Статья Ходорковского-Каспарова без обиняков объясняет, почему конец путинского режима не близок, если вообще возможен. Потому что путинский режим может существовать и после Путина, и без него. Можно, конечно, сказать, что в этой статье вообще ничего нет, кроме заявки на переходный орган, в котором кому-то хотелось бы застолбить для себя место. Но самое главное: в нем нет даже тени покушения на то, из-за чего путинский режим появился. Потому что идея сбережения своей власти от попыток реквизировать ее (а это наиболее частое объяснение режима Путина) на самом деле – следствие. Причина не во власти, а в том, что она охраняет. А охраняет она деньги, полученные в результате приватизации, залоговых аукционов и всех тех приемов, с помощью которых и возникли крупные состояния еще в ельцинскую эпоху. Путин был мобилизован и призван для сохранения этих состояний от возможного пересмотра итогов приватизации перед лицом, условно говоря, западной финансовой полиции, которой кому-либо из бенефициаров перестройки доказать легальность своих миллионов было бы проблематично. Власть – это прием для сохранения денег, и то, что эти деньги сомнительны и не чисты, говорят западные санкции, которые накладываются просто при причине наличия большого состояния. Потому и война с Западом, как с фининспектором. Именно поэтому в статье Ходорковского-Каспарова об этом ни слова, потому что в основе нашей мужественной либеральной оппозиции желание сменить глупую и жестокую власть, не ставя под сомнение деньги, которые она защищает. То есть поменять охрану банка, оставив банк тем, кто им будет продолжать владеть. Или поменять шило, дискредитированное, на мыло, еще не прошедшее проверку на вшивость. Но именно поэтому путинскому режиму ничто не угрожает: если бы его бенефициары были бы уверены, что все выйдет именно так, как обещают Ходорковский с Каспаровым, они бы давно использовали прием с веревкой и палкой на шее Путина. Он им, как таковой, совсем и не нужен, вне функции обеспечения неприкосновенности своих состояний. Но они подозревают, что, только Путин превратится в свою мокрую тень на полу, как из-за спин Ходорковского и Каспарова выскочат те двое из ларца, которые, потренировавшись на антикоррупционных разоблачениях, не ограничатся сменой охраны банка, а потребуют вернуть и все авуары. Но именно поэтому путинскому режиму ничто не грозит: ведь в основе этого режима лежит даже не идеология (весь этот Русский мир, денацификация, осенение себя крестным (или красным?) знамением и прочее гонение на геев – декорации для лохов), а идея. Идея передачи денег по наследству. А идею может победить только идея. В нашем случае: идея пересмотра итогов приватизации и фильтра для всех крупных состояний. А раз такой идеи нет на горизонте, путинский режим (а вместе с ним и сам владелец родового имени) может спать спокойно. Война идет с ветряными мельницами, специально заведенными для поиска ветра. https://youtu.be/Dpn-Fa_LUB4
Это ролик сугубо специальный, для тех, кто в теме. Кому интересны не только мои тексты, но и ролики на YouTube. Хотя я немного рассказываю о своей работе на радио «Свобода» четверть века назад, но речь идет о звуке. О попытках добиться совершенства, которое от меня ускользает везде, в том числе в такой, казалось бы, узкой области как запись звука. Как всегда, то, что рассказывается, скрывает за собой то, о чем и речи нет, о смысле слов, но слова – это свойство речи – не только семантика, но фонетика, в звучат одни и те же слова совсем по-разному, в зависимости от медиума, которым в данном случае является субститут фаллоса — микрофон. О поиске микрофона, об одиссеи путешествия по пространству звуковых карт и их окончаний, этот небольшой ролик, слишком специальный, но зато недлинный. И решением проблемы опять оказалась карта, с космическим ореолом и акцентом на индивидуальности. Не больше, но и не меньше. https://youtu.be/5DCbdB82Kro
Ровно полгода назад, 17 июля, я написал статью под названием «Арестович, душечка», в которой попытался сформулировать причину своеобразия и успеха Арестовича. И после этого, как у меня часто бывает, слушать Арестовича практически перестал, так как не умею заниматься платонической любовью, а раз текст написан, думать в эту сторону уже непродуктивно.
