Война, особенно затяжная, – великий упроститель. С течением времени она приобретает очертания экзистенциальной битвы добра и зла. Многим кажется, что они различают добро и зло точнее, чем политический или социальный конфликт. И первой жертвой становится сложность.

Сложность, многочисленность оттенков, не разбираемых на фоне укрупнения полюсов, которые растут как сугробы. Взгляд на войну превращается в снегоуборочную машину, которая вроде как пытается расчистить завалы снега на проезжей части, но попутно увеличивает сугробы по обеим сторонам.

Если говорить о конкретной войне России с Украиной, то из-за агрессии России и жестокого, часто варварского способа ведения войны, Путин давно канонический злодей, сеющий вокруг исключительно смерть и ложь. И то, что его поддерживает внушительная часть российского населения, побуждает интерпретировать большинство русских как безмозглых и послушных воле злодея, только потому что они неизлечимо больны, например, имперским синдромом или просто врожденным чувством послушания и покорности власти.

И в этом переходе теряется такое количество информации, что жертвой упрощения становится само понимание того, почему Путина поддерживает, скорее всего, действительно большинство, и почему крах путинского режима все откладывается. Вот и вторая мобилизация на подходе, и брать собираются, возможно, всех, а широких протестов нет, и скорее всего, не будет. Как и заговора элит или бунта военных.

Все это имеет отношение к той процедуре различения, которую я предложу, чтобы прояснить, почему Путина поддерживает российское общество. И, одновременно, попытаюсь еще раз бросить взгляд на феномен Путина.

Путина ощущают своим не потому, что он лжет, а потому что интерпретируемое как ложь многосоставно, и в нем присутствует большая доля того, что некоторыми расшифровывается как правда, несмотря на то, что вывод, который он делает в самом конце почти любого куплета, ложен.

Более века назад философ Владимир Соловьев, и распространённость этого имени кажется не вполне случайной в этом нарративе, вывел формулу заблуждения, разделяемого многими. Он, казалось бы, в боковом фрагменте своей мифологемы о триединстве истины, добра и красоты рассуждал о феномене пожара. И о том, почему многих столь привлекает пожар, языки пламени, грандиозность зрелища, которое ошибочно – по его мнению — интерпретируются как красота. И приходит к важному соображению, что заблуждение в оценке разрушительных, но ярких явлений основано не на том, что они изначально ложны и вредны. А потому что они почти до самого последнего момента как раз верны, просто в этот последний момент поворот делается в другую сторону. И, даже ощущая этот логический сбой, инерция восприятия продолжает числить всю конструкцию как верную, несмотря на последствия поворота, противоположного и отчасти отрицающего предыдущее.

Можно заметить, что точно так же сконструирован и анекдот, сам разбег мысли выглядит обычным и как бы правильным, но в последний момент мысль виляет и выбирает поворот почти в противоположную или просто контрастную сторону, и это нелепое сочетание вызывает смех одобрения.

В принципе так же построены те путинские идеологемы-пароли, которые и вызывают сочувствие к ним со стороны российского населения. Рассмотрим те из них, которые имеют отношение к идущей войне. Путин называет украинский режим нацистским, но в примерах и разборе причин приводит черты обыкновенного национализма. И все предшествующие последнему выводу оценки в той или иной степени разделяются русским обществом. Оценка вытеснения русского языка в украинской практике и возвеличивание тех исторических явлений и персон, которые занимали в украинской истории антирусские позиции. Здесь я не буду перечислять все претензии к украинскому национализму, но они в общем и целом характерны для любого национализма, в том числе русского.

Тут, однако, важна не возможность взглянуть на себя в зеркало и увидеть, что ты никак не меньший националист, чем украинцы (хотя национализм большой и малой нации различаются: на самом деле только количественно, но количество переходит в качество), а право видеть только то, что в какой-то степени справедливо. Формально ноу хау Путина в том, что он как бы в последнем штрихе своих доводов национализм подменяет нацизмом, и это поддерживается не потому, что украинский режим нацистский. А потому что предыдущая критика украинского национализма представляется справедливой до такой степени, что переход от национализма к нацизму кажется чем-то вроде преувеличения, риторической фигурой речи, не отменяющей сути. Это помимо подразумеваемой части, в которой младший брат обязан слушаться старшего.

