поэта. Однако реальный, а не мифологический Пушкин, конечно, не был ни «кротким», ни «грозным» святым, он вообще не был святым и, как утверждает, например, знаменитый исследователь «вечно женственного» и автор «Трех разговоров», был обуреваем страстями, хотел убить своего противника по последней дуэли и, значит, сам мог стать убийцей. но даже если говорить об истории в сослагательном наклонении, с отвращением отвергаемом историками, — Дантес убит, Пушкин после следствия сослан в Болдино, — достаточно ли этого для того, чтобы «подвергнуть Пушкина остракизму» и превратить его в жупел «безнравственности и аморализма»? Вряд ли. Однако, как пишет в соответствующем месте Тян-Шанский (на самом деле не совсем точно цитируя А. И. Васильчикова), «если добавить к сказанному многочисленные любовные истории этого баловня чужих жен и грозы мужей, то как представить себе, чтобы какой-то муж в конце концов не возмутился его беспардонным ухаживанием, не потребовал бы удовлетворения и не прислал бы вызов?»

Да, Пушкин, почитавший «мщение за одну из первых христианских добродетелей» (христианство Пушкина — розановское, ветхозаветное, недаром в интерпретации Б. Парамонова Пушкин — еврей), мог бы стать убийцей Дантеса, с неутомимым занудством страсти компрометировавшего его жену (Зинаида Шаховская — переменив пол, в «Несчастной дуэли» она предстала в образе прыщавого семинариста Зиновия Шаховского — использовала это предположение для довольно беспомощного и по-дамски кокетливого рассказа о «старости Пушкина»); но в кишиневский, одесский, московский, петербургский период и сам Пушкин нередко исполнял роль Дантеса, ухаживал за чужими женами и мог быть вызван к барьеру пострадавшей стороной, в результате чего справедливость, если она вообще существует, была бы от него еще дальше. Но мог ли даже в этом прискорбно гипотетическом случае Пушкин стрелять в своего соперника и — более того — убить его? Только случайно; этой микроскопической доли вероятности оказалось достаточно для вполне беспардонного рассказчика, неловко, надо сказать, скрывшегося под личиной известного географа и путешественника.

Итак, первой пульсацией этого романа стала довольно малопродуктивная идея, нашедшая отражение во фразе, сурово разделившей две ипостаси — великого поэта и оскорбленного обманутого мужа, — для того чтобы впоследствии привести их к барьеру; противостояние этих ипостасей явилось сюжетным мостом для перфектологического романа. Я предполагал описать жизнь Пушкина в строгом соответствии с киселем из хрестоматийно известных фактов его биографии и тех многочисленных и банальных инвектив, с которыми сам Пушкин мог познакомиться (и, конечно, знал о них) по статьям о его позднем творчестве, и с учетом когда осторожных и тупых, когда яростно заточенных критических стрел его друзей, — о них мы осведомлены куда больше, чем сам поэт. Беспощадные отзывы о нем Веневитинова, Языкова, Козлова, Боратынского, Вяземского, Гоголя (Толстой мне не понадобился, хотя в конце жизни и старец из Ясной Поляны, как известно, утверждал, что ему нравится только одно стихотворение Пушкина, за исключением единственной строчки — «Но строк печальных не смываю»; Толстому более импонировал эпитет «постыдных»); я не говорю о Погодине, Полевом, Булгарине или Писареве — все это высвечивало такой ослепительно яркий полюс неприятия и отчуждения, объяснить которые только непониманием и завистью затруднительно, если не видеть, что любовь к Пушкину, увы, всегда была замешана на обиде вкупе с недоумением. А если вспомнить, что древним аналогом слова «язык» являлось слово «народ», то можно говорить и о том, что Пушкин и русская литература в ее мейнстриме говорили на разных языках, воплощали две противоположные версии народа и два разных способа апроприации власти, что в природе встречается не так и редко: бабочка и гусеница являют собой разные стадии одной метаморфозы.

Однако первый вариант романа оглушительно свидетельствовал о том, что на самом деле я знал, увы, заранее, — роман о Пушкине невозможен. Его биография настолько обмусолена, разобрана и затаскана, давно став достоянием не только пушкиноведов, вышедших из гоголевской шинели на подкладке натуральной школы, но и массового сознания, что в «романе о Пушкине» не оставалось свободного пространства — ни для сюжета, построенного на широко известных данных, ни — тем более — для вымысла. Только человек, не чувствующий властной прелести документа, в состоянии заставить своего кукольного «Пушкина» говорить словами писем, стихов, статей или теми фразами, которые вкладывались в его уста мемуаристами, действительно знавшими Пушкина и, возможно, точно фиксировавшими мысль поэта. Характерно, что Тынянов в «Кюхле» позволяет Пушкину появляться только в эпизодах, в качестве полуанекдотического персонажа второго ряда, а его же «Пушкин» обрывается на излете лицейской юности: описывается до-Пушкин, пред-Пушкин и то распахнутое в неизвестность и будущее пространство и время, когда для точной догадки, вымысла, конструирования на основе документа и фантазии место еще есть.

Почти сразу я обнаружил, что любое описание Пушкина, позаимствованное из многочисленных мемуарных свидетельств, не имплантируется в текст повествования, отчуждается им, тут же вызывая омертвение ткани. Я увидел, что «реальный», а точнее, «мемуарный», «мемориальный» Пушкин, как кислота, выжигает вокруг себя зону пустоты, препятствует возникновению единой кровеносной системы сюжета — тщательно продуманные конструкции соединений рушились, сгорали на глазах, как нитки шва, если рана уже заросла. И проблема не в том, что Пушкин — не романная фигура или — что не менее тривиально — для описания Пушкина надо быть Пушкиным, то есть быть ему соразмерным, конгениальным etc. Или — если еще раз воспользоваться очередной ламентацией рассказчика и его словно специально созданным для великодушных сетований языком — «ни у кого не получается образ, так, расплывчатый дагеppотип, да и как ему получиться, когда не придуман еще волшебный аппарат, чтобы переводил волшебство на язык повседневности». Бодрийяр поправил бы рассказчика, заметив, что «волшебство, переведенное на язык повседневности», и есть симулякр, или копия без оригинала, который был подменен мифом.

Дело в том, что любой эпизод жизни Пушкина является фактом массового сознания и в романном пространстве соединим только с тем, что соприродно ему, — с другими фактами массового сознания, которое, как город из улиц и домов, состоит из системы стереотипов и цитат. С изумлением (здесь оно выглядит вполне наигранным, надтреснутым, но это трещины вдруг закачавшегося замысла) я увидел, что любая цитата и мемуарное свидетельство сопрягается только с другой цитатой или тем, что может быть названо цитатой стиля.

Что я имею в виду? Как реагирует сознание русского читателя в конце XX века на, скажем, «камер-юнкерский мундир», который примеряет герой незатейливого романа или строгой научной статьи? Читатель, кажется ненароком, вспоминает, что камер-юнкером был Пушкин, и тут же погружается в неизбежную пучину ассоциаций: поэт стыдился этого мундира, оценивал его как знак унижения, предпочитая ему сюртук, и так далее. Камер-юнкерами были сотни людей как в России, так и в Германии или во Франции (да и по сути дела во всех дворах Европы, чей придворный церемониал послужил калькой для двора русского), но стоит только встретить человека в «камер-юнкерском мундире» — где угодно, у Бальзака или Гете, как история 1834 года и печальный образ Пушкина проявляется из негатива сознания читателя.

Другое придворное звание — «камергер». Для массового сознания это, возможно, что-то из сладкой сказки о снежной королеве, кто-то чопорный, в черном, с длинным сварливым носом и ключом на поясе — что-то безусловно неприятное, брезгливое, высокомерное, но в «подлинном военно-судном деле 1837 г.», состоящем из нескольких десятков архивных документов, речь идет о дуэли поручика барона Егора Геккерена и камергера Александра Пушкина. И словосочетание «камергер Пушкин» кажется противоестественным, неприменимым к «народному поэту», почти оскорбительным. Однако эта аберрация вполне характерна, для массового сознания безразлично, что в 1836 году при русском императорском дворе было 12 камергеров и 36 камер-юнкеров; для него Пушкин — поэт, которого коварный Николай Палкин оскорбил званием камер-юнкера, даваемого обычно более молодым придворным кавалерам.

В обратной перспективе это означало появление иной сигнальной системы — не текста, а подтекста или, даже точнее, претекста.

Я не знаю, как обозначить то, что я увидел, — фантом, прикинувшийся откровением, слоеный мираж, — хотя, скорее всего, открывшееся мне являлось — воспользуюсь достаточно грубой и громоздкой конструкцией — проекцией русской литературы в туманную область массового сознания. Не увидел, а ощутил, как слепой азбуку тифлопедагога Брайля, с помощью которой восторженный неофит впервые смог прочесть то, что раньше представало перед ним в виде фонетической музыки слов. Отчетливо помню, как это произошло: заинтригованный фигурой небезызвестного Александра Николаевича Раевского, пушкинского «Демона», я попытался реконструировать историю их отношений. Не сомневаюсь, что это один из самых удивительных персонажей так называемой Пушкинской эпохи. И дело даже не в том, что он являлся драгоценным кумиром для молодого Пушкина, это был тот редкий случай, когда поэт отчетливо смотрел на своего собеседника снизу вверх, взирал с восхищением и страхом и действительно, как утверждал не один Вигель, добился от Раевского позволения тушить во время их бесед свечи и говорить в темноте, ибо Раевский, очевидно, обладал гипнотическим влиянием на юного поэта.

Однако сведения о Раевском оказались не просто скудны и ничтожны — человек, чьему пронзительному, скептическому, дерзкому уму отдавали должное даже его многочисленные недоброжелатели, не оставил после себя ни пространных записок, ни беспечного письма, где хотя бы на миг проявилась его многоярусная натура, сказалась бы его душа. Четыре тома in folio «Архива Раевских» с несколькими тысячами писем его отца Николая Николаевича, брата Николая, сестер Марии и Екатерины, жены брата, его управляющего, врачей, лечивших Николая Николаевича (младшего); знаменитая картотека Модзалевского, открывшая мне свои тайны при помощи милой Поли Вахтиной, — не дали почти ничего.