Это не означает, что я разочаровался в Арестовиче, нет, он ничем принципиальным не менялся и был столь же востребован. Но его главная фишка: очеловечивать пропагандистский продукт, нагружая его личностными и вполне себе уникальными чертами характера, эта фишка оставалась, но Украина передумала погибать в три дня, три недели и три месяца, и мне уже слушать Арестовича было не столь нужно.
И если бы не то, что за те же три дня Украина съела свой, возможно, главный ресурс, ибо свалили Арестовича не российские потуги, не Кремль и его ловкая партия, а именно что свои, я вряд ли в этой жизни написал бы о нем еще. Но повод – и это не уход в отставку, не демонстрация поведения мужчины и джентльмена: ошибся – уходи (это как раз пока не найденная формула позиции). И даже не то, что администрация Зеленского не взяла его под защиту, хотя он и был лицом и уж точно душой этой администрации, даже если она этого не понимала. Не понимала и приняла его отставку, потому что у администрации накопились претензии: кто, собственно говоря, здесь главный, не тот же, кто внештатный советник, а при этом известней и популярней почти всех вместе взятых, не исключая самого, а если исключая, то не полностью.
Бессмысленно говорить о пророке и отечестве, потому что Арестович уж точно не пророк, хотя и пророк, один из немногих, кто заранее предсказывал войну и почти в те сроки, что и случились. Но дабы не лезть сразу с упреками, которым свое место, еще раз попытаемся сформулировать своеобразие Арестовича в рамках этой войны, коей он — дитя.
В некотором смысле он сделал то же, что Акунин: занялся самоограничением. И самоумалением. То есть Акунин как бы интеллектуал, переводчик, человек вполне себе серьёзный и уважаемый, взял да и отворил незаметную дверь с нарисованным очагом и вошел в коморку массовой культуры. И до Акунина там сражались за популярность не самые глупые люди, но люди с кургузым интеллектуальным горизонтом, а Акунин предложил гамбит, отдал практически весь своей интеллектуальный багаж за возможность попробовать стать первым в столь презираемой интеллектуалами популярной словесности.
Арестович повторил этот трюк, хотя его интеллектуальный багаж не столь рафинирован, как у Акунина, без матового академического отлива, но все равно с его возможностями многие горизонты были бы открыты, и он взял и выбрал чулан: пропаганду.
Весь смысл этого обмена и заключался в том, что пропаганда – одна из наиболее голимых сторон массовой культуры, она ниже политологии и публицистики (если она не пропаганда). А Арестович напялил на себя колпак пропагандиста и почти мгновенно с началом войны стал в ней Ойстрахом. Если бы у России был пропагандист такого калибра (он, конечно, не мог быть, но если бы), другая была бы Россия и другая была бы война, то есть ее бы не было. То есть дело даже не только в том, что Арестович был на правильной стороне, и на стороне агрессора быть не мог по причине его главной инвестиции в пропагандистский продукт, что тут же, с первых страшных дней войны, ощутили если не миллионы, то сотни тысяч, то уже на второй-третий день подтянулись и миллионы, пришедшие на зов.
Главная инвестиция Арестовича как бы постыдна, ибо она – человечность (и поэтому ему не могло бы найтись место в кремлевской пропаганде, где в цене презрение к жизни и смерти, типа, лучше, чем от водки или простуд). Инвестиция человечности – это довольно-таки постыдная вещь, что-то на стороне слабости и не войны, а чего-то другого. И не знаю, в какой степени она была рационально просчитана, в какой интуитивно и рефлекторно понята. Он инвестировал себя, и мгновенно оказывался просвечен рентгеном как краснобай, ибо кто у нас еще человечен? И этот рентген фиксировал, конечно, что Арестовичу нравится, что он кайфует от своей популярности, что иногда у него от этого кружится голова. Но все равно такого уровня человечности демонстрировать ни у кого из публичных фигур – по меньшей мере, пока я следил за этой сценой – не получалось.
То есть понятно, что Арестович – и это хейтеры с удовольствием подчёркивали – работал психотерапевтом, и да, первые недели он просто спасал сотни тысяч от безысходности и депрессии. Но спасал просто демонстрацией своей светлой стороны личности (это не означает, что я знаю о его темной стороне, не знаю, но она есть всегда). И это, собственно говоря, и было его ноу хау, потому что есть качества, которые очень сложно инсценировать, если они тебе не присущи, и ты не Хопкинс и не Смоктуновский.
Но, как ни странно, именно эти качества его и погубили: не его, конечно, а его репутацию.