Но в том-то и дело, что путинские пропагандистские стрелы не увеличивают скорость в последний момент, а принципиально меняют направление. По принципу подъема с переворотом, когда сам переворот противоречит подъему, потому что делается в обратную сторону, что как бы не замечается как избыточная деталь.

Скажем, Путин утверждает, что Запад всегда ненавидел Россию, способствовал ее унижению и сдерживанию, и если бы Путин не начал войну, Запад начал бы ее сам. Почти всегда война действительно приходила с западной стороны, как Наполеон, как польское нашествие во главе с Лжедмитрием, как Гитлер. Здесь точно такая же конструкция: Запад безусловно на протяжении многовековой истории опознавал в России своего противника или соперника, в том числе из-за русской империалистической политики по захвату все большей и большей территории. И вообще великодержавным практикам, характерным почти для всех больших наций. Это было и до советской эпохи, и во время ее. А перестройку действительно интерпретировал как поражение советской имперской политики и воспользовался этим для усиления собственных позиций.

И такое отношение было рефлекторно, если ваш многовековой соперник слабеет, это вызывает вздох облегчения и спазматическое желание закрепить эту ситуацию, дабы он не возвысился до уровня очередной угрозы. Понятно, что все это не аксиомы, а вполне дискуссионные утверждения, которые могут быть оспорены в тех или иных моментах. Но важно, что примерно такое изложение событий находило отклик у тех, кто, как очень часто у русских, испытывал комплекс неполноценности от хода русской истории. И был признателен любому, предлагающему перелицевать комплекс неполноценности в комплекс превосходства.

И путинские интерпретации Запада и его политики находили отклик у многих, именно поэтому эти многие поддерживают путинское противостояние Западу. Ибо в нем почти до самого края все было близко и понятно, кроме последнего вывода, что если бы Путин не напал на форпост Запада в виде Украины, Запад напал бы на него первый. Не напал бы. Но эта критика Запада, вполне совпадающая с ожиданиями русского ресентимента, принципиально ложна только в последнем перевороте после подъема, когда из настороженного отношения к путинской агрессивной политике делался вывод о неизбежном нападении Запада на Россию.

И так построены все путинские идеологемы – они по большей части состоят из довольно-таки тривиальных и поэтому понятных рассуждений или намеков, которые набирают скорость и популярность по мере их усиления. А в самый последний момент делается вывод, перпендикулярный предыдущей инерции, но он воспринимается лишь как преувеличение, хотя на самом деле является ложным.

В принципе это и есть формула путинского успеха. И поддерживают его не только потому, что он использует банальность, греющую сердца, для поворота почти в противоположную или мало кем поддерживаемую сторону, а несмотря на это. То есть Путин, как говорящая голова, а тем более те говорящие головы его пропаганды, которым делегирована полномочия по представлению позиции государства, врут, конечно, все больше и больше по мере того, как ситуация на войне с Украиной ухудшается, а уровень репрессий внутри страны растет. Все равно не 24 часа в сутки, как утверждают пропагандисты и бойцы информационного фронта, которым кажется удобным и правильным изображать Россию империей зла. Да, Путин чем дальше, тем больше превращается в канонического злодея, но его поддерживает не за его ложь, а не смотря на нее. А то, что понимается под злом, поддерживается не по причине того, что это зло и ложь, а потому что вся история разбега в той или иной степени справедлива или совпадает с доминирующим дискурсом, просто ракета в последний момент меняет траекторию почти на противоположную.

Это формула путинского успеха, которую он разглядел в комбинации Березовского, Юмашева и компании, приведшей его к власти из почти никому неизвестного чиновника средней руки. Там была такая же конструкция, позволившая в последний момент, почти в полном противоречии с предыдущим, объявить его спасителем и надеждой нации. За взрывы домов на Каширке и войну против Басаева в Чечне и Дагестане. И он правильно понял ценность этой конструкции и увидел, что самый последний поворот, вроде бы факультативный по отношению к предыдущей инерции, является как бы наградой за смелость. И фарт.

