О бумеранге насилия и законе больших чисел, который более дотошен, чем справедливость в частной жизни.

Помните, кто сказал, что банальные вещи — это те, что открываются в последнюю очередь? Не помните, и не важно. Важно понять, то за банальные такие вещи могут сейчас открыться, потому что очередь до них, кажется, дошла.

О какой последней очереди речь? О той, что может наступить, потому что, как мне представляется, никогда тот мир, в котором нам случилось жить, не был к этому так близок. Потому что если человек, плохо и мало понимающий историю, посмотрел на карту, нахмурил лоб и решил убить за здорово живешь несколько десятков тысяч человек, а скоро и сотен, тысяч, конечно, и если ему будет светить поражение, то почему бы ему, собственно говоря, не поубивать миллионы?

То есть в истории, безусловно, были деятели, на совести которых куда больше, чем у Путина на конец апреля 22, но чтобы начинать войну просто без повода, а типа, чтобы показать свою крутоту, такого я не припомню. То есть в моем детстве шпана стояла порой у дверей, не знаю, институтского клуба, где устраивались студенческие танцы, или около провинциального ресторана, чтобы напасть на кого-то, отметелить и таким образом покрасоваться перед какой-нибудь глупо хохочущей группой девушек с семками в кулаке. Но это хулиганы, парни из неблагополучных семей, второгодники с двумя извилинами и плохой генетикой, но чтобы руководитель крупной страны вот просто так, от неудовлетворённых амбиций и обиды на страну, которая его не уважила как старшего брата, взял да и начал кровавую бойню с бомбардировками городов и жилых кварталов, с натравливанием своих солдат на давно невиданную жестокость, это каким безмозглым и бесчувственным дебилом надо быть, да?

А теперь представьте себе, что украинцы дадут пизды бандам светлого русского воинства, и что, пойдёт Путин не солоно хлебавши домой, глотать сопли и извиняться за то, что вверг сразу две страны в жестокую междоусобицу? Да никогда в жизни. Ему легче отправиться якобы в рай со всей своей кодлой, но зато весь остальной мир сопроводить в ад. У него не заржавеет, по крайней мере, я не знаю, когда ещё человечество, так сказать, зависело от столь неуравновешенного, больного на маленькую головку и очень глупого человека, я просто не знаю.

Не знаю, потому и говорю о банальных вещах, которые открываются в последнюю очередь. И какие это вещи, спросите вы, я отвечу — банальные. А что самое банальное на свете? Конечно, у кого как, но я считаю, что нет ничего банальней, чем мечты о справедливости.

Потому что том мире, в котором мы очутились, справедливости в общем и целом нет. То есть почти нет. Ее нет на уровне обыкновенной человеческой жизни, это нам очень хорошо известно и понятно; ее нет на уровне жизни, так сказать, народов и стран, что могут рассказать те, кого в этой жизни убивали и травили просто так, почти просто по имени. Но мечты о справедливости не будоражили бы душу всем на самом деле поколениям, если бы ее вообще никогда не было в помине. Потому что эта самая справедливость порой случается, совсем не тогда, когда ее ждёшь, а скорее, когда совсем не ждёшь. И она случается не как, мол, крикнул злое — получил по пизде мешалкой, нет, как раз в таком близком приближении никакой справедливости не дождаться. Но вот когда дело начинает идти о больших числах, об очень больших числах, то здесь что-что похожее на справедливость иногда маячит.

Что я имею в виду. Вот поступает человек плохо, очень плохо, типа, говно человечек, убийца и бандит, так вот никакой справедливости он может не дождаться, а напротив: все награбленное и сворованное вполне может успеть передать своей семье. А та только приумножит, и значит, несправедливость только возрастет как трава на дворе. Но вот если что-то состоит из больших чисел, ну, очень больших чисел, то здесь справедливость порой случается. Скажем, возник в Германии нацистский режим, сколько у него на совести, не нужно и объяснять. И как бы не был Гитлер удачлив, а немецкий солдат умел и храбр, но, в конце концов, немецкому народу пришлось заплатить по счету. Да и бывает ли иначе? Бывает, конечно, но прошлый век как раз полон примеров, когда за массовые преступления убийцам и кровососам приходилось платить. И режиму Пол Пота, и Милошевичу с Каддафи и Саддамом Хусейном, и даже папаше Дювалье (пусть не самолично, но посредством отпрыска своего). Конечно, можно вспомнить и тех, кто не заплатил ни копейки или пока не заплатил, но все-таки, если речь о больших числах, то справедливости легче осуществиться, хотя, конечно, мёртвых и униженных не воскресить и не успокоить.