Я прекрасно понимаю претензии к нему со стороны его компатриотов: они куда лучше и жестче любят родину (или им это кажется) и куда беспощаднее и определеннее к врагу (здесь возразить нечего). Но они никому не известны, их забывают мгновенно, у них 14 лайков – рекорд, да и то из-за какой привходящей причины. А тут краснобай, петух, заслуживающий свою дешевую популярность на снисходительности к врагу, а ведь на его месте мог быть я, думает завистник-компатриот Арестовича. И в зависти вообще ничего дурного нет. Скажем, святые завидуют Богу, да и вообще – конкуренция — вечный двигатель неудовлетворённости.
И да, для меня было важно, что Арестович и о врагах, о солдатах армии агрессора говорил, в основном, не теряя человечности: типа, в бою я их бы убил, но думая о них вчуже, не могу не жалеть об их ранней смерти. Это-то и стало основой ненависти к нему со стороны – не знаю, как их определить, непримиримых, что ли? Потому что рассуждая о войне, Арестович избегал пафоса, столь любезного людям с узким или коротким кругозором; говорил подчас о войне как игре: здесь мы давим, здесь они пытаются давить. И хотя постоянно продвигал интересы Украины, на то она и пропаганда, но делал это с таким превосходством, которое вполне допускало человечность по отношению к врагу в том числе. Что было ни в какие ворота, и терпели его скрепя зубы.
Если бы меня попросили перечислить причины, по которым крайние националисты все-таки сняли Арестовича с пробега, то это именно что толерантность в тех моментах, когда ультранационалистам хотелось ненависти, а он все разбавлял вездесущей человечностью.
Жалел порой молодых мобилизованных, не готов был сваливать вину за войну на всех русских, хотя и говорил, что без поддержки общества Путин эту войну не начал бы. Не одобрял начатые пару недель назад гонения на православную церковь московского патриархата, справедливо полагая, что это только внесет ненужное напряжение в общество. А самое главное – скептически отзывался об ультранационалистах, потому что нет эллина и иудея, а есть люди. И со стороны врага довольно хороших людей (не остановивших войну, но все равно людей не злобных и не хищных), и со стороны своей стороны, стороны жертвы агрессии полно людей злобных и хищных, хотя все равно жертвы агрессии.
Во время войны не избегать этого различения, отливающего перламутром, в каждый новый момент новой гранью, это и человеческий капитал, и функция ума, сумевшего в пропагандистскую волну впрячь коня и трепетную лань цвета человечности, столь ненавистной для тех, для кого во время войны только храбрость и ненависть, ненависть и стойкость, сначала окончим войну, победим, всех накажем, а потом продемонстрируем человечность.
Так не бывает. Не будет человечности ни для вас, ни для ваших врагов, потому что человеческие качества не отдыхают, не ждут новой волны, чтобы отдаться ей. А кто ждет – вряд ли дождется.
Так что съели Арестовича не за предположение, что это могла быть ракета, полусбитая ПВО, а это невозможно, невозможно считать, что враг не аспидно-черный, а просто растяпа или дурак, вперемежку, конечно, с садизмом и кувалдой. Но ненависть вызывало все, что не сгущало красок (да их и сгущать не надо, Путин за всех постарался), потому и сожрали Арестовича, но на его месте никого не будет, как ни вставай на цыпочки, человеческого материала не хватит.
Мне, презирающему национализм, полагающему, что нет ни плохих, ни хороших нацией, а есть лишь люди, в тех или иных обстоятельствах надевающие футболки разных цветов, жаль, что Украина не выдержала испытание Арестовичем. Она оказалась ниже его, намного ниже, намного проще, намного пафосней, эмоциональней, и она проиграла куда больше его.
Арестович – при всех его недостатках, а там есть и недостатки, хотя не о них сейчас речь – уникально жертвенная натура. Он пожертвовал многим, входя в упряжку пропаганды, и то, что его жертву не оценили, прискорбная подробность тех, кто ценит.
Ничего не знаю о будущем, но Арестович – в моем робком понимании человека со стороны – это заявка на то, чтобы стать президентом. Потом, когда война кончится, когда потребуется та уникальная возможность, уж проявленная, входить в объятия упрощения и сохранять цветную сложность. В которой человечность – одна из красок, и вряд ли самая яркая.