Понятно, что это манипуляция, вынуждающая при поддержке самообмана вписываться в самые преступные фрагменты путинской политики и жестокие способы ведения войны, но, каким бы огорчительным и постыдным это ни представало сегодня, имеет смысл видеть все детали механизма этой манипуляции со всей отчетливостью.

И сейчас я подумал, что еще одним, может быть, более точным уподоблением для этой манипуляции является не гимнастический подъем с переворотом, а вполне рутинная подножка. То есть Путин увлекает тело, поддавшееся инерции (читай: проповедям про обиду и коварный Запад), а в последний момент ставит подножку, но тело настолько во власти инерции, что не видит перехода из положения стоя в положение лежа. Это ничего не оправдывает, но, надеюсь, объясняет.

Путинская ошибка, которая уже совершена, состоит в уверенности, появившейся от безнаказанности в условиях подавления конкуренции, что любой разбег оправдывается, искупается последним рывком: не любой, а только тот, что бесплатно лечит раны от комплекса неполноценности, а не приводит к его усилению. И не стоит слишком дорого.

И Путину позволяется это как бы радикализирующее преувеличение, переворот или подножка, пока все в общем и целом тешит русское тщеславие, а вот если самому тщеславию наносятся глубокие раны, пропагандистская конструкция приобретает неустойчивое состояние.

Но до краха этой конструкции, возможно, неблизко (или просто ничего не видно в кромешной темноте будущего без пронзительного света того же самообмана), и стоит задача куда более скромная, нежели прогноз скорой гибели путинского режима. Да, его гибель заключена в самой формуле успеха, потому и имеет смысл разбираться в этой процедуре, ибо она, как и все, имеет отдачу. А для этого отказаться от упрощений, от пропагандистских интерпретаций, видящих в Путине человека, сеющего исключительно зло и ложь без разбора. В то время как это всего лишь процедура манипуляции, которую Путин использовал и использует для своего успеха. Ну, а общество, увы, слишком готово тьму низких истин предпочесть сами знаете чему.

Конечно, почти любая война – тиран, оставляющей для подданных только две устойчивые позиции – раба или врага. Либо полностью соглашаться, либо полностью отрицать. В минусе именно те оттенки, в которых и заключено важное сообщение.

Когда сегодня многие публицисты смело прогнозируют неизбежное поражение России в войне с Украиной, возможно, они торопятся. То есть понятно, что у путинского режима  свой неизбежный конец, и он как бы неизбежен в исторической перспективе. А вот что касается победы в войне или того заклинания, часто звучащего, мол, будущее России зависит от успехов ВСУ, то я, желая поражения путинскому режиму, вижу эту ситуацию не совсем в столь радужном свете.

И ниже попытаюсь объяснить, что и кто может победить в войне — и почему. Ключом ко всему дальнейшему будет один разговор с моим приятелем по ленинградскому андеграунду уже совсем в другую эпоху, когда он и я стали эмигрантами. И вот, разговорившись о том, что сегодня пишут российские авторы, и чем это может быть интересно, мой приятель заговорил об одной даме, пишущей детективные романы. И вывел одну  закономерность: герои этой авторки детективных романов были весьма, на обывательский взгляд, неприятными и подчас безнравственными людьми. Но сюжет строился всегда таким образом, что неприятного героя мог победить только еще более неприятный и еще менее как бы нравственный герой, что показалось моему приятелю довольно остроумным ходом.

Почему я вспомнил об этой истории, и какое она отношение имеет к войне между Россией и Украиной, в которой Россия играет роль злодея, а Украина — жертвы. Так вот если посмотреть на перспективу этой войны с точки зрения исторического опыта, то можно, кажется, заметить, что в тотальной войне более цивилизованной страны с менее цивилизованной побеждает чаще последняя.

Можно вспомнить ряд многочисленных и многолетних войн, которые вели США в прошлом веке и нынешнем: во Вьетнаме, в Афганистане, Ираке, и везде, казалось бы, куда менее развитые и технологически оснащенные, но жестокие к себе и другим, малоцивилизованные страны побеждали более продвинутые как в технологическом, так и в общественном смысле.