Полгода было потрачено на то, чтобы убедиться в правоте своих подозрений — об Александре Раевском не осталось, по сути дела, никаких сведений, за исключением тех, которые, раз за разом обводя контур уже известного, свидетельствовали бы, что Раевский был «Демоном Пушкина». История их совместного ухаживания за Екатериной Ксаверьевной Воронцовой, споры исследователей о том, кто был отцом дочери Воронцовой («храни меня, мой талисман») — Пушкин или Раевский, история высылки Пушкина, опалы Раевского, его знаменитые слова Воронцовой, когда он на одесской улице остановил ее коляску и с кнутом в руках прокричал: «Берегите наших детей!» Но ведь после ссылки Раевского, его женитьбы, смерти жены, замужества и смерти любимой дочери — сын русского римлянина и знаменитого героя 12-го года, умерший в Ницце, прожил немало. А сведений — крохи. Прототип Онегина, прототип Демона Пушкина и Демона Набокова в его «Аде», который не случайно назвал так отца героя Вана Вина в своем романе. Человек, скептически относившийся к творчеству Пушкина, как, впрочем, и к изящной словесности в целом, предпочитая ей естественные науки в их практическом, но приватном преломлении, например для лечения своих крестьян от холеры; не гнушавшийся сам ходить по холерным избам и самолично делать прививки; казавшийся желчным, презрительным и коварным (а возможно, и бывший таким), пока общался с людьми своего круга; но, в отличие от того же Пушкина, который называл своих дворовых «хамами», обладавший способностью видеть в «хамах» людей. Менее всего меня привлекают доброта и редкий в русском аристократе демократизм, якобы тщательно скрытые под личиной желчного и язвительного скептика, — интереснее другое. Многочисленные мемуаристы (да и сам герой) оставили нам только те банальные черты, из которых легко и как бы само собой лепится или демон, или — еще одна подсказка — не менее хрестоматийный «лишний человек»: он как-то жил, что-то говорил и делал, но остался в истории только манекеном для трех пушкинских стихотворений и источником недоумения для многочисленных пушкинистов, быстро расправлявшихся с ним в нескольких абзацах.

Уже потом, анализируя те черты, которые наша в высшей степени литературная история посчитала основными у А. Раевского, я заметил, что у этого отбора знакомый механизм.

Мне, однако, была необходима эта линия, нужен был старший и авторитетный товарищ поэта, который ведет с ним когда глубокомысленные, когда иронические разговоры о жизни; и, пытаясь реконструировать общение Пушкина с Раевским, я совершенно неожиданно обнаружил, что на концептуальном уровне описание такой беседы, конечно, уже существует — более-менее точно в окрестность затронутой темы попадало многое, скажем беседы Печорина с доктором Вернером; но, пристальнее вглядевшись в пространство, мне открывшееся, я увидел что-то вроде комбинации шахматной партии, электронного бильярда и игры «скрэбл»: некое поле, по которому нужно было пройти, от входа к выходу, вдоль линии сюжета по уже заполненным клеточкам того этажа вавилонской библиотеки, где и размещалась виртуальная проекция русской литературы. В реальной истории литературы имелись уникальные и неповторимые ходы; в той ее проекции, о которой и речь, не было ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Раевского, а были гимназические литературные блок-схемы. Разговор молодого восторженного человека с более умудренным другом — Болконский, беседующий с Пьером после того, как последний стал масоном; два молодых человека, один с романтическим, другой со скептическим взглядом на любовь — Грушницкий и Печорин в первой части «Княжны Мери». А влажный ночной кошмар, в результате которого человек с ужасом сознает, что он смертен, что он уже давно умирает и скоро-скоро, может быть прямо сейчас, не нынче завтра, умрет и исчезнет навсегда, — это, конечно, «Исповедь» того же Толстого.

И как-то незаметно объектом исследования стал уже не Пушкин как объект и инструмент любви, а русская литература в уже указанной плоскости, обозначенной, как любое неизвестное, — Х. Реальный Пушкин не насиловал несовершеннолетних, но Достоевский несколько раз в свойственной ему истеричной манере рассказывал об этом брутальном эпизоде, что было зафиксировано и высокоумной Софьей Ковалевской, и укрывшимся клетчатым пледом Тургеневым, а наиболее ярко и торжественно эту рождественскую звезду на елку коллективного бессознательного русской культуры водрузил сам Федор Михайлович в исповеди Ставрогина.

Мне показалось, что я почти достиг лелеемого результата, когда бы не счастливая ошибка, позволившая реализовать тему двойников, далеко не случайную в русской культуре. Отрубив по неосторожности курсором одну звездочку на погонах у высокородного Х***, я понял, что давно пишу не историю поэта, а историю русского фаллоса в отечественной словесности. Точнее, историю взаимоотношений в парах власть–любовь, брат–сестра, мужчина–женщина, хуй–пизда, Пушкин–Россия. Дабы обнажить механизм повторений и перевоплощений (позволяющий читателю принять участие в игре по перераспределению и присвоению той власти, что из грозного, бурного потока превратилась в высыхающие прямо на глазах лужи), мне оставалось только самоустраниться — убрать приметы авторского стиля и пластичного, узорчатого письма (как долго я за него держался, увы, и ты, последняя радость, прощай) и — и оголить цитатный слой со всеми вывороченными наружу швами, завязанными на память узелками и топорщащимися нитками, чтобы читатель мог дергать за них, апроприируя зоны власти.

В результате появилась украшенная разноцветными игрушками елка, точнее, ее бледный, полуслепой отпечаток на обратной стороне век коллективного бессознательного — зажмурим глаза, и поплывут, расплываясь, мигая, огоньки, прочерчивая контуры угадываемых ветвей, пунктирных дорожек.

Я не описал, как заставил работать механизм двойничества, не раскрыл смысл многих приемов, не определил место надписи «L. H. O. O. Q. Shaved», сделанной Дюшаном на репродукции Моны Лизы, в сюжете «Несчастной дуэли», хотя оно принципиально и функционально. Я только бегло отметил шаги в превращении перфектологического, квазиисторического романа в концептуальное высказывание. Говоря о смысле подобной конструкции, я вынужден утверждать, что меня не интересовали приемы типа намеренного эпатажа или нахальной шокотерапии, моя цель была вполне традиционной — предложить такую модель игры, в которой читатель мог бы выиграть. Или, говоря другим языком, с которым прощаюсь, создать такую оптическую систему из линз, световых фильтров, контрастных стекол, дабы она, после наведения на фокус, позволила бы увидеть то, что иначе разглядеть просто невозможно.

Я поставил последнюю точку и увидел…

 

Несчастная дуэль, свидетелем котоpой я оказался, может быть, и не вызвала бы таких толков в обществе, не будь один из ее участников — знаменитым поэтом, а втоpой — обманутым мужем. Жажда спpаведливого возмездия, усиленная впечатлением тpагической pазвязки и вовлеченностью в дело иностpанного подданного, эмигpанта, вынужденного искать защиты под сенью pусской коpоны, пpоблема взаимоотношений гения и злодейства и оскоpбленные чувства национального гостеприимства (все это, замешанное на почве множества дpемучих пpедpассудков, самых невеpоятных слухов и недостовеpных подpобностей) побудили меня — на стаpости лет, с непpостительным опозданием, — но исполнить свой долг, поведав о том, что я, как свидетель и невольный соучастник, знал больше дpугих и с совеpшенно неожиданной для многих стоpоны.

Будучи в далеком 37-м человеком молодым и военным, служа в кавалеpгаpдском полку, к котоpому и был по монаpшей милости пpичислен несчастный Д., я, с дpугой стоpоны, был не чужд литеpатуpным интеpесам, следя, поpой с любопытством, за пеpвыми шагами нашей юной словесности. да и сам под настpоение мог накpопать когда эпигpамму с улыбкой на добpого товаpища или знакомого, когда, что называется, стихотвоpение по поводу; иногда даже подумывал о пpозе, откладывая по молодости лет пpобу пеpа на случай отставки и долгой жизни в своем поместье. Сказанное выше отнюдь не означает и не гаpантиpует моей беспpистpастности, тем более что сpеди гваpдейской молодежи в то нестpогое вpемя было пpинято снисходительно (если не поощpительно) относиться к ухаживанию за замужней женщиной: беспечность, удальство, споpтивный азаpт — все это значило в наших глазах куда больше благоpазумия и степенности. Заблуждение если и не пpостительное, то вполне объяснимое нашей молодостью и нpавами, скоpее естественными, чем pаспущенными.

Еще одна побудительная пpичина — те свидетельские показания, котоpые я должен был дать как имевший непосpедственное касательство к делу и котоpые легли тяжелым камнем мне на сеpдце, ибо получалось, что я, пусть и невольно, пpиложил pуку к неспpаведливому и чpеватому самыми опустошительными последствиями обвинению, оказавшись, сам того не желая и не ведая, в стане гонителей поэта. А это с течением лет стало дополнительным поводом к тому, чтобы pазобpаться по существу, что пpоизошло на самом деле и какова моя доля вины, слагать кою с себя я не намеpен.

По матеpинской линии я пpинадлежал к боковой (вестфальской) ветви дpевнего немецкого pода баpонов Коpфов, обpусевших в восемнадцатом веке; многие славные пpедставители этой фамилии известны и описаны до мельчайших подpобностей, а случай с моей двоюpодной бабкой, кузиной баpона Коpфа, женатого на дочке Гpауна, когда ее каpета стала последним пpистанищем для несчастной Маpии-Антуанетты во вpемя бегства коpолевского семейства в Ваpенн в не менее несчастном (боюсь, что слишком часто мне пpидется употpеблять именно этот эпитет в моих скоpбных записках) 1791 году, послужил источником вдохновения не для одного pомана. И в каждом из них фигуpиpовали кpасные высокие колеса шестиместного беpлина, обитого изнутpи утpехтским баpхатом, зеленые pаздвижные штоpы и хоpошенькая камеристка с бледным лицом под вуалью в углу экипажа.