Удивительным образом глубина и отчасти структура пропасти, в которую, набирая скорость, катится Россия, можно осознать по косвенным уликам – третьему сезону сериала Джек Райан. Несмотря на популярность первого сезона, где в полный рост эксплуатировалась исламофобия, умеренную популярность второго сезона про победу демократического кандидата в Венесуэле, что свидетельствует о том, что в Латинской Америке создатели франшизы шарят еще меньше, чем в арабском мире, сериал про Россию и мир на грани третьей мировой бьет, конечно, все рекорды.
Но ведь мы с вами не простаки, ищущие эстетическое удовольствие в публичном доме, хотя и уровень раздражения требует оправдания; однако третий сезон при всем его фантасмагорическом непонимании устройства жизни и политики в России представляет возможность понять то, что иначе затруднительно.
Но здесь необходим ряд уточнений. Третий сезон, выковыривающий изюм из булки двух первых и пытающийся проскочить на инерции их популярности, начал сниматься в 2019. То есть Крым уже давно приплыл в родную гавань, за Навальным уже ездят отравители трусов, но Россия еще не вскочила на подножку поезда, уходящего в длинный туннель диктатуры и войны. И это важно. У меня нет никакого инсайда, но я думаю, что сериал был готов к концу 2021, а может, и раньше, но тут как раз коронавирус, культурная жизнь скукоживается, премьера откладывается, откладывается, и тут наступает 24 февраля. Поставьте себя на место создателей сериала: вы снимаете дорогой шпионский триллер с очередной инкарнацией агента 007 в виде аналитика ЦРУ, спасающего мир не по службе, а по душе (служившего, однако, в морской пехоте, что уже смешно, так как напоминает американский же академический анекдот: резюме молодой, только что окончившей универ докторантки: знаю 7 языков на уровне родного, еще 7 свободно, еще 7 читаю со словарем, плюс статьи по культурологии, политологии, социологии в лучших журналах, стажировка в Кембридже и Йеле по политической географии и еще делаю минет глубокая глотка).
Но в фокусе проблемы создателей популярного сериала про Россию как угрозу мира, которая тайно готовит провокацию с ядерной бомбой малого заряда, дабы свалить это на ненавистные Штаты. И так начать третью мировую, имея в прицеле воссоздание СССР. То есть вы придумываете всю эту лабуду, и в этот момент лидер этой самой страны сначала выкатывает ультиматум всему Западному миру, а потом на чистом гоноре вводит войска в соседнюю страну: не хотели верить, так поверьте.
Понятно, что создатели сериала в панике: они сработали фантастическое фуфло, а тут это фуфло опровергается всем ходом истории, то есть без какой-то там бомбы в союзной Чехии, президент которой наша русская женщина, правда, не знающая об этом, ибо ее отец – русский перебежчик скрыл правду и от нее, и от ее матери-богачки и аристократки. Короче просто ерунда, становящаяся провалом на фоне реально идущей войны и совсем иных методов, ничем не напоминающих киношные.
И вот тут, вместе с решением частично переснять сериал, переозвучить и ввести в него сюжетную линию с вторжением в Украину и начинается то, ради чего на этот сериал стоит посмотреть как на незаменимую лакмусовую бумажку. Ибо сериал, пытающийся догнать свою неверную тень, и показывает то, как Запад на самом деле относится к начатой Россией войне за переучреждение мира. Запад-то на самом деле охуел. В нем произошел полный разрыв шаблонов, и хотя это само по себе более чем шаблонное утверждение, здесь это как бы материализация метафоры остолбенения, напавшего на Запад. Вдруг, словно в одно мгновение, пропали все наработанные за десятилетия способы опознания режима в России и его художественного отображения. «Где ваши доказательства?» То есть удивительные по своей вопиющей наглости (выражения, лишь в отдаленной степени отображающие реальность) действия Кремля вызвали ступор, проявившийся в том, что Россия как объект описания была утеряна. Полностью, она как бы в один миг из, не знаю, персоналистской автократии превратилась в terraincognita, и кинематографисты, пытающиеся выцарапать актуальность, начинают нести такой бред, что поверить в него уже невозможно.
Мол, где-то под Петербургом в старом НИИ, где когда-то в 60-х разрабатывалась малая нейтронная бомба, провокаторы возрождают этот проект, дабы создать возможность для возвращения совка (это как будто Кремлю нужны какие-то поводы).