Если вспомнить войну Гитлера со Сталиным, то здесь тоже победила не более развитая и цивилизационно продвинутая Германия, а куда более варварский СССР. Можно, конечно, возразить, что СССР никогда бы не победил без технологической и военной помощи Запада и, прежде всего, США. Но смогли бы США и западные союзники победить в этой войне Гитлера без огромного по масштабам пушечного мяса, бесперебойно поставляемого страной Советов, это вопрос, остающийся без ответа.

Можно, конечно, вспомнить многочисленные колониальные войны, которые с XVI века вели более цивилизованные европейские страны против кочевых и, по европейским меркам, варварских обществ Азии, Африки, Южной Америки. Но если посмотреть на итог, то в результате многовековой борьбы  практически все колонии европейских колоний смогли изгнать из своих пределов просвещенных колонизаторов, подтвердив, что варварство куда чаще побеждает демократию в войне на истощение.

Возвращаясь к войне России против Украины, кажется, исторические закономерности не на стороне жертвы вполне варварской агрессии и варварского и жестокого способа ведения войны. И это плохое соображение для Украины. Обычно публицисты и бойцы информационного фронта изображают дело так, что против лапотной и нецивилизованной России (посмотрите статью в Нью-Йорк Таймс) руками украинцев, тянущихся к свободе, сражается почти весь цивилизованный Запад, снабжающий Украину по ленд-лизу современным вооружением. И рано или поздно технологический перевес должен сказаться.

Но в том-то и дело, что в войне на истощение, вроде как до последнего живого, цивилизация редко побеждает варварство. А если и побеждает, то все равно терпит поражение в исторической перспективе.

Да, варварство, диктатура обычно рано или поздно рушатся. Но если это не победа менее цивилизованного общества над более цивилизованным, как это было в случае победы сталинского СССР над гитлеровской Германией, то диктаторские режимы просто переходит на другой уровень развития (и как бы абсорбируются более демократическим окружением) после смерти тирана. Скажем Франко в Испании или Салазар в Португалии не были никем побеждены, и сбросили с себя варварское обличие только после смерти диктаторов. И никак не раньше.

Поэтому победа Украины над Россией возможна не при оснащении ее более технологичным оружием (это средство, но второстепенное), а только если она менее цивилизованная страна, чем Россия. В этом случае возможность поражения путинского режима с помощью ВСУ становится более вероятным. И сказать, что для этого нет оснований, преувеличение.

Еще до всякой аннексии Крыма и части Донбасса Украина была беднейшей или одной из самых бедных стран Европы. При этом с самым высоким уровнем коррупции и одним из самых высоких уровней поляризации между бедными и богатыми. То есть с самым высоким уровнем социальной несправедливости.

Но что в самом общем виде еще свидетельствует об уровне цивилизованного демократического развития? Попросту говоря, цена человеческой жизни. В войне на истощение, в тотальной войне побеждает общество с более низкой ценой человеческой жизни. И с более жестокой властью. Это залог почти всех громких побед России над такими именитыми соперниками как Наполеон: цена жизни французов была несравнимо выше, чем у русских, и победа последних вот в такой вот схватке не на жизнь, а на смерть, была предрешена.

Это более цивилизованные страны, как та же Франция, Бельгия и другие страны Европы почти без боя капитулировали перед Гитлером, так как слишком высокая цена человеческой жизни не давала им шанса для сопротивления и победы.

Поэтому и Украина может победить путинскую РФ, если цена человеческой жизни там меньше, нежели в путинской империи.

Как измерить цену человеческой жизни? Война как раз и является одним из самых точных и эффективных измерителей. Путин, которого бойцы информационного фронта хоронят какой год подряд, а после Харькова и Херсона перешли к обратному отсчету уже не по месяцам, а по неделям. Но Путин, как и полагается варварскому диктатору, легко бросает в жерло войны десятки и сотни тысяч человеческой жизни. И приспосабливается к тем видам более технологического оружия, которое поставляют Украине Штаты, и сдаваться совсем не собирается.

Да, Россия проигрывала войны, против той же Японии, но, возможно, потому что Япония в начале 20 века была еще менее цивилизованной страной, чем Россия. Является ли Крымская война одним из ряда исключений, или просто Османская империя была поставщиком еще более дешевого пушечного мяса, чем Россия, остаётся вопросом дискуссионным.

