© Русский журнал, 2006

Оригинал текста

Книга Михаила Берга «Письмо президенту» вышла уже давно. Тираж ее составил 1000 экземпляров, что при грамотной информационной поддержке не то чтобы совсем мало. К примеру, прошлой весной была переиздана избранная критика Берга во главе с известным эссе «Веревочная лестница» (1980), и тираж ее был немногим больше. Дело известное, интеллектуал издается малыми тиражами. Однако «Письмо президенту» и по форме, и по сути заслуживало более внушительного обнародования. Ничуть не бывало. От писателя, выступившего, по меркам либерального сообщества, с вполне правомочным заявлением, издатели бросились врассыпную. Другие времена. Те, кто покруче, теперь два портрета гаранта вешают — в приемной и у себя над столом, прочие либо одним ограничиваются, либо несут его в сердце, раз прячут глаза и мнутся. Митьковский «Красный матрос» в итоге согласился пригреть гидру не потому, что кто-то там чего-то не просек в подпитии. Вредительство налицо. Не зря на первой странице напечатано: «Новый самиздат. Для книг, которые невозможно издать в современной России». Кто-то скажет: уловка, книжка-то — вот она! Кто-то — поймет, что это сигнал. Не предсказание, а диагностика процесса в запущенной стадии. Странно, что «Наши» с «Идущими вместе» пока не добрались до новоявленных диссидентов. Впрочем, они еще не разобрались с другими калоедами, отравляющими воздух великой страны.
Что такого натворил писатель Берг? Да ничего особенного, заключает Лев Семенович Рубинштейн в единственной рецензии на книгу (крайне осторожный и явно меньше ориентирующийся в теме Дмитрий Травин из маргинальной петербургской газеты «Дело» почти не в счет). Берг на равных обратился к президенту. Честно, принципиально и точно сформулировал свои претензии к существующему порядку. Очень важно, что это не те мещанские «претензии» в стиле «имею право», на которые принято отвечать: «Сколько надо?» Уровень рефлексии и дистанция отстранения особенно чувствуются на фоне предпринятого автором сопоставления своей биографии с биографией адресата. Год и место рождения у них одинаковые, одни стартовые условия жизни, одни увлечения юности, поэтому письмо написано на «ты». Это не то сакральное «Ты», с которым в XVIII веке было принято обращаться к Богу и его наместнику, а бытовое, светское «ты». В этом его опасность. Могут заподозрить, уличить, заклеймить. Но выбрано оно даже не потому, что автор предчувствовал улюлюканье и обвинения в амикошонстве. Много чести. Просто ему, как заметил тот же Рубинштейн, не нужно нравиться начальству. Что уж говорить о тех, кто только и живет его, начальства, возможными реакциями.
Как вышло так, что один в 9-м классе пошел в Большой дом на Литейном, 4 и спросил, какой нужен диплом для работы в органах, а другой не имел в том же возрасте никаких политических убеждений? Как вышло так, что один выбрал пыльную комсомольскую линию, а другой слушал Deep Purple и Led Zeppelin, писал тексты и коченел от одного вида Большого дома, не имея на то выстраданных оснований. Да никак. Не потому ведь, что один невыразительный самбист с бледными глазами, а другой — холеричный дзюдоист с характерно вьющимися волосами. Хотя многие и тогда, и сейчас увлеченно объясняют, кто на самом деле виноват в бедах России. Но это отдельная тема. Берг не ищет ответов на риторические вопросы, он использует их как мотивировку для изложения своей истории позднего ленинградского андеграунда и своих историософских наблюдений — уважение к адресату заставляет его самого собраться и высказываться как можно боле ясно и просто. Инфантильность, с которой связаны как патриотизм и коллективизм, так и боязнь свободы и ответственности, презрение к личности. Социальная невменяемость от патологически не здоровающихся соседей и милиционера, использующего для коммуникации третье лицо множественного числа («Нарушаем, мужчина!»), до президента, прячущегося от своего народа после все более жестоких терактов, или министра обороны, который, как мы теперь знаем, не видит ничего экстраординарного в ампутации ног и половых органов будущим офицерам вооруженных сил. Ребенок — он ведь набедокурит, испугается и давай выкручиваться — как угодно, любыми средствами. Хитрая жестокая машинка выживания, которую осторожно воспитывают взрослые. А если взрослых нет? А те, что есть, все, как на подбор, интеллигенты, буржуи и жиды? Таких послушаешь, пожалуй.
За примером далеко ходить не надо. Берг выложил книжку на своей страничке. Народ читает и высказывается на форумах. «Много слов и бездна рекомендаций типа Вован — бяка-закаляка». «Вся подобная шняга написана будто под копирку». «И вообще, создалось такое впечатление, что товарищ просто хочет показать, как он близко знает президента, и внутренне этим горд». Автору инкриминируется также желание лишить народ права выбирать своего президента, монархические и тоталитарные настроения. Это превосходно. Можно отмахнуться от всяких глупостей, что публичные интеллектуалы обычно и делают. Но Бергу, скорее всего, небезразлична реакция «широкого читателя». Небезразлична в той же степени, в какой остается безразличным к открытому письму его эксплицитный адресат. Хотя бы потому, что имплицитным адресатом является рядовой российский гражданин. Президент — тоже мотивировка, которую многие принимают за сущность. Кроме честно накипевшего раздражения, у этой книги есть одна причина. Надежда на то, что, если долго стучать в дверь, она все же когда-нибудь откроется. Без полумер, обходных маневров и «особого пути». Без поправок на детскую аудиторию.
Берг не слишком уверен в том, что нынешний популистский авторитаризм будет сколько-нибудь способствовать росту личной ответственности. Ближе к концу письмо постепенно превращается в обвинительный акт одному-единственному человеку, что играет на руку критикам. Добровольный уход президента — жест, но не выход, и Берг это знает. Что будет дальше, ему ясно не больше, чем всем остальным, и только раздражает пошлость самого вопроса. Его письмо — в первую очередь письмо писателя, для которого дело есть слово. Поколение, менее зависящее от книжной культуры, местами вообще не поймет, о чем это он. В особенности те его представители, кто знает, что делать.