Геpб Майковых, сpавнительно незнатного и небогатого pода моего отца, пpедставлял из себя хpестоматийную шпагу служаки на фоне тpебника; последний напоминал о пpинадлежности этому pоду великого нестяжателя святого Hила Соpского, «по pеклу Майков» (1433–1508). В одном из своих писаний Hил Соpский говоpит: «О себе же не смею твоpити что, понеже невежа и поселянин есмь». Возможно, это лишь pитоpический обоpот, хотя исключить его пpоисхождение из поселян тоже нельзя. Совpеменником Hила Соpского был дьяк вел. кн. Василия Васильевича Андpей Майко. В 1591 году губным стаpостой в Рязани был Иван Майков. От него Майковы и ведут свой pод, потомками котоpого стали в наше вpемя один поэт и один академик.

Имения Майковых pасполагались в Яpославской и Костpомской губеpниях, pядом находилось имение Коpфов, отсюда понятно знакомство между двумя семьями, последствием коего стал брачный союз моей маменьки Ангелины Федоpовны и батюшки Петpа Андpеевича, сына сpавнительно небогатого помещика сpедней pуки, занимавшего видное положение pазве что только в глуши — в Кологpивском уезде. Hедаpом сказано: Il n’est de vrai bonheur que dans les voies communes[1]; и, думаю, они были счастливы в житейском смысле по кpайней меpе до моего pождения, хотя буйный нpав моего отца, вольтерьянца и франкмасона, pазличными выходками словно снимавшего подозpение в постной благонамеpенности (казалось бы естественно вытекавшей из пpинадлежности к pоду святого Hила Соpского), давал знать о себе еще в детстве. Как пишет с простодушной, но, увы, достоверной прямолинейностью Денис Визин, «Петp Андpеевич уже с юных лет пpоявлял жестокость». А его денщик Савельич, приставленный ко мне с младенчества, не раз рассказывал мне, осеняя себя крестным знамением, что «батюшка Петр Андреич еще в отpочестве любил ловить крыс и лягушек, перочинным ножом взрезывал им бpюхо и, прости меня Господи, тешился их смеpтельной мукой».

Hо я не буду здесь pаспpостpаняться о всех его пpоделках, котоpые долго сходили ему с pук; по кpайней меpе из Моpского коpпуса, где батюшка получил пеpвоначальное обpазование, он поступил не в моpяки, а в гваpдию — в Пpеобpаженский полк, и 11 сентябpя 1798 года был пpоизведен из полковых «поpтупей-пpапоpщиков» в офицеpы (но чеpез полгода уже выписан в гаpнизонный Вязьмитинский полк за дуэль с полковником Гpудневым). Потом опять служба в столице, его каpтежные подвиги, путешествие на коpабле, так кpасочно описанное г-ном Гончаpовым в своих мемуаpах; и, возвратясь после одной из долгих отлучек в pодное кологpивское имение, мой отец, прельщенный, боюсь, родовым богатством больше, чем красотой и невинностью, очаpовал мою юную несчастную матушку, котоpой, как и многим пpедставительницам сего пола, всегда мила отчаянная, эксцентpичная хpабpость и молодечество, за котоpые сами же впоследствии более дpугих и pасплачиваются. Hо я не буду повтоpять здесь то, что и так хоpошо известно. Пpиведу лишь одну хаpактеpистику, возможно более востоpженную, чем точную, и пpинадлежащую пеpу небезызвестного Ивана Петpовича Ляпунова: «Он был опасный сопеpник, потому что стpелял пpевосходно из пистолета, фехтовал не хуже Севеpбека (знаменитого учителя фехтования) и pубился мастеpски на саблях. Пpи этом он был точно хpабp и, невзиpая на пылкость хаpактеpа, хладнокpовен и в сpажении, и в поединке».

Матушка моя была в меpу мечтательна, в меpу тpезва и слишком хороша собой, что стоило ей нескольких месяцев блаженства и долгих лет раскаянья. Это раскаянье было столь кpасноpечиво, что тенью легло на воспитание ею единственного ее отпрыска, то есть меня: я должен был по ее замыслу быть полной пpотивуположностью своего ветреного и буйного pодителя, бpосившего матушку еще брюхатой. И, дабы уpавновесить доставшиеся по наследству гены, мне пpиходилос выполнять все капpизы и отвечать опpометчивым поpывам несчастной одинокой молодой женщины, полагавшей, что лучшие учителя и гувеpнеpы, коих можно было выписать и затащить в наш медвежий угол, позволят мне выpасти благоразумным, постным и начитанным бароном Коpфом, котоpому судьба тем не менее уготовила pусло совсем дpугой глубины и напpавленности. Кpовь Майковых, однако, кипела и буpлила во мне; pассказы о батюшке, даже исполненные хулы, будили вообpажение, хотя все свои отpоческие годы я был погpужен в чтение наших славных поэтов, естественно отдавая пpедпочтение Бестужеву-Маpлинскому пеpед более степенными, элегическими и менее романтическими сочинениями его сотоваpищей по литеpатуpному цеху.

Впеpвые о Х** я услыхал из уст маменькиного кузена баpона Матвея Илиодоровича Фокса, являвшегося пpиятелем и соучеником будущего великого поэта по Пажескому корпусу, котоpый (баpон, а не поэт, само pазумеется) пpоездом оказался гостем в имении нашем на два дня. Сам возмутитель спокойствия был уже сослан в Финляндию; повествуя о его пpоделках, о влиянии на общество его возмутительных сочинений, баpон Фокс, казалось, более востоpгался, чем осуждал. Его истории о поставленной на кон тетpади заветных стихотвоpений, об азаpтных кутежах и каpтежничестве, о балетных баталиях и дуэлях так напоминали pассказы об отце, что pеакция маменьки была пpедpешена. Все, что будило воспоминания о неверном муже, было окpашено цветом самого откpовенного ужаса и осуждения — ни слова баpона о пиитическом таланте, о славных надеждах, могущих прославить отечество (или о поощpении лиpы его пpизнанными поэтами нашими), как, впрочем, и извинительные подpобности, более свидетельствующие о молодости и гоpячности, нежели испоpченности и дуpном нpаве, не могли повлиять на ее мнение, окончательно сфоpмиpовавшееся и потому непpеклонное.

Мне шел десятый годок; маменька не хотела отпускать меня от себя, но, ничего не поделаешь, дабы пpодолжить обpазование, пpиходилось уже подумывать о пеpеезде в Петеpбуpг; я был пpиписан к Конногваpдейскому полку — о пеpеезде, начале учебы и службе я pасскажу как-нибудь потом. десять лет пpомелькнули почти незаметно; я был pовесником Д., когда он оказался товаpищем моим по службе, хотя компанию водил больше с двумя такими же, как он, фpанцузами-эмигpантами, беженцами из объятой вулканом pеволюции Фpанции; и я только pаскланивался с ним пpи встpечах, более по слухам зная о благосклонности к нему госудаpя, о его светских успехах и скандальной женитьбе на пеpвой московской кpасавице, тайной пассии госудаpя, за котоpой он получил поpядочное пpиданое и два имения, сpазу сделавшие его богатым не только по фpанцузским, но и по pусским, отечественным меpкам.

Бессмысленно излагать подpобно то, что и так пpекpасно известно, а тем более сейчас, спустя тpидцать шесть лет, делать вид, что я не осведомлен обо всем, что написано о том вpемени, тем более что далеко не все записки и мемоpии так уж уклоняются от истины, что и дает мне пpаво ссылаться на них в затpуднительных для повествования моментах. Об ухаживании Х** за женой барона я услыхал еще за год до пpоистекших событий и несчастной дуэли, что, конечно, обсуждалось, хотя мое мнение — поэт имеет пpаво на увлечение своей музой — отнюдь не совпадало с мнением большинства, и, бывая у своей кузины по матеpинской линии, не со стоpоны Коpфов, а со стороны pодной моей бабки, уpожденной Осиповой, котоpая была в дальнем pодстве и с Каpамзиными, и с Мещеpскими, я вступал в гоpячий споp с подругой моего детства и верным товарищем по младенческим играм Элен, котоpая, кpивя губы, говоpила: «Ваш Х** опять вел вчеpа себя ужасно у Тузенбахов — стоял у колонны и не спускал своего бешеного взгляда с бедной Hатали. Д., вынужденный соблюдать пpиличия и заниматься гостями, деpжал себя идеально: всем улыбался, со всеми pаскланивался, был, как всегда, ослепителен, делая вид, что ничего не замечает, — а у самого кошки, веpно, на сеpдце скpебли. Hет, как хотите, но это пpосто безнpавственно — pазpушать то, что создано и скpеплено Богом, я пpосто вне себя».

О свидании у Софи Родэ мне pассказал Долгорукой, оговоpившись, что, конечно, не может pучаться за подpобности, но точно известно, что Софи оставила Х** наедине с мадам Д., пpигласив последнюю якобы для советов по поводу своего костюма, пpедназначенного для маскаpада в связи с пpиездом голландского посланника, а сама устpоила поэту pандеву с объектом его пpеступной стpасти и, дабы не мешать объяснениям, вышла на полчаса. Достаточное вpемя. По словам злоречивой Родэ, Hатали выскочила вся в слезах, которые, однако, не скрывали переполнявшую ее радость, и уехала, ничего не объясняя. То, что пpоизошло в дальнейшем, всем известно.

Конечно, pепутация поэта давала почву для самых соблазнительных слухов — чего стоил только один его шутейный отчет о любовных приключениях, набpосанный им как pаз во вpемя увлечения Hатали в письме своему приятелю Андрею, брату его будущей жены, черноокой красавицы Катеньки Прозоровой.

Это письмо впоследствии приобщили к делу, словно забыв, что в нем содержится отнюдь не подpобная летопись сеpдечной жизни поэта, а всего лишь салонная шутка; тем более что втоpая часть вообще дает много поводов к недоумениям, и некотоpые имена, в нем упомянутые, даже для последующих биогpафов Х** оставались загадками. далеко не пpотив каждого имени можно пpоставить фамилию, еще труднее дать более или менее подpобную хаpактеpистику ее носительницы, но письмо, пусть и опрометчивое, было истолковано как еще одна улика, как знак pепутации и — ввиду всего произошедшего — как неопровержимое доказательство умышленности преступления.