Поэтому я и написал о тех банальных вещах, что открываются в последнюю очередь. Потому что пока Путин творил местные такие, локальные преступления, все эти жалкие мечты о табакерке и шарфике были просто признаком слабости. Но когда счёт пошёл на десятки тысяч, то здесь сразу – слышите, слышите щелчок? — перескакивает счёт на другой регистр, и справедливость, о которой вообще-то стыдно говорить, начинает где-то ворочаться в углу, шуршать, как мышь с сором. И дышит. Дышит. И мы начинаем понимать, что даже если Путин не успеет ответить за совершенное им, то русский народ великий наш — как сообщество больших чисел вряд ли увернётся от справедливости, которая не любит судить по мелочам, а вот крупное спускает куда неохотнее.

Так что случайная фраза о пожнёшь бурю, если посеешь ветер, это именно о той банальной вещи, которая открывается в последнюю очередь. Конечно, пока ещё эта последнюю очередь не настала, да и может не настать, если кретин, который ради фанаберии убивает девятками тысяч, возьмет и поставит на кон всех нас, хотя бы ради того, чтобы эта банальность не воплотилась. Но если не поставит, или не успеет, или в голове пары из ближнего круга озорная сверкнёт мысль: а может, не гибнуть мне и детям моим ради урода и его уродских затем? Кто знает, какие банальные вещи возможны в последнюю очередь. Потому что все реально, все возможно, случай — это тоже такая же банальность, как сеяние ветра. Умеешь сеять ветер, умей и саночки возить в самую что ни есть бурю с мглою.

Почему русские всех сильней, умней и такие духовные, что пар изо рта идет

Зачем Россия начала войну в Украине? Версий не так и много, так что попробуем перечислить. Скажем, Навальный, наблюдатель внимательный и вдумчивый, утверждает, что война нужна Путину для того, чтобы отгородиться от Запада и закрыть страну. То есть санкции, пусть и болезненные в экономическом смысле, плодотворны и желательны, так как с их помощью Путин как бы вырезает Россию из мировой системы, которая минимальным образом может влиять на страну, что Путину и надо. Нет общего кровоснабжения, веселящий газ свободы уже не будет будоражить души, а те, кто не успокоятся, будут объявлены иностранными агентами и сами унесут ноги, дабы не сесть по статье о фейках. Резонно, вполне работоспособная версия. Но не опасен ли побочный эффект от обеднения и понижения уровня жизни, особенно, когда эйфория от войны омрачится трупами и похоронками?

Не менее популярно и другое объяснение, в какой-то мере рифмующееся с версией Навального, что Путин с помощью войны, которая представлялась ему маленькой и победоносной, стремится укрепить свою власть. Мол, победа – это плата за отказ от свободы, да и зачем она русским, не в коня корм, если они с помощью подавления Украины ставят себя над всем миром трусов и лицемеров, мечтающих, скорее всего, о том же, но по малодушию не решающихся на поступок. Но здесь к уже указанному сайд эффекту добавляются сомнения в той неопределенности, в которую война погружает Россию на годы или десятилетия, а у длинной дистанции всегда свои сюрпризы по сравнению с короткой.

У Нины Хрущевой, которую я сегодня слушал, другая версия: путинское вторжение в Украину – это начало войны с Западом, с НАТО, а эта война исходит из некоего комплекса идейных, философских разногласий. Идейных, конечно, неточное слово, потому что спор, с точки зрения Путина, идет о месте России, с которым Путин не согласен и поэтому решил начать передел мира. Но здесь слишком много вопросов: какой такой передел мира, если единственный аргумент у России, представляющей чуть больше полутора процента мирового ВВП, а скоро и этого не будет, это ее ядерное оружие? А последнее можно использовать только для испуга, типа, как финку при гоп-стопе, а вот как инструмент противоборства оно категорически не годится.