Поражение путинского режима и, как часто бывает после поражения в войне: революция и те или иные способы трансформации, греет, конечно, сердца русских либералов, но есть ли у Украины задатки, необходимые для победы, вопрос. История покажет.

Подчас после съемок бездомных в Downtown Boston мы обедаем в тайском ресторанчике, где вкусная еда и доступные цены. Хотя ресторан расположен на одной из самых фешенебельных и дорогих улиц Newbury, но идея микста из дорогого и дешевого – одна из фишек американского быта. Но я рассказываю об этом только потому, что на подходе к ресторану увидел знакомого шарманщика и пошел в очередной раз его снять.

Он с внешностью университетского профессора (в моей сегодняшней галерее он последний, посмотрите на него) периодически играет здесь на шарманке; в коробке со старым и когда-то синим одеялом лежит его пес, рядом железная банка из-под кофе, куда кидают ему скудный гонорар. И отвечая на известный вопрос, откуда сюда приехал, был встречен преувеличенно радостным возгласом. И я примерно оттуда, ответил он, точнее мой отец приехал сюда из Гродно, ну а там рукой подать до Петербурга.

Мы еще поговорили, он был аккуратен и подчеркнуто добротен, по его внешнему виду ничего нельзя было сказать о его бедственном финансовом положении, заставлявшем играть за четвертаки. И уже попрощавшись, я шел догонять жену и думал: такого ли будущего хотел своему сыну отец-эмигрант, пустившийся после очередного погрома спасать свое будущее в благословенную Америку? Но, видите, как получается, приехал отец в начале прошлого века, в начале следующего сын стал попрошайкой, хотя не сомневаюсь, у него за спиной университет, возможно и аспирантура.

Сегодня эмиграция опять обладает вынужденной популярностью, и я постоянно читаю, что, вот, если бы не те или иные обстоятельства, я бы обязательно уехал, мне же многого не надо, только бы работу найти, желательно по специальности.

Но это «совсем немного надо» очень часто такие Гималаи, что, хотя ее многие покоряют, на подступах тесно от могил не дошедших до вершины, и они с незаметностью осенних листьев лежат под ногами. А если и встают на движущуюся ленту эскалатора, все равно лет десять необходимо, чтобы более-менее привыкнуть к совершенно иному культурному интерьеру.

И если говорить о причинах, по которым те или иные люди оказываются на улице, то эмиграция – одна из них. А если вкупе с психической неуравновешенностью, то выжить и как бы встать на ноги – это удача. Вообще все удача. Где бы вы ее не ждали.

Я вспомнил один рассказ, который я уже где-то приводил, эпизод из последнего разговора с Дмитрием Сергеевичем Лихачевым для радио «Свобода». Я вообще-то куда больше был близок с Александром Михайловичем Панченко, его интеллектуальная координация импонировала мне больше публичного академизма Лихачева. Он уговаривал меня защищаться в Пушкинском доме, но я не собирался строить академическую карьеру в России.

Но и Лихачев был более, чем непрост. Он, как многие помнят, почти в юношеском возрасте попал в тюрьму за доклад о книге Форда, который был антисемит, и обвинение Лихачеву плутало между трех сосен, одной из которой этот антисемитизм и был. Но суть в другом. Уже прощаясь, я задал ему дежурный вопрос: типа, какие у вас ощущения от будущего нашей страны? На часах был, между прочим, 1999, Путин был еще председателем правительства, о том, что он станет преемником, не было даже речи, но ощущение надвигающего мрака было отчётливым. Вот я и спросил, удастся ли России разминуться с катастрофой? На что Дмитрий Сергеевич, радостно рассмеявшись, ответил: вы, я вижу, не считаете это возможным, а я вам скажу — все дело в случае.

Мы разговаривали втроем, третьей была симпатичная дама с очень большой религиозностью в осторожных глазах, и она сказала, подсказывая контекст: как Бог даст, Дмитрий Сергеич? Нет, сказал Лихачев, Бог здесь ни при чем, только случай. Вот послушайте: мне на суде, несмотря на юный возраст, дали 5 лет, а некоторым куда более антисоветски настроенным только 3. И мои несчастные родители бегали по знакомым, пытаясь подействовать на следователя (тогда это было еще возможно), чтобы скостить мне срок. Ничего не получалось, я уехал на Соловки, провел там 5 лет.