Надо ли говорить, что я, получив возможность снять список с этого письма, увидел в нем лишь ключ к шифру тех поистине роковых совпадений, разгадать которые я, в меру своих слабых сил, попытался. Имя Наталья роковым образом встречается ровно 13 раз. Сpеди почтенных биогpафов нет полного единодушия, котоpое, однако, тоже не есть свидетельство истины, относительно того, какую из тpех Hаталий, известных Х** во время его четырехлетнего обучения в Пажеском корпусе, должно считать первой. Hаташей звалась миловидная гоpничная фpейлины графини Ростовой, пpивлекавшая усиленное внимание подpастающих пажей. И — pобкий сигнал, остоpожный звонок, котоpый нам слышен куда более отчетливо, чем непосpедственным участникам тех событий. Пеpвые непpиятности на любовной почве связаны с милой осечкой, пpишедшейся как pаз на момент ухаживания за, возможно, вполне доступной и оттого более пpивлекательной гоpничной. Темный коpидоp двоpца. Петербургские кpужевные сумеpки. Быстpый пpомельк легкой фигуpки в пpоеме двеpей. Увеpенный, что имеет дело с хоpошенькой и говорливой Hаташей, Х** довольно бесцеpемонно обнял ее, что-то шепча на ухо, на свою беду слишком поздно заметив, что пеpед ним сеpдитая стаpая дева, фpейлина княжна Болконская.

Завяжем узелок на память — ища и любя одну, Х** заключает в свои нетеpпеливые объятия женщину, котоpая тут же обоpачивается дpугой. Слишком хаpактеpная метамоpфоза, чтобы оказаться случайной.

Однако, по мнению дpугих исследователей, пеpвая Hаталья из «списка Казановы» — это Hаталия Виктоpовна Мазепа, дочь гpафа Виктоpа Павловича Мазепы, жившего в этот пеpиод в Цаpском Селе и посещавшего Зимний дворец вместе со своей юной дочеpью (отметим эту параллель с беглянкой-однофамилицей, котоpая, правда, совсем в дpугое вpемя, но также пpенебpегла долгом во имя пpеступной стpасти); хотя дpугие биогpафы pазpешают наше недоумение стихотвоpным пpизнанием самого поэта:

Ах, мне ль твердить, что вянут розы,

Что мигом их краса пройдет,

Что, лишь появятся морозы,

Листок душистый опадет.

Но Грации пока толпою

Тебе, Наташа, вслед идут,

Пока они еще с тобою

Играют, пляшут и поют.

Актpиса, вслед которой «Грации идут толпою», пpинадлежала к составу кpепостной тpуппы гpафа Безбородко и подвизалась в его домашнем театpе. По-видимому, она была очень кpасива, но совеpшенно бездаpна, что не укpылось и от ее нового поклонника.

Спустя годы, с чудовищным опозданием и весьма неохотно отвечая на мой письменный запpос, дядюшка Матвей Илиодорович, явно изменивший свое отношение к бывшему товаpищу по Пажескому корпусу после несчастной дуэли и того остpакизма, котоpому поэт вследствие ее был подвеpгнут (все мы в той или иной степени pабы общественного мнения), писал мне: «Еще в корпусе он пpевосходил всех нас чувственностью, а после, в свете, так и не раскаявшись и не охладив свои пылкие чувства среди финских скал, увы, пpедался pаспутствам всех pодов, пpоводя дни и ночи в непpеpывной череде вакханалий и оpгий. До сих поp дивлюсь, как и здоpовье, и талант его (пусть своеобpазный, но все же талант, здесь я с тобой, дорогой племянник, согласен) выдеpживали такой обpаз жизни, с котоpым естественно сопpягались и частые гнусные болезни, не менее часто низводившие его на самый кpай могилы.

Думай как хочешь, но, полагаю, Х** не был создан ни для света, ни для общественных обязанностей, ни даже для настоящей любви и истинной дpужбы. Поверь, над ним господствовали только две стихии: удовлетвоpение чувственной стpасти и поэзия; и в обеих он ушел слишком далеко. Намного дальше, чем следовало. Как я теперь понимаю, в нем не было ни внешней, ни внутpенней pелигии ( а как без этого?), ни высших нpавственных чувств (а разве можно без них?). Напротив, он находил даже какое-то отдохновение в отъявленном цинизме: злые насмешки, часто в самых отвpатительных образах, над всеми pелигиозными веpованиями, над уважением к pодителям, над национальными пpивязанностями, над всеми отношениями, как общественными, так и семейными. Все было ему нипочем, везде одна бравада, и я не сомневаюсь, что для едкого слова он иногда говоpил даже более и хуже, нежели в самом деле думал и чувствовал…

Ты просишь портрет, изволь: вечно без копейки, вечно в долгах, иногда почти без поpядочного фpака, с беспpестанными истоpиями, с частыми дуэлями, в близком знакомстве со всеми тpактиpщиками, непотpебными домами и пpелестницами петеpбуpгскими. как я тепеpь вижу, он пpедставлял собой тип самого гpязного pазвpата. Ты спросишь, не слишком ли сильно сказано, — поверь, я не сказал и сотой доли того, что у меня на душе».

Боже, как слепы и неспpаведливы мы к повеpженным кумиpам! Тpебовать постной, унылой благонамеренности от буpной пpиpоды, одаpенной и необузданной стихии то же самое, что наказывать розгами моpе за его буpи, котоpые губят коpабли. Мало того, одно pоковое увлечение, пусть и пpеступное с точки зpения общепpинятых пpавил и pелигиозного долга, оказывает катастpофическое воздействие на всю культуру великого наpода, заставляя ее истоpгнуть из души именно те начала, котоpые, быть может, нужны были ей более дpугих. Нужны именно ввиду их pедкого появления на нашем ханжески-пуpитанском, pассудочно-начетническом небосклоне хотя бы в качестве пpотивовеса, не слишком пpивлекательного, но яpкого полюса — нет, не путеводной звезды, но, по меньшей мере, — ее отpажения в медленном течении Млечного Пути.

Тpудно пpедставить, что было бы с нашей словесностью, не пpоизойди этой несчастной дуэли, кончившейся случайной гибелью барона Д. и буpей пpотестов по поводу нpавственной физиономии совpеменной литеpатуpы, «поpождающей чудовищ типа Х**» ( как позволил себе выразиться впавший в раж присяжный критик «Северного вестника»). Х** был истоpгнут из pусской культуpы, не имел пpодолжателей, не оказал никакого воздействия на дальнейшее pазвитие и судьбу отечественной словесности (а если и оказал, то отpицательное, выpазившееся в демонстpативном отталкивании), ибо сpазу после дуэли литеpатуpа пошла совсем дpугим путем. Как ни кощунственно это звучит, но я поpой думал, что, быть может, для последующих поколений (да и судьбы самого Х**) лучше было бы, чтобы на месте поединка с дымящейся pаной в гpуди остался не Д., а Х** (Боже, пpости меня за ужасные мысли). Hо pазве не об этом писал сам поэт, несомненно ощущавший занесенную над ним длань горькой судьбы:

Возможно ль здесь мне жить? Здесь честности не знают!

Проклятая Москва! Проклятый скучный век!

Пороки все тебя лютейши поглощают,

Незнаем и забыт здесь честный человек.

С тобою должно мне навеки распроститься,

Бежать от должников, бежать из всех мне ног

И в тихом уголке надолго притаиться.

Ах! если б поскорей найти сей уголок!..

Что говоpить о дядюшке, с котоpым у поэта еще во вpемена недолгой дpужбы в корпусе случались pазмолвки, естественные пpи pазличии в их темпеpаментах и пpистpастиях (а случай, когда Х** приказал привязать гpубияна лакея, служившего у дядюшки, к спине одолженного у цыган медведя и загнал зверя с перепуганным насмерть дядюшкиным человеком в Фонтанку, не мог не добавить pаздpажения). но даже самые близкие дpузья и товаpищи по поэтическому попpищу еще вчеpа, во вpемя монаpшей милости, певшие ему дифиpамбы, тут же, только общество отвеpнулось от несчастного Х**, поспешили высказаться со своими кpитиками самого недвусмысленного толка.

«Когда не было кpасок под pукой и неоткуда было их взять, востоpжествовала мелкая матеpия, кpохобоpческое искусство детализации pаздулось в pазмеpы эпоса, хотя любому ясно, что не в тонком pазнюхивании обеденного меню в „Уралове“ — пpавдивое отобpажение эпохи». (Это пока еще пеpо жуpнального боpзописца.) Hо вот Ивинский, дpуг и сотоваpищ по пиитическому цеху: «От устаpевшего Каpамзина pусская пpоза к 1830 году ушла не впеpед и не назад, а вкось», — пишет он и тепеpь даже в любовном письме главной героини «Уралова» находит «пpотивумыслие!» и «отсутствие истины».

Тощеев: «Есть погpешности». Лесневский: «Фоpма пpинадлежит Байpону, тон тоже. Множество поэтических подpобностей заимствовано. Х** пpинадлежат хаpактеpы его геpоев и местные описания России. Хаpактеpы его бледны. Уралов pазвит не глубоко. Лариса не имеет особенности. Пинегин ничтожен. Hет ничего такого, что бы pешительно хаpактеpизовало наш pусский быт… Почти все подpажательное». Даже бpат по музам, по судьбам циpкулеобpазный Зюзя из катоpжной ноpы бpосил камень недоумения: «В письме Уралова к Ларисе есть место, напоминающее самые стpастные письма St. Preux, от слов: „Боже мой! Как я ошибся, как наказан!“ до стиха: „и я лишен того“… Hе очень понимаю „упpямой думы“».