Пару дней назад на «Медузе» я прочитал интервью Гульназ Шарафутдиновой, которая, не анализируя причины агрессии против Украины, высказала, однако, ряд здравых утверждений, касающихся ответственности и подоплеки этой войны. В частности, она сказала о комплексе исключительности, который питал советское общество и тревожит сегодня сон русского. Этот комплекс действительно существует, хотя он и парадоксальным образом не только не доказуем, но и не имеет, казалось бы, под собой никаких оснований. То есть имеет, но отнесенные в глубокое прошлое, как то же православие, которое отделяет Россию от почти всего мира и окружает ее – по ее болезненному впечатлению – кольцом врагов.

Но следует ли из этого, что нужно, прежде всего, нападать на братьев по вере, как все последнее время делает Россия, сначала оттяпавшая Приднестровье у православной Молдовы, потом Абхазию и Южную Осетию у православной же Грузии, затем Крым и Донбасс у братьев-украинцев, что так понравилось, что она решила пограбить православных уже по второму кругу, и пришла за новой данью.

И, однако, у этого комплекса превосходства, действительно, есть шанс попробоваться на роль объяснительной модели, и вот почему. В середине 70-х, когда я был молодым андеграундным писателем, у меня была небольшая компания, состоявшая, как и я, из выпускников 30 математической школы, которые, однако, предпочли литературу математике. И с ними мы как бы раздвигали советский морок и жили, как робинзоны Крузо на необитаемом острове, где советского не было совсем. То есть совок – я это подчеркиваю — мы дружно ненавидели с яростью молодости, и наши пристрастия и взгляды почти полностью совпадали.

Но однажды совершенно случайно случился разговор, во время которого я пересказал какую-то заметку, не помню, где прочитанную или услышанную по западному радио о рейтинги пехот разных стран. Точно помню, что первое место по уровне подготовки автор заметки отдал почему-то малазийской пехоте, аргументов не помню, да и они не важны. А следующее, может, третье или пятое, пехоте или спецназу Израиля, о чем я и рассказал. И вот тогда мой приятель, с которым мы не просто вместе не переваривали на дух совок, но и вообще совпадали практически во всем, удивил меня, сказав, явно перебарывая непонятно откуда взявшееся раздражение, что рота советских автоматчиков покрошит всю израильскую армию в лоскуты за пять минут.

Ни тогда, ни сейчас я не был не только патриотом Израиля, но даже отдаленным болельщиком за него. И в словах моего близкого приятеля меня изумило не то, что он так низко ставит армию Израиля, а с каким-то ожесточением и обидой утверждал вещи, казалось бы, несусветные, про ту самую роту автоматчиков. И – что поразило меня больше всего – явно был горд тем, что эта самая рота автоматчиков от тайги до Британских морей всех других армией на голову сильней.

Почему я вспомнил этот случай? Потому что мой приятель был интеллигентный и начитанный человек, деликатный и неглупый, и вот надо же: в нем, оказывается, бушует чувство гордости за какие-то подвиги безымянной роты на безымянном пятачке. Что он, оказывается, горд не стихами или мыслями русских поэтов и мыслителей, а солдат, грубых, простых ребят из 9-ой роты с сержантом Жармухамедовым из Алма-Аты, старшиной Незабейворота и скрипачом из Бердянска, которого Вася Седой защищал от старослужащих. В чем смысл этой гордости, как можно гордиться безымянной силой, силой без вектора, без смысла, а просто силой как таковой?

Это, собственно говоря, и есть комплекс исключительности. Вроде как можно гордиться и другим, хотя и так, чтобы выбор был обширен, если уж очень хочется, но русский комплекс превосходства – это как бы превосходство в силе, в грубой военной силе, когда не важно, за правду или против нее, как часто бывает в русских войнах, но главное, что русские как бы самые сильные, и не завоевывают мир из-за своей необъятной доброты и духовности. А вот если начнут, то их не остановишь.