Но тут вот какая ситуация: те, кто вышли после 3 летнего срока, почти все тут же были арестованы и пошли уже по второму кругу, так как попали в разгар очередной кампании. А я вышел один, была какая-то пауза, затишье, мне посоветовали умные люди, и я уехал в захолустье, не стал поступать в университет, пошел на физическую работу, и меня потеряли, забыли. Это и есть случай, просто обыкновенное везение, которое и предусмотреть никак нельзя.

Так что я верю в случай, так и запишите. Я это уже записал, окончив этими словами свою передачу, но мы сегодня видим, что никакого случая в помощь нам не появилось. И осторожная мудрость Лихачева не сработала. Из-за туч появилась привычная жопа. В ее окрестностях многие строят жизнь, и в ее тени мы все и пребываем. Но продолжать верить в случай можно, ведь никто не знает, когда этот случай станет актуальным.

Мне давно хотелось проанализировать влияние эстетических пристрастий на политические позиции. Потому что эстетика является подчас ключом и уж точно параллельной сигнальной системой, корреспондирующей с социальной и общественной стратегией. И тут Владимир Пастухов внутри своих рассуждений о российских реалиях во время войны посетовал, что между вождем и, условно говоря, народом нет элиты, которая бы играла роль предохранительной сетки. И назвал ряд имен тех, кто мог бы представлять эту элиту: Макаревич, Пугачева, Быков. Я запомнил именно этот ряд, проверить и уточнить затруднительно, так как Пастухов дает, по крайней мере, по 4-5 часов интервью в неделю, и пересматривать их затруднительно.

Но практически одновременно с Пастуховым свой медальный ряд, назвав его истинными российскими либералами, противопоставленными псевдо либералам из редакции «Дождя», привел и Алексей Арестович. Его список отчасти повторял, но и расширял элиту Пастухова: тоже Макаревич, Пугачева, Быков, вместе с Ахеджаковой, Басилашвили, Гребенщиковым, и тут же еще Юлия Латынина и Марк Фейгин.

Но вернемся к элите Пастухова. Если говорить о тех именах современных художников и писателей, которые представляют некоторую условную вершину, то весьма характерно, что Пастухов не приводит имен Эрика Булатова или Кабакова, Сорокина или Пригова, репрезентирующих совсем другой ряд. Хотя я все равно плохо представляю Кабакова или Рубинштейна в виде тех, кто мог бы репрезентировать все общество и служить предохранительной сеткой для вождя (наверное, Путина, хотя само слово «вождь» из какого-то архаически авторитарного представления о системе власти). И при всем моем уважении к звездам московского концептуализма, я вряд ли доверил им роль то ли сдерживающей, то ли консультативной силы при любой, собственно говоря, власти, их роль велика, но принципиально иная: служить опознаванием культурных границ своего времени.

Однако если отвлечься от странных фантазий и иллюзий Пастухова о некотором совете старейшин при вожде (мол, тогда бы они предотвратили войну и вообще радикализацию путинского режима), посмотрим, как эта эстетическая выборка характеризирует политические взгляды ее инициатора. Ведь это звезды на небосклоне вполне либерального советского интеллигента даже не сегодня, а накануне перестройки, да, чуть модифицированная за счет тех, кто появился позже, как Быков, но все равно это вполне советский звездный небосклон.

Те, кто слушает или читает Пастухова, могу вспомнить и цитатный ряд, используемый им в качестве постоянных аналогий и сравнений. И это почти всегда цитаты из культовых советских фильмов и сериалов, чаще всего фильмов Рязанова, советских же мультфильмов типа Винни-Пуха. Этот ряд, дополненный такими сериалами как «Место встречи изменить нельзя», «Семнадцать мгновений весны» с вездесущим Штирлицем, «Адъютантом его превосходительства» (дядя, вы шпион – понимаешь, Миша) представляет собой континуум пристрастий советского инженера образца 1985. И лишь немного расширенный за счет более поздних, но эстетически родственных явлений.