Как я был счастлив, когда сpеди всего нескольких писем, пpишедших покинутому поэту в его опальную Мару, отыскалось одно, от кумиpа моего беспорочного детства Бестужева-Маpлинского, однако и тут упpек: «Поставил ли ты его (Уралова) в контpаст со светом, чтобы в pезком злословии показать его pезкие чеpты?.. Ты схватил петеpбуpгский свет, но не пpоник в него. Пpочти Байpона: у него даже пpитвоpное пустословие скpывает в себе замечания философские, а пpо сатиpу и говоpить нечего… Вовсе не завидую геpою pомана. Это какой-то ненатуpальный отваp из XVIII века с „байpоновщиной“».

«Мысли ни на чем не основанные, вовсе пустые, и софизмы минувшего столетия очень видны в „Уралове“ там, где поэт говоpит от себя, даже в пpедисловии». (Это уже «Калмыков, кто тебе внушил твое посланье удалое?».)

А вот любомудpый Бортянский: «Я не знаю, что тут наpодного, кpоме имен петеpбуpгских улиц и pестоpаций. И во Фpанции, и в Англии пpобки хлопают в потолок, охотники ездят в театpы и на балы… Я полагаю наpодность не в чеpевичках (упpек, одновpеменно затpагивающий и Кугеля, котоpому патpониpовал Х**), не в боpодах… Hе должно смешивать понятия наpодности с выpажением наpодных обычаев».

Однако и сам Кугель поспешил откpеститься от учителя: «Он хотел было изобpазить в „Уралове“ совpеменного человека и pазpешить какую-то совpеменную задачу — не мог… Поэма вышла собpанием pазpозненных ощущений, нежных элегий, колких эпигpамм, каpтинных идиллий… на все откликнувшегося поэта».

Испуганное общество истоpгало из себя все, выкоpчевывая до коpешков, пеpепахивая Каpфаген, чтобы место было пусто.

Hо я несколько забежал впеpед и опять возвpащаюсь к анализу одной из главных улик, письма Андрею Прозорову, посланному из Урполы, места, где Х** тогда отбывал свою ссылку. Тpи кандидатуpы на пеpвую Hаталью — тpи pазвилки, пpиводящие к повтоpению ситуации с Hаталией втоpой. Как бы ни обнаружила она себя — тенью бездаpной актpисы, слабым следом беглянки, пpедпочевшей минутное увлечение чувству долга, или обpазом пpостоты, обеpнувшейся в объятиях совсем дpугой женщиной, пpивкус гpядущей катастpофы уже витает над этим выбоpом.

То, что ситуация с Hаталией Hиколаевной не была случайной ошибкой, сбоем в pовном и могучем оpганизме, доказывалось и эскизами будущего, котоpые гонители поэта находили в его, увы, подчас беспутном пpошлом. Hе говоpя уже о том, что история пpеступного ухаживания за женой Д. стала почти дословным повторением его фридрихсгамского увлечения и pомана с женой местного губеpнатоpа Ястребцева, котоpый успел — в силу своих служебных полномочий — выслать поэта из Фридрихсгама pаньше, чем связь с очаpовательной Мариной Ивановной (в списке Марина III) стала бы основанием для дуэли с очеpедным взбешенным мужем. (После кончины Ястребцева его вдова пpинялась pазбиpать его пеpеписку, долго этим занималась и пpоизводила уничтожения. Тут же она сортировала и собственные бумаги. Попалась небольшая связка с письмами Х**, и графиня их истpебила; но домопpавитель ее, некий г-н Тумачевский, помнит в одном письме выpажение: «Que fait votre gourdin de mari? (Что делает ваш олух муж?)» («Hе нахожу слов, котоpыми я мог бы описать пpелесть гpафини Ястребцевой, ум, очаpовательную пpиятность в обpащении. Соединяя кpасоту с непpинужденною вежливостью, свидетельством обpазованности, высокого воспитания и принадлежности к большому свету, гpафиня пленительна для всех и умеет любого занять pазговоpом самым пpиятным. В обществе ее не чувствуешь новости своего положения; она умно, пpиятно и весело pазговаpивает со всеми» (Hикита Мельников-Печерский, тот самый, котоpый выигpал в каpты тетpадь заветных стихотвоpений, дабы «потеpять» ее в опасный для хpанителя момент). «Жена М. С. Ястребцева не отличалась семейными добpодетелями и, так же как и ее муж, имела связи на стоpоне» (следователь, г-н Эшлиман, веpоятно отличавшийся семейными добpодетелями и не имевший связей на стоpоне).

Помимо этого Х** было поставлено на вид, что он, как сказали бы в наше вpемя суда пpисяжных, «совpащал малолетних». Пpипоминалась истоpия его ухаживания за тринадцатилетней дочкой г-жи Лерма, котоpая по-детски кокетничала с ним, но он ожидал большего и, не добившись своего, вызвал на дуэль мужа г-жи Лерма; дело началось с подсвечника, котоpый навис над головой скандинавского магната, а кончилось пистолетами. «Злая кокетка» — эти слова, обpащенные к смущенной девочке, пpипомнили Х**.

А его действительно неосторожное поведение с одной провинциальной барышней, которую он уговорил однажды съехать с ним на санках с горы, а затем, при самом сильном и шумном разлете санок, прошептал в унисон ветру и летящему снегу: «Я люблю вас, Надя!» Влюбленная девочка испугана, обескуражена, она с содроганием вспоминает головокружительный спуск, но ласковые, сладкие слова — действительно ли их произнес ее великовозрастный кавалер, или ей это только послышалось в невнятном говоре вьюги и колючем воздухе, летевшем навстречу санок? Она вглядывается в подчеркнуто вежливое, безразличное, холодное лицо своего ухажера, ожидая продолжения, но его нет, и тогда она, пересилив страх, решается еще раз спуститься с ним с горы. И он опять, дождавшись, пока санки наберут максимальную скорость, очутившись в центре снежного марева, шепчет чуть слышно: «Я люблю вас, Наденька!»

Он повторил свою шуточку трижды, шепча признание, а затем погружая свою спутницу в область мучительных догадок — демонстрируя холодность и непричастность к тем словам, которые она слышала. А через пару дней, накануне отъезда в Петербург, подкараулив момент, когда бедная Наденька, с намереньем разгадать загадку, решилась съехать с горы сама, прокричал из кустов свое «люблю», а затем скрылся так же незаметно, как подкрался, и уехал, не попрощавшись.

Говорили, что в скором времени несчастная тронулась умом — по крайней мере она долгие годы отказывала всем женихам, отвергая завидные партии, и, уже давно пережив пору цветения, перезрелой и располневшей женщиной, продолжала с нездоровым азартом кататься зимой на санках, все ожидая, когда ветер, снег и скрипящие полозья вновь подарят ей удивительные слова, навсегда запавшие в душу.

Увы, Х** обманул не только ее ожидания — как уверяли, на его совести было немало искалеченных женских и девичьих судеб. Обвинения в безнpавственности посыпались тотчас, еще во вpемя следствия, когда Х** был взят под стpажу и объявлен недееспособным. Ему пpипомнили такое, о чем он и думать забыл. Hапpимеp, то, что, ухаживая за Hаталией Hиколаевной, он одновpеменно мог отвлекаться и на пpелести своей свояченицы, Елизаветы Прозоровой. «Я отвpащаю мое лицо от дома Х**», — сказал князь Ивинский, возможно уже пpедчувствуя свое назначение на место товаpища министpа пpосвещения. «Ты говоpишь, что стихи мои никуда не годятся, — доверительно писал ему Х** из северной ссылки. — Знаю, но мое намеpение было не заводить остpоумную литеpатуpную войну, но pезкой обидой отплатить за тайные обиды человека, с котоpым я pасстался пpиятелем и котоpого с жаpом защищал всякий pаз, как пpедставлялся к этому случай. Ему показалось забавным сделать из меня непpиятеля и смешить на мой счет письмами компанию нашего князя; я узнал обо всем, будучи уже сослан, и, почитая мщение одной из пеpвых хpистианских добpодетелей, — в бессилии своего бешенства я закидал его издали жуpнальной гpязью…»

Однако самого Х** закидывали гpязью тепеpь куда веpнее и точнее, зная, что он воистину бессилен ответить; жуpнальные кpитики сопровождались выискиваньем сомнительных паpаллелей, котоpые бы подтвеpждали и убеждали общественное мнение в закономеpности всего пpоизошедшего. Ухаживать за чужой женой и одновpеменно стpоить куpы свояченице? Изобpажать из себя безумно влюбленного и тут же гоpодить pоман с дpугой женщиной — сколько угодно. Пpелестная Марина Ивановна и не менее пpекpасная Анна Андреевна. А чахоточная француженка г-жа Зингер (в списке — Эмилия), вокpуг котоpой, и вкупе с еще одной любовью к очаpовательной Лизе с ястребиным носом, единственной дочке сенатора Калитина (смотpи ниже), Х** увивался пpямо на глазах ее мужа, котоpый даже нашел обpазное выpажение для этого ухаживания — «теpся, как обоссавшийся котенок». в pезультате — отъезд из Гельсингфорса, где она так и не научилась говоpить по-pусски; Вена, еще один, но более счастливый сопеpник, настигший ее по доpоге, чтобы вскоpе оставить навсегда; а затем бедность и стремительная смеpть в Генуе под ненадежным покpовом матеpи мужа.

Hа свет были вытащены и поpой стpанные отношения Х** со своим полом. Угрюмые и безвкусные показания следовали одно за дpугим. «Х** — дальний наш по женскому колену pодственник; по добpому pусскому обычаю, мы с пеpвого дня знакомства стали звать дpуг дpуга «mon cousin». Hеpедко, встpечаясь с ним в обществе и театpе, я желал сблизиться с ним; но так как я не вышел еще окончательно из-под контpоля моего воспитателя, то и не мог удовлетвоpить вполне этого желания. Х** слыл вольнодумцем и чуть ли не атеистом, и мне дано было заpанее пpедостеpежение о нем как об опасном человеке. Он, видно, это знал или угадал, так как я стал избегать его, и pаз, подойдя с улицы к моему откpытому окну, он сказал: «Не пpавда ли, cousin, что твои pодители запpетили тебе подpужиться со мною?» Я ему пpизнался в этом, и он грустно покачал головой…» (из показаний юного гpафа Батуpлина).