HElSINGIN SANOMAT

Вы слышали о недавних погромах в Кондопоге в Карелии? Это было, возможно, наиболее экстремальное столкновение между русскими и чеченцами и азербайджанцами на территории России. Что Вы думаете по этому поводу?

Это результат той националистической политики федеральных властей, которые сегодня играют на ущемленной гордости русских, раздувают ксенофобию и готовят страну к еще большей изоляции от Запада. Казалось бы, от бытового национализма, когда громят рынки, ларьки, рестораны и нападают на иностранцев (характерно, что чемпион по числу нападений на иностранных студентов – самый западный город России, ее, так называемая, культурная столица, Петербург) – одни издержки, как бы отрицательные последствия националистической политики. Но власть отчетливо понимает, что все равно остается в плюсе – национализм укрепляет ее позиции, без волны национализма господин Путин никогда не оказался у власти и не удержался бы столь долго на самом верху.

Вы на это отвечаете в своей книге, но я все равно хотел бы спросить еще раз – что стало самой главной причиной, которая направила Вас и Путина в принципиально разные стороны жизни? Или одной такой причины нет?

Если бы было необходимо назвать именно одну причину и только – я бы сказал: уровень и качество образования и культуры. Именно поэтому я уже в детстве знал о советской системе и ее преступлениях больше, чем известные советские писатели и политики, у которых глаза, как известно, открылись только после перестройки. Эта была очень удобная позиция для советской интеллигенции – знать только то, что не мешает приспосабливаться и любить советскую власть. Более того, обеспечивать этой власти интеллектуальную и моральную защиту.

Но еще не менее важным обстоятельством стала моя натура, что сыграло, я думаю, не меньшую роль, нежели уровень культурной осведомленности в моем ближайшем окружении. Я по своему характеру – бескомпромиссный, резкий, любящий борьбу, никогда не пропускающий ни одного вызова. Так получилось. Да, я думаю, характер сыграл определенную роль.

Вы чувствуете ностальгию по России? Или найденная вами жизнь в Бруклине вполне удовлетворяет вас и желания вернуться нет? Как Вам понравился Бруклин?

Нет, я не тоскую по России, хотя мне совершенно не нравится Бруклин, в котором я живу. Бруклин (в отличие от грандиозного и роскошного Манхэттена) – это огромный лагерь для перемещенных лиц. Почти у всех построек здесь временный вид, их, кажется, как российские хрущебы, построили, чтобы как-то разместить людей, а потом забыли. Есть такая русская поговорка – нет ничего более постоянного, чем временное.

Но жизнь шире места обитания. Нью-йоркская жизнь почти сразу покорила меня очень высоким уровнем толерантности, терпимости по отношению к другим, совершенно незнакомым, как бы они не выглядели. А выглядят здесь многие так живописно, что я думаю, половину жителей Нью-Йорка, не дай им Бог оказаться ночью где-нибудь в Купчино или на Гражданке, не прожила бы и получаса, растерзанная ксенофобской и скинхедской ненавистью. А здесь ты находишься в бурлящей толпе и чувствуешь себя так, будто ты один – это удивительное чувство. Я не хочу сказать, что в этом чувстве нет горечи, но это то, что в России нельзя испытать нигде и никогда.

Когда читаешь Вашу книгу, иногда кажется, что Вы ожесточились. После всего, что было, после советской эпохи, после того, как и России, наконец-то появилась своя «демократия», Вы покинули ее? Нет ли здесь горечи?

Я готов согласиться с термином «ожесточение», хотя более точно было бы сказать – разочарование. Я бы даже сказал – окончательное разочарование. В чем? Я разочаровался в том, как Россия использовала уникальный шанс свободы. Я разочарован тем, что она сегодня отказалась от свободы, и я понимаю, что это надолго. Русская история вообще характерна периодами жажды перемен, увы, очень короткими, и периодами отказа от любых реформ, длительными и мрачными. Период жажды реформ всегда виден – в этот момент Россия как бы появляется на европейском горизонте, жадно интересуется социальными и культурными новациями Запада, старается перенять их. А затем опять на долгие десятилетия пропадает из вида, замыкаясь в себе, и культивирует ненависть к Западу внутри себя.