Но важно не что, а как, потому что это как и выражает степень остолбенения. На воротах НИИ образца 1969 года почему висит изображение черного орла, раскинувшего свои длинные крылья. Не звезда, не герб СССР, не серп и молот. Его показывают несколько раз в разных сериях, чтобы мы увидели этот орла, будто слетевшего с ворот Освенцима прямо в брежневский СССР. Форма советских военнослужащих не похожа ни на что, то есть одновременно и на форму эсэсовцев, и форму генерала Каддафи и его охраны. Закулисные переговоры в Кремле напоминают встречу в районной библиотеке по скромной протестантской простоте, президент России, которого, как и почти всех его сановников играют актеры с закавказскими или среднеазиатскими корнями, разговаривает на таком суржике, что приходится бороться с ощущением, что в кадре пародия, но в том-то и дело, что это не пародия.
Запад, что и выражают создатели сериала, вдруг обо всем забыл, и стал опять изображать Россию, как немного чопорную европейскую страну с вежливыми и неуклюжими формами обращения: Михаил, я могу вас попросить отойти на пару слов – это, типа, Путин обращается к Шойгу. Причем все происходит в деревянных декорациях, что является якобы Кремлем, очень похожих на интерьеры Дома ученых в Петербурге, они так пытаются воссоздать обстановку в белокаменной, но, как Венечка со своими Петушками, постоянно оказываются в районной библиотеке провинциального чешского города с традициями.
В какой-то момент, а главный прием, конечно, Flashback, что твой Пруст, в кадре оказывается советский военнослужащий брежневской эпохи в исподнем сказочного темно-бирюзового цвета, а рубашка от кальсонного гарнитура застегивается на пуговички у запястья. Понимаете, с пуговицей на запчастях, чтобы удобнее прилегала под формой. Я понимаю, что специалиста по России не то, что не было, но в ситуации разрыва шаблонов он уже ничем не может помочь. Знания о России облазят как кожа после солнцепека на сочинском пляже: слоями уходят знания о России, еще вчера более-менее пригодные.
Быт кажется столь же невероятным: показывают городок во Всеволожском районе, на улицах, напоминающей Чернобыль, когда все уехали, забыли только Фирса, что-то среднее между свалкой и кладбищем радиоактивных отходов, короче — ни души, и спецназ НАТО проникает в закрома провокаторов из ФСБ как нитка в иголку. С крупнокалиберным оружием, с поддержкой вертолетов, выдвигаются условно говоря в Мельничий Ручей и так же спокойно улетают. Очевидно, российские погранцы и эфесбешники так заняты подготовкой провокации, что оставили ворота страны открытыми нараспашку.
И все-таки именно это и дает основания понять, до какой степени Запад ошеломлен поведением Кремля и искренне не понимает его мотивов: то есть формально, на уровне политических заявлений, все кажется вполне адекватным, но эти заявления просто пузыри на луже во время дождя политического языка. То есть язык в политике вроде как продолжает дуть в свою дуду, но на уровне осознания – полный провал, который и проявил то, как по сути дела оценивают сегодня Россию на Западе. Как полюс полного непонимания, полного безрассудства, полного и окончательного разрыва с чем-либо рациональным.
А раз так, то для отображения этой иррациональности не подходит предыдущий опыт, в том числе опыт отображения России, ее реалий, быта и политики. Россия в представлении Запада летит в разверстую пасть какого-то чудовища-минотавра, само собой несуществующего. А эта скорость погружения в пропасть равна ощущению исчезновения того, что именовалось русской цивилизацией, которая оказалась не цивилизацией, не русской, а какое-то футу-зау на Кавказе, дыр бул щыл убеш щур скум вы со бур л эз. Да, да, потеря имени и образа, убеш шур, уебыш с кара-кума, кум Кремля. Полный и окончательный убеш.
Это интервью о моем отношении к Крыму, его советскому прошлому и оккупации Россией, перспективам деоккупации и тем проблемам, которые при этой деоккупации могут возникнуть. А точнее — обязательно возникнут. Это интервью я дал киевскому журналисту Андрею Кириллову, что, кажется, первый за 17 лет (после десяти лет на радио «Свобода» в Петербурге) опыт работы не в видео-, в аудиоформате, в виде подкаста. Вопросы мне понравились, умные, интеллигентные, сдержанные, с минимумом эмоциональной риторики, столь обычной для журналистов воюющей, а главное – обороняющейся страны. Я же отвечал, как умел.