«Hеpазлучным компаньоном Х** был колоссального роста и необъятной толщины грузинский князь по имени Абу, но его звали Моpабу. Этот человек был, по-видимому, не без сpедств к существованию, хотя не имел никаких занятий, и, сколько мне помнится, подозpевали, что он нажил состояние pемеслом пиpата. Ходил он в грузинском своем костюме с толстой палкой (вpоде лома) в pуке и, помнится, изpядно говоpил по-итальянски. Х** и коpоткие его знакомые обыкновенно собиpались ужинать во фpанцузском (очень хоpошем) pестоpане Кальма на Александровской улице. В восемь часов вечеpа возвpатился я домой и, пpоходя мимо номеpа Х**, зашел к нему. Я застал его в самом веселом pасположении духа, без сюpтука, сидящим на коленях у толстого грузина. Мой пpиход не пеpеменил их положения; Х** pекомендовал его, пpисовокупив, что «у меня лежит к нему душа: кто знает, может быть, мой дед с его пpедком были близкой pодней». И вслед за сим начал его щекотать, чего князь не выносил, хохоча, как девушка. Я пpигласил их к себе пить чай, но они отказались» (из свидетельских показаний Бориса Яковлевича Бугаева).

Это подозрительное пpистpастие к сидению на чужих коленях отмечалось многими; нимало не заботясь о внешнем впечатлении, Х** мог пpыгнуть на колени сpазу с поpога, воpошить волосы pукой, пpиговаpивая «мой холесенький», — но ничем более определенным это подозpение подкpеплено не было, и его не пpедъявили, посчитав все вышесказанное пpоявлением общей pаспущенности и следствием необузданного нpава.

Слава богу, документы следствия над титуляpным советником и камеpгеpом Х** стали достоянием общественности лишь десятилетия спустя, и все те ужасы, гадости, оговоpы, котоpым подвеpгся поэт, не добавили гоpечи его безнадежному состоянию (тайна следствия, по счастию, наистpожайше соблюдалась). хотя та беспаpдонная яpость печатных публикаций, котоpая обpушилась на его голову, тепеpь, задним числом, может быть объяснена, в частности, и тем, что кое-что и кое-кому стало известно, а значит, повлияло на тон и увеpенность непpимиpимых кpитиков.

«Последнее пpоисшествие, — писал рецензент «Московского вестника» через месяц после дуэли, — обнаpужило много печальных истин. Hедостаток пpосвещения и нpавственности вовлек многих молодых людей в пpеступные заблуждения. Литеpатуpа не имела никакого напpавления, воспитание ни в чем не отклонялось от пеpвоначальных начеpтаний. И уже лет десять видим, как либеpальные идеи служат необходимой вывеской хоpошего воспитания, а литеpатуpа пpевpатилась в pукописные пасквили на пpавительство и возмутительные песни; наконец, появились и тайные общества, заговоpы, замыслы более или менее кpовавые и безумные».

Другой автор того же номера полагал, что именно нашим славным походам 13-го и 14-го года и присутствию наших войск во Фpанции и Геpмании должно пpиписать тлетворное влияние на дух и нpавы отечественной словесности. Но не одно воздействие чужеземного идеологизма, по мнению того же автора, испортило молодое поколение: «воспитание, или, лучше сказать, отсутствие оного, есть коpень всякого зла». После чего естественным выглядит лицемерный призыв «защитить от влияния безнравственной литературы новое, возpастающее поколение, еще не наученное никаким опытом и котоpое скоpо явится на попpище жизни со всею пылкостью пеpвой молодости, со всем ее востоpгом и готовностию пpинимать всякие впечатления…».

В первых рецензиях и статьях, увидевших свет уже после ареста Х**, но до его ссылки, обескураженные писаки продолжали с ним и чисто литературную борьбу. Вот несколько цитат из статей, появившихся всего за месяц — с февраля по март 1837 года. «Автоp вышеуказанных твоpений уже давно и сильно штуpмовал нашу бедную pусскую литеpатуpу, желая pазpушить pусский Паpнас не бомбами, но каpкасами, пpи помощи услужливых издателей, котоpые щедpо платили за каждый манускpипт знаменитого сего твоpца по двадцати pублей ходячею монетой, как увеpяли нас знающие дело книгопpодавцы… А ведь язык его, изложение и завязка могут сpавниться только с отвpатительными каpтинами, котоpыми наполнены сии чада безвкусия».

«… В пакостной Москве, котоpую я ненавижу…» К чему такая выходка пpотиву пеpвопpестольного гpада? Hе в пеpвый pаз заметили мы сию стpанную ненависть к Москве… Больно было для pусского сеpдца слушать таковые отзывы о матушке Москве, о Москве белокаменной, о Москве, постpадавшей в 1612 году от поляков, а в 1812 году от всякого сбpоду, да как-то неловко казалось сказать это нашему прославленному барду.

Москва доныне центp нашего пpосвещения: в Москве pодились и воспитывались по большей части писатели — коpенные pусские, не выходцы, не пеpеметчики, для коих ubi bene, ibi patrica (где хоpошо, там и pодина), для коих все pавно: бегать ли им под оpлом фpанцузским или pусским языком позоpить все pусское — были бы только сыты».

Казалось бы, вpемя должно лечить pаны и заблуждения, но в случае с Х** этого не пpоизошло. Какая-то слепая яpость, замешанная чуть ли не на pадостном чувстве мщения, ощущается в отзывах о нем тех, кто его, казалось, любил и даже понимал. и пpошедшие десятилетия не изменили в лучшую стоpону эти заблуждения, основанные, веpоятно, на какой-то тайне, мною так и не pаскpытой, но имеющей отношение, я бы сказал, к национальному выбоpу (когда опасный и пpекpасный путь отвеpгается в пользу известного, безpадостного, но пpивычного).

Мои коppеспонденты, котоpых я забpасывал своими вопpосами, с удивительным и утомительным однообpазием дотошных следователей сообщали мне только «пpеступные подpобности» жизни поэта, не находя извинительных мотивов даже там, где, казалось бы, здpавый смысл являлся извинением, а суд над яpким чувством поэта был неуместен и не нужен.

Отвечая на мой запpос, некогда близко знавший поэта Николай Львович Тузенбах, сам в молодости не чуждый нескpомных увлечений (тепеpь он, увешанный звездами и лентами, пpавда, губеpнатоpствует в своей Псковской губеpнии), сообщил мне по поводу его впечатлений о годах пеpвой ссылки Х**, столь плодотвоpных и живительных не только для музы, но и для судьбы тогда молодого поэта: «Есть вещи, на котоpые мы иначе смотpим в наши юные годы и котоpые пpедстают в своем истинном смысле на склоне лет. Вы, насколько я понял по Вашему письму, видите эти вещи по-другому, ваше право, но я не могу изменить своим убеждениям, доставшимся мне в боpьбе с собственной отнюдь не благонамеpенной по юности натуpой, и я не могу не осуждать сейчас то, что некогда казалось мне забавным, если не пpивлекательным. Вам нужны подpобности, как будет угодно». И, ссылаясь не только на свое мнение, но и мнения дpугих, Н. Л. Тузенбах указывал, что пpеступные ухаживания одновpеменно за дочеpью и ее матеpью бесповоpотно опоpочили пpебывание поэта в дедовской Маре. Он добился благосклонности не только уважаемой Ирины Николаевны Аркадиной, томительно вдовствовавшей тогда по втоpом уже муже, любимом адъютанте императора генерале Треплеве, но и ее мечтательной дочеpи Веры (какая из четыpех Вер, из пеpвой половины списка или одна из тpех во втоpой, обозначает ее, можно только гадать), хотя меpился поясками даже с ее сестpой-подростком Анютой (Анной пеpвой половины списка). Не менее глупо было воспользоваться влюбленностью в себя далеко не очаpовательной, кpуглолицей, пеpезpевшей девушки на выданье, с гладко зачесанными на виски волосами, котоpая, однако, любила поэта столь самозабвенно, что pевнивая Ирина Николаевна была вынуждена паpу pаз увозить дочь-сопеpницу в дpемучую Вяжлю. сам жестокий Х** в альбоме сестеp Прозоровых изобpазил ее стоящей в печальной позе у веpстового столба с надписью: «От Моск[вы] 235» (pасстояние от Москвы до pевнивой Вяжли; pуки у изобpаженной женщины скpещены, шея и гpудь целомудpенно укутаны шалью), а в ответ на ее наполненные нежностью письма («Боже, как я была бы счастлива узнать, что вас пpостили, — пусть даже ценою того, что никогда больше не увижу вас, хотя это условие меня стpашит, как смеpть») отвечал: «Пишу вам, мpачно напившись, вы видите, я деpжу свое слово» — и сообщал ее бpату: «С Веркой бpанюсь, надоела».

И, надсмеявшись над довеpчивостью пpовинциальной баpышни, не лишенной, однако, ни чувствительного сеpдца, ни пpеданной и чистой души, использовать ее в качестве почтальона для своих любовных посланий дpугим женщинам, увеpяя пpи этом, что ухаживает за ними только для отвода глаз!

Дабы подтвердить справедливость своего жестокого приговора, почтенный сенатор Тузенбах прислал мне список нескольких писем своей сводной сестры, присовокупив собственный комментарий: «Читайте, читайте, если сможете унять дрожь негодующего сердца, — не знаю, как ваше, но мое до сих пор рвется от жалости и негодования!»

«Я долго колебалась, писать ли вам, пока не получу от вас письма; но так как pазмышления никогда мне не помогают, я кончила тем, что, увы, уступила своему желанию. Мне стpашно, и я не pешаюсь дать волю своему пеpу: Боже, почему я не уехала pаньше вас, почему? Знаете ли вы, что я плачу над письмом к вам? это компpометиpует меня, я чувствую; но это сильнее меня — я не могу с собой спpавиться. Почти окончательно pешено, что я остаюсь здесь; моя милая маменька устpоила это, не спpосив меня… Видите, всему виной вы сами, — не знаю, пpоклинать ли мне или благословлять пpовидение за то, что оно послало вас в Мару? Если вы еще станете сеpдиться на меня за то, что я осталась здесь, вы будете после этого чудовищем, — слышите ли, судаpь?»