Я почти все жизнь прожил в ситуации, когда в жизни не было никакого горизонта, я не хочу возврата такой жизни. Я не боюсь возвращения в России и, конечно, вернусь, хотя прекрасно представляю, что для путинского режима, не терпящего критики, я — отъявленный враг. Ведь я понимаю, что этот режим пытается скрыть. Конечно, в сегодняшней России авторитарный режим, а о демократии можно говорить только с использованием разных эпитетов – например, азиатская. Хотя куда точнее этот режим было бы назвать азиатской монархией с некоторыми признаками азиатской же или даже африканской демократии. В какой европейской демократической стране возможны постоянные разговоры о поиске приемника Путину и отчетливое понимание, что этот приемник, им, а не народом избранный, рано или поздно появиться? Если преемник, то причем здесь демократические механизмы избрания и делегирования полномочий, характерные именно для демократии?

Увы, общество не смогло или не захотело защищать хотя бы те робкие проявления свободы, которые появились в нем в первые годы ельцинского правления. Хотя чем дальше, тем отчетливее я вижу, что по большому счету российская перестройка была задумана для того, чтобы сделать более полной и так огромную власть партийной номенклатуры. Ведь советские начальники – партийные функционеры, красные директора и так далее – имели огромную власть, в том числе экономическую.

Они могли делать почти все, кроме самой малости. Они только не могли продавать и передавать по наследству те заводы, фабрики, города и села, которые управляли, которыми владели, а владеть этим вечно очень хотелось. Вот для того, чтобы закрепить за теми, кто и так имел почти все, право продажи и наследования, перестройка во многом и была объявлена. Конечно, пришлось расширить поле игры и состав игроков. В этом составе, правда, в весьма ограниченном количестве появились совсем новые имена, то есть те, кто до перестройки не входил в партийную номенклатуру. Да, пришлось потесниться. Да, пришлось на время ввести демократию, разрешить свободу книгоиздания, свободу прессы, чтобы под шумок, якобы с помощью демократических механизмов, закрепить за собой то, что и так им принадлежало. Откройте биографии почти любого русского олигарха, и вы увидите, что он бывший советский функционер, если не первого, то второго или третьего эшелона власти.

И как только переход к новому виду собственности состоялся, свобода и демократия стали не нужны. Как и внимание и одобрение Запада. Потому что и раньше они были только ширмой, за которой советская номенклатура, с помощью разных там паевых и инвестиционных фондов и других механизмов приватизации, закрепляла за собой свои еще с светской поры владения, ну и, конечно, делалась с разными там помощниками. Потому и Путин был избран, чтобы защищать состояния новых-старых нуворишей.

Но ведь элементы свободы у общества были. Ведь выборы имели место быть. А общество спокойно проглотило этот грандиозный обман, и спокойно согласилось с практикой постоянного уменьшения свобод, с политикой закрытия и цензуры некогда свободных телеканалов, с переменой владельцев газет, тут же меняющих политику с оппозиционной на прокремлевскую. С тем, в конце концов, чтобы российским президентом стал представитель преступной организации, правопреемницы КГБ-НКВД-ЧК, ответственной за миллионы жизней, за искореженную судьбу нескольких поколений, за то, что почти век тряслась от страха и трясется сегодня огромная страна. Это не преступление? И представитель этой преступной организации был избран президентом страны и является любимцем нации, получая огромную, непредставимую в демократической стране поддержку избирателей. Это не позор?

Но если в России остаются элементы демократии, а они остаются, то и я тоже отвечаю за то, что в стране происходит, и за ее внешнюю и внутреннюю политику, и за преступную войну на Кавказе, и за позор с националистической истерией по поводу Грузии или Молдавии. Поэтому я написал «Письмо президенту», поэтому сейчас я пишу новую книгу «Письма о русском патриотизме».

Вы говорите о том, что ностальгия по советским временам используется Путиным для усиления своей власти. Но и на Западе, в частности, в Финляндии, можно увидеть молодых людей, которые носят майки и сумки с коммунистическими символами, со звездами, с серпом и молотом, и конечно, и изображением Ленина. Это кажется чем-то вроде моды среди лево-ориентированной молодежи. Что вы чувствуете, когда видите эти майки и сумки?

Дело в том, что русская социалистическая революция была и останется навсегда частью Великой человеческой утопии. Утопии под названием Золотой век. Человечество всегда мечтало и будет мечтать о справедливости, о более плодотворном социальном устройстве, нежели то, что имеется сейчас. И именно эта мечта во многом определила победу революции в России и поддержку советского строя со стороны левых интеллектуалов во всем мире. Увы, построить его в России не удалось. Так что молодые люди в Финляндии, да и почти везде, продолжают верить, что это было случайностью, что Золотой век впереди. Я в это, конечно, не верю, хотя и понимаю, что нет ничего более пленительного и плодотворного, чем мечта. Даже неосуществимая.