Понятно, что эти цитаты в системе построений Пастухова служат сигнальной системой, устанавливающей связь с той аудиторией, которая угадывает эти цитаты, опознает их как близкие себе, что облегчает сокращение дистанции между слушателем-зрителем из России и спикером – давним эмигрантом, давно и вполне благополучно обосновавшимся в Европе. Но какими бы ни были цели автора, заинтересованного в увеличении степени понимания, цитатный ряд как и ряд имен, приводимых в качестве эталона, это важная характеристика, раскрыть влияние которой на политические пристрастия имеет смысл.

Так как это вполне себе либерально-советские культурные символы, то легко констатировать, что идеалы самого спикера базируются на давних симпатиях, не претерпевших существенной ревизии за 35-40 лет. Что, по меньшей мере, говорит о верности своим идеалам спикера и его консерватизме.

Здесь есть, конечно, очень тонкая взаимосвязь, скажем, так пожилые люди, если им выпадает случай танцевать, танцуют в стиле, ставшем модным в их среде во время юности или молодости. И повторяя эти па, спустя целую жизнь, они просто сигнализируют, что какая-то их часть не изменилась и осталась там, в прошлом.

Но если говорить непосредственно о политических предпочтениях, то здесь легко угадывается консерватизм, консерватизм в виде пристрастий советского либерального интеллигента, определенная совокупность взглядов, опознаваемых как правых и право-либеральных.

Если говорить об Арестовиче, который повторил и лишь расширил звездный ряд Пастухова, то он почти через запятую произнес инвективу в адрес европейских левых, в том числе Греты Тунберг, за какое-то критическое суждение в адрес украинской власти. И обобщил это мифологической формулой: мол, левые всегда выдумывают свой пролетариат, в верности которому клянутся. Я не буду здесь демифологизировать этот миф о виртуальном пролетариате, просто замечу, что ту же Украину поддерживают по преимуществу именно левые по обе стороны океана, а вот правые, будь это республиканцы из партии Трампа или новое правительство в Италии, сразу объявляют о необходимости ограничить эту поддержку, но это просто другая тема.

Кстати, Пастухов точно так же, хотя и чуть более завуалировано воюет с левыми. Так он постоянно и с разных сторон пытается привязать Путина именно к левым силам. Уверяя, что Путин – это агония советской империи, что в определенном смысле справедливо, что путинский реваншизм – это национал-большевизм, что куда более спорно, и что Путин – это куда более лево-революционное движение, что вряд правильно хотя бы в какой-то степени. Потому что Путин при разнообразной риторике, где популизм, действительно, может использовать разные нотки для ретуширования своей позиции, которая по сути, конечно, позиция крупного капитала, по крайней мере, до войны поддерживавший Путина почти абсолютно. Поддерживает и сейчас, но больше из-за страха репрессий и существенной вероятности, что суд над путинским режимом может обрушиться и на их головы за многолетнюю поддержку Путина и его крайне правого поворота.

Однако наиболее отчетливо правые консервативные позиции Пастухова проявляются в его отрицании благотворности в будущем идеи люстрации. Формально его доводы о сложности этой процедуры и ее несовершенстве и во многом условности (в том числе при применении к нацистской Германии после поражения ее в войне) в той или иной степени справедливы. Но в случае Пастухова это еще и защита того слоя, которому он наиболее близок. Ведь любой разговор о люстрации почти всегда начинается с сетований по поводу того, что люстрации не были подвергнуты советские чиновники, партийная верхушка и вообще 15-миллионная армия членов КПСС. А это именно та среда, к которой постоянно Пастухов апеллирует, и которая сегодня является его референтной группой, и которую, несмотря на их еще советский конформизм, Пастухов хотел бы вывести из-под удара.

Впрочем, как и постсоветскую элиту, во многом наследующую советской и обогащенной преимуществами кулуарной приватизации.

Это не является тенью, бросаемой на весь еженедельный анализ Пастухова текущей политической ситуации. В этом анализе, без сомнения, есть самоценные элементы, а тень от латентной правой позиции, которую и подчёркивают его эстетические пристрастия, эта тень как бы от изгороди, штакетника. Такая чересполосица света и тени, которая и представляется ключом, открывающим многие двери, в том числе эту.