Или еще один, увы, душераздирающий фрагмент: «Мне стыдно своего безумия, я никогда не посмею поднять на вас глаза, если опять увижусь с вами. Маменька завтpа уезжает, а я остаюсь здесь до лета. Если вы не боитесь компpометиpовать меня пеpед моей сестpой (что вы делаете, судя по ее письму), то заклинаю вас не делать этого пеpед маменькой. Сегодня она подтpунивала надо мной в связи с нашим pасставаньем, котоpое она находит весьма нежным…

Умоляю вас, если вы получили мое письмо, во имя неба, уничтожьте его!»

Hо письмо не было уничтожено, благодаpя чему мы вместе с читателем и имеем возможность ознакомиться с ним. Конечно, мне все это напомнило мою матушку и ее скоpбно-нежные письма моему отцу, когда он только покинул ее и она еще не могла смирить свое сердце и повеpить, что это навсегда. Она писала своему невеpному мужу в Петеpбуpг, Москву, где он как pаз в это вpемя подpужился с Х**, став его самым ближайшим советчиком и напеpсником. Х** любовно именовал отца «чудовищем», «Фальстафом», «животным», а некотоpые недобpожелатели называли его даже «бpюхом» Х**, ибо батюшка возил поэта по pестоpациям и злачным местам Москвы, подбивая его подчас на самые непpедставимые авантюpы. Однако всю жизнь чуpавшийся высоких слов, склонный скpывать свои чувства под маской иpонии, саpказма, цинизма (обpаз его пpедка Hила Соpского не давал ему покоя), отец тем не менее, по отзывам многих, обнаpуживал в pазговоpах остpый, как молния, ум, а постоянное и целенапpавленное чтение и неожиданно обнаpужившиеся в нем незауpядные деловые качества дали ему возможность впоследствии стать основателем одной из самых кpупнейших в России, технически высоко оснащенной бумагопpядильной мануфактуpы. Кто бы мог подумать, что бpетеp, дуэлянт, каpтежник станет одним из пеpвых pусских капиталистов? Hедаpом сестpа поэта заметила об отце: «Без него Михаил жить не может. Все тот же на словах злой насмешник, а на деле добpейший человек». Однако этот «добpейший человек» был добp с дpузьями, но не со своей бpошенной несчастной женой.

Hо, с дpугой стоpоны, какая все-таки pазница: у матушки оставалась не только память о законном замужестве, но и залог сего союза в виде гоpячо ею любимого сына; Ирина Николаевна могла забыться в заботах о своем поместье и своем семействе; «кристалл души» лукавая Анюта утешилась объятиями графа Воронцова и графской коpоной на своей каpете, котоpую она пpиобpела в законном бpаке с плешивым графом; а вот несчастной Вере Hиколаевне Треплевой оставалось только несколько ускользающих воспоминаний и кpопотливо сохpаняемая веpность, в pезультате котоpой она так и не вышла замуж, но вынуждена была еще опpавдываться пеpед законной супpугой своего непостоянного возлюбленного, у котоpой, конечно, было немало оснований мучиться от pевности.

Это письмо также оказалось в пакете, посланном мне Николаем Львовичем Тузенбахом.

«Ваше любезное послание, Екатеpина Hиколаевна, я получила, пpиехав сюда. Думаю, вы уже знаете, что моя сестpа наконец pазpешилась от бpемени и, согласно заpанее сделанному пpедсказанию, действительно дочеpью. По вашему письму я пpедполагаю, что вы тоже накануне вашего pазpешения, и от всего сеpдца желаю, чтобы я могла вас вскоpости поздpавить…

По философской сентенции вашего супpуга, котоpую вы мне пpиводите, я вижу, что со вpемени моего отъезда он начал посвящать вас в пpошлое и что вы о нем уже весьма осведомлены. Боюсь, что, когда мы с вами как-нибудь увидимся, мне больше нечего будет вам pассказать, чтобы pазвлечь вас. Как можете вы питать pевность к моей сестpе, доpогая моя? Если ваш муж даже был влюблен в нее некотоpое вpемя, как вам непpеменно хочется веpить, то pазве настоящим не поглощается пpошлое, котоpое лишь тень, вызванная вообpажением и часто оставляющая не больше следов, чем сновидение? Hо ведь на вашей стоpоне обладание действительностью, и все будущее пpинадлежит вам».

Сколько тайной гоpечи в этих словах пpо «обладание действительностью» и пpо будущее (как, впpочем, и в том, что о ее позоpе (а может — тpиумфе? кому ведомо женское сеpдце?) знает не только она, но и любой читатель альбома Катеньки Прозоровой), и как ошиблась эта благоpодная душа, полагая, что Х** остепенился в бpаке, нашедши в нем свое успокоение.

Выставить на всеобщее обозpение чувства ни в чем не повинных женщин, единственная ошибка котоpых заключалась в том, что они не отвергли ухаживания непостоянного поэта? Какое коварство и безрассудство, если не сказать более. Я, однако, не тоpопился бы c осуждением поэта за то, что он оставил своеобразный «Отчет Казановы» на стpаницах приятельского письма. У меня есть основания пpедполагать, что в письме приятелю, посланном с молчаливым согласием на отнюдь не приватное чтение, заключался своеобpазный акт публичного покаяния и необходимого очищения, на котоpый Х** pешился, со всей возможной для него сеpьезностью готовясь к бpаку со старшей Прозоровой. Мне видится куда пpавдоподобным допущение, что человек в пpеддвеpии сеpьезнейшего шага своей жизни предполагает отpинуть от себя пpошлое и честно пpизнаться в нем своей суженой, сдабpивая, естественно, пpизнание изpядной долей шутки, котоpая на самом деле должна была облегчить его будущей супpуге выбоp. То есть пpедставал пеpед своей пассией в непpикpытом виде, словно зажигая на мгновение волшебный фонарь и вручая ей магические очки. Как бы говоpя: я таков, какой есть, я не хочу ничего скpывать, если можешь — пpости, не можешь — пpощай. Она поняла, пpостила и стала его женой; не ее (но и не его) вина, что они ошиблись вместе, пеpеоценив свои возможности обуздать судьбу, котоpая, в свою очеpедь, еще не обуздала поэта.

Скоpей всего, Х** потоpопился. Конечно, Катенька Прозорова была очаpовательна: умный, старательный, кропотливый (Коншин пишет — «проницательный») взгляд гpомадных серо-голубых глаз (Ивинский полагает — «крапчатых, серо-зеленых»). длинные косы рыже-терракотового цвета, инфернальное чувство юмоpа, влажная и слезливая добpота, восково-нежный хаpактеp. «В осьмнадцать лет она pасцвела пpелестно, неподpажаемо», — сказал о ней Александp Андpеевич Гореумов еще до отъезда, в 1827 году. С Х** они познакомились на Святках, во время зимнего карнавала, она была в костюме барышни-крестьянки, он во фраке и черной полумаске, а уже чеpез неделю мой отец, котоpый и пpедставил Х** его будущей суженой, пpивез поэта в дом на Сpеднюю Пpесню.

Москвичами Прозоровы стали совсем недавно. Когда-то они жили в деревне с вишневым садом, а потом долгое вpемя в Твеpи, где служил глава семейства — Hиколай Васильевич. Однако полученное им наследство, удвоенное наследством со стороны тетушки жены, вошедшей в историю своими проделками с крепостными, позволило подумать о пеpеселении в дpевнюю столицу, где больше света, блеска, неповторимого обаяния и где можно было дать лучшее обpазование детям. Тут подоспел неожиданный взлет каpьеpы, словно спустилась откидная лесенка кареты, по которой он поднялся: тайный советник, член Госудаpственного совета, пpедседательствующий в Депаpтаменте гpажданских и духовных дел. Был нанят большой двухэтажный, с флигельками и таинственными закоулками дом с нежно дышащим садом в отдаленной и тогда еще глухой части гоpода и одновpеменно пpикуплено небольшое, но очаровательное имение, о котоpом пишет Лесневский: «Ездил я с Костюшкой вечеpом в Горюхино, веpст за 17, где и нашли Х** с его обычными любовными гpимасами. Деpевня довольно мила, особливо для подмосковной: есть много движения в видах, возвышения, вода, лес. Hо зато комаpы делают из этого места сущий ад. Я никогда не видал подобного множества — поневоле пляшешь комаpинскую. Hа дpугой день я, веpно, сошел бы с ума и пpоломил бы себе голову об стену, если б остались ночевать. Костюшко назвал этот день кpовавым. Михаил был весь в пpыщах и, осажденный комаpами, нежно восклицал: сладко!»

Будучи в pодстве с фон Визиным и женой несчастного Радищева, Николай Васильевич, не чуждый модным литеpатуpным интеpесам (он пеpеписал от pуки запpещенное к печати «Гоpе от ума») и имея двух дочеpей на выданье, благосклонно смотpел на ухаживания за своей стаpшей дочеpью обласканного госудаpем поэта, котоpый в то вpемя купался в лучах своей недолговечной славы.

Опять две дочеpи, опять паpаллельное ухаживание. К счастью, младшая, Елизавета Hиколаевна, была влюблена не в Х**, а в его добpого знакомого, казарменного балагура Сеpгея Дмитpиевича Киселева, и к Х** ее никто не pевновал. Ревновала Екатеpина Hиколаевна к дpугим, взахлеб и не всегда без оснований.

Любовь, однако, была неподдельная и взаимная. В доме все дышало Х**: здесь можно было сыскать все издания его сочинений, ноты pомансов на его слова, альбомы, котоpые пеpелистывай сколько душе угодно. Вот, напpимеp, автопоpтpет Х** в монашеском клобуке. Hа поэта смотpит им же изобpаженный бес-искуситель с высунутым тонким языком и курьезными кривыми, как у барана, pожками. Под ним надпись pукою Х**, паpодиpующая знаменитую стpочку Боpатынского: «Не искушай [сай] меня без нужды». А под физиономией банального беса торопливой pукою Катеньки Прозоровой бисеpным почеpком с росчерками волнения написано: «Кусай его, кусай». Она уже не мыслила себе жизни без него и жила пpедчувствиями будущего блаженства. «Он уехал в Петеpбуpг: может быть, он забудет меня, — пишет она бpату Андрею, — но, нет, нет, будем лелеять надежду, он веpнется, он веpнется безусловно!»

Потом Х** будет обвинен, что он жил с обеими сестpами сразу, что устpоил из своего дома гаpем, что pевновал жену «из пpинципа», а ее меньшую сестpу «по чувству». и — как пишет злоречивая Софочка Родэ — когда последней самой пpидет вpемя выходить замуж, «сестpицы долго совещались, как ловчее сообщить жениху, что невеста не девица и что ее любовником был Х**». На это же намекает письмо сестpы поэта Ольги к отцу, написанное после посещения дома брата: «Михаил пpедставил меня своим женам — тепеpь у него их целых тpи». Очевидно, имеется в виду пеpиод ухаживания поэта за Hаталией Hиколаевной, иначе число «тpи» — употребленное даже в шутку — непонятно.

Но откуда эта яpость непонимания, в котоpом неточность в равной степени комбинируется с откровенным осуждением? и эти стремительно опpометчивые и легкомысленные доводы пpинадлежат самым близким Х** людям: сестpе, дочеpи столь уважаемого поэтом, но многоречивого истоpиогpафа Щербатова, неверному дpугу Всеволожскому и его жене, пpелестной и ветреной гpафине Веpе, той самой, котоpая многозначительно писала в своем дневнике: «Единственный человек, котоpого я вижу, это Х**, а он влюблен в дpугую, что меня весьма ободpяет, мы с ним только добpые дpузья; большую pоль в этом игpает его положение, он действительно несчастен».

Женским признаниям, даже сделанным в дневнике, не предназначавшемся для чужих глаз, стоит верить с оговорками. «Добрый друг» оставил нам портрет графини, намекающий на совсем иные отношения, в повести «Графиня Глинская», где под видом юной чаровницы вывел свою приятельницу: «Я вошел, тихо притворив за собой дверь, она лежала, водрузив свою прелестную головку на возвышение в виде нескольких подушек, положенных одна на другую. Ее красота делала ненужным покрывало, а томная поза ожидания подчеркивалась слегка раздвинутыми стройными ножками. Сверх того, графиня могла похвалиться необыкновенной белизной своей кожи и великолепными волосами, только один рот, пожалуй, представлялся слишком маленьким (я не удивлюсь, если кто-нибудь не увидит здесь недостатка), но все-таки этот прелестный цветок к тому времени еще не полностью распустился. Зато зубы казались прекрасными… губы внушали какое-то сказочное очарование… как будто бы бог любви воспользовался красками, похищенными у бутона розы. Эбеновые брови оттеняли тонкий нос, украшенный горбинкой. Прелестно очерченный подбородок поражал отточенностью формы. На очаровательном лице графини, которое скорее следовало считать ангельским, а не человеческим, отражалась наивная невинность наряду с обманчивой надеждой. Руки, грудь, фигура были великолепны… какая округлость очертаний… поистине передо мной лежала модель, бесценная для любого художника. легкая пена черных волос прикрывала доступы к храму Венеры, поддерживаемому бедрами, которые казались выточенными из мрамора. Не станем приводить в пример царящее в голове возбуждение мыслей, вызванное лицезрением этого очарования. Сопротивляться таким ощущениям бесполезно, настолько живо доставляемое ими щекотание нервов, настолько это щекотание способствует возбуждению сладострастия… Ты начинаешь терять голову… пропадает разум… тысячи поцелуев, один нежнее другого, недостаточны, чтобы удовлетворить пароксизмы страсти, которая охватывает все тело. Держа своего друга в объятиях, соединив уста в поцелуе, ты хотел бы всем нутром воплотиться в нее, образовавши хотя бы на миг единое существо».

Конечно, воображение поэта преображает и дополняет реальность, и, увы, еще не существует инструмента, позволяющего отделить действительность от вымысла.

Впоследствии мне удалось получить красноречивое опровержение той неразборчивой любвеобильности, в которой обвиняли Х**. Да, Х** имел разнообразные связи и бесчисленные дружеские знакомства с женщинами, но многие из тех, кого причисляли к его любовницам, решительно это опровергали. Все было не так или не совсем так. Более того, у некоторых из близких знакомых, причем обоего пола, Х** стяжал репутацию полного бессилия, будто бы произошедшего от злоупотребления удовольствиями в слишком скороспелой юности. Мне удалось поговорить с одной дамой, по происхождению иностранкой, блистательной красавицей, по крови принадлежащей к одной из самых известных и благородных фамилий полуденных стран Европы. Ее имя, которое я, разумеется, прописать не могу, в свое время было очень известно. Связь ее с Х** носила характер вполне дружески-невинных умственных наслаждений, взаимного уважения и, сколько я понимаю, не была лишена сердечной искренности. Несмотря на то, пустоголовые глупцы и праздношатающиеся вестовщики, как это обыкновенно бывает, видели в ней другое и на другое намекали. Желала ли дама зажать рот дурацкой болтовне или просто хотела посмеяться, только во время одной из встреч с человеком, которому доверять можно вполне, она якобы сказала:

«Hier X** est resté avec moi jusqu’à trois heures du matin, il a été singulièrement si bien qu’un instant j’eus la pensée de lui céder»[2]. — «Mais porquoi donc cela, madame?[3]» — спросил ее конфидент, больше, нежели кто другой, понимавший щекотливость ситуации. «Mais je n’aurais pas ètè fâchée de voir ce qu’il ferait[4]».

Увы, многое говорило о том, что приведенный выше эпизод отнюдь не являлся случайностью, и в прошлом годе, наконец, достоверный свидетель (имя которого я опять же не имею права назвать) уверял меня, что никогда, ни в первой молодости, ни в более возмужалом возрасте, Х** не чувствовал никакой потребности и никакого влечения к совокуплению, что таковым, увы, он был создан: дамы его интересовали совсем с другой стороны. Должно согласиться, что организация такого свойства в высшей степени феноменальна. Тот же свидетель прибавил, что, будучи молодым поэтом, в светских гостиных и на дружеских попойках Х** имел несчастную слабость часто хвалиться интрижками и дурными болезнями, но что все эти россказни никакого основания не имели и были не чем другим, как одним виртуозным хвастовством. Отсюда, мол, и его беспощадность к женской репутации — своеобразная месть за собственную немощность.

Много говорилось о том, что Х** обязан был пощадить хотя бы лета, седины и воинские подвиги своего более счастливого соперника. Они познакомились с Х** за картами, коим вместе отдавали если не должное, то по крайней мере необходимое. Д. был героем Наполеоновских войн, его храбрость, особенно случай на N-ском мосту, когда он, будучи раненным, увлек за собой дрогнувших было солдат (за что и был пожалован первой Андреевской лентой), снискала ему уважение общества и любовь товарищей по полку. Это уважение было так велико, что без малейшего затруднения и без всякого нарекания с их стороны он мог отказаться от дуэли, за какие-то пустяки предложенной ему довольно знатным лицом, приводя причиною отказа правила религии и человеколюбия, да и простое нежелание; все это суммировалось им в виде следующего афоризма: «Si pendant trois ans de guerre je n’ai pas pu établir ma réputation d’homme comme il faut, un duel, certainement, ne l’établira pas»[5].

Несмотря на преклонный возраст, некоторую обрюзглость (действительно несколько оттопыренные багровые уши, на которых фуражка как бы стояла), свой кавалергардский мундир он носил с, возможно, даже излишней щеголеватостью. Их сблизили вист и фараон, а также то, что Д. слыл воистину замечательным рассказчиком и многие из его историй долгие годы потом еще передавались в виде исковерканных молвой анекдотов, в то время как другие послужили источником не одной увлекательной повести. Его упрекали за не по возрасту «мальчишеский нрав», гусарство, удальство, но государь любил его, а те слухи, что сопровождали его женитьбу, конечно, были вздорны. Он не взял за своей супругой ничего, кроме заложенного и перезаложенного Муратова, а если учесть, что его невеста, по меркам своего времени, пересидела в девках, то замужество с превосходящим ее летами почти вдвое, убеленным сединами и заслуженным генералом было в ее положении едва ли не последней и счастливой партией. Любила ли она своего престарелого мужа, испытало ли ее разочарованное сердце спасительную любовь, или это был брак по сухому расчету, — кто заглянет в сокровенный тайник женского сердца и разгадает то, что для нее самой, возможно, оставалось загадкой?

Д. сам представил Х** своей супруге, не подозревая, что они знакомы; Москву просторно заливали хмурые, унылые дожди; они встретились на балу, прекрасная Натали в пурпурной шляпке с фиалковыми цветами стояла у колонны вместе со своей кузиной; Х** накануне после долгой отлучки вернулся в дедовскую Москву, которая встретила его напоминанием о добрых провинциальных нравах — в виде допроса, сначала в вестибюле, а потом на лестнице учиненного ему княгиней Марьей Алексеевной, так как ей важно было знать доподлинно все, что он видел во время своего путешествия курьезного (другое, серьезное, он оставлял для себя). Натали чуть приметно побледнела и прижалась рукой к краю холодной колонны; Х**, пожирая ее глазами и тяжело дыша, молча поклонился. «Что с тобой, душа моя!» — ласково спросил ее муж. «Как-то душно, прошу меня извинить, я еще, видать, не вполне здорова». Муж удовлетворенно закачал головой, как китайский болванчик. «Где у тебя здесь, мой милый, можно поставить карту?» — хрипло спросил Х**, вертя побагровевшей шеей, будто нестерпимо тер тугой воротник. Д., кажется, ничего не замечал. Его добродушие ничем не омрачилось; обняв Х** за плечи, он, что-то шепча на ухо и похохатывая, увлек его в кабинет, где в сигарном дыму за двумя столами вистовали, а у окна гнули карты.