Обращаю внимание, это мнение не дубоголового патриота от пивного ларька, а образованного и порядочного человека, в глубине души которого таится вот такой финт с гордостью русским оружием и русской мощью. Да, конечно, вы можете сказать, что какой такой твой приятель интеллектуал, если он не знает, что русские – очень плохие воины, что они почти все свои войны проигрывали, а те что как бы выигрывали, то потому что закидывали трупами окопы, и все равно проигрывали, так как победа оказывалась пирровой. И какая там рота автоматчиков, способная покрошить израильскую армию в лоскуты, это русскую армия любая другая, даже значительно меньшего состава и вооружения, как происходит сегодня в Украине, побеждает и даст бог – победит.

Но ведь это и не важно. Важно, что вот такой комплекс исключительности бытует в русском человек, невзирая на его воспитание и образование, и именно он-то и является настоящей причиной войны в Украине. Этот комплекс – эдакий внутренний вампир, ему надо пить кровь, кровь его возбуждает, и Путин – это просто игла для внутренней инъекции, которая вводит в кровь наркотик.

Но у этой схемы есть одно очень важное последствие. Если вместо наркотика победы в вену идет мутная вода, то мирный русский человек, совсем не бунтовщик по своей природе, превращается в такого разбуженного зверя, что лучше Путину не возвращаться домой из Донбасса на щите. Живым закопают, царя, который не победоносец, сажают на кол и поднимают на вилы. Сайд эффект, так сказать, сайд эффект комплекса исключительности.

Феномен кухарки, управляющей государством.

Война в Украине заново ставит наиболее банальные вопросы, например, о кухарке, управляющей государством. Понятно, что решение вторгнуться в Украину принято незрелым умом, не способным поставить себя и свои решения в рамки политически и интеллектуально вменяемого. В том числе по причине низкого образовательного уровня, свойственного почти всей современной путинской элите.

И это характерно и типично, что люди без той обратной связи, которую обеспечивает сравнение свой деятельности и своих идей с правилами и нормами вообще-то рутинными, получали и получают при построении карьеры в России отчетливое традиционное преимущество.

Конечно, и среди западных политических лидеров полно людей в равной степени тривиальных, неумных и болезненно амбициозных, что твой Трамп, но там есть страховочная сетка в виде институций и норм, нарушение которых вызывает неодобрение и сопротивление.

В России самовластие почти ничем не ограничивается, в том числе нормами общепринятой морали, которые как бы рельсы, и правилами хорошего тона, которые как бы шпалы. Более того самому процессу возвышения тех, кого раньше именовали простым человеком из народа, споспешествуют отечественная культура, в которой миф об особой складке человека из народа до сих не дезавуирован и продолжает функционировать, то есть творить историю. Русская классика полна деклараций о ценности руссоистского типа, якобы сохраняющего в природной и противостоящей культуре сущности потенциальные возможности озарений. Из-за связи с глубиной, скрытой от взгляда образованного человека. Один Лев Толстой с его Платоном Каратаевым (а на самом деле – с платонамикаратаевыми) продолжает мощно генерировать мифологизацию сверхценности природного над искусственным (а культура и есть искусственное), обеспечивая поддержку обществом права кухарки управлять государством и вершить судьбы мира, если государство на это способно из-за размеров и случая.

То есть многие примерно понимают, каким образом Путин и его окружение оказались во главе страны, но выбор Ельциным охранника позиций своей семьи и ее авуаров, не противоречит презумпции доброжелательности по отношению к политической карьере человека от сохи, как иногда называют человека без должного образования. И образование юриста, полученное Путиным в Ленинградском университете, не шибко меняет тот факт, что он не в состоянии поставить себя и свои идеи в рамки хотя бы тривиального гуманитарного знания, которое могло бы выступить элементарным тормозом при принятии им роковых решений о вторжении в Украину. Да и вообще попыток воспроизвести в России архаические, реакционные, неконкурентные и опасные устои.

Конечно, среди диктаторов, реакционеров и реваншистов встречаются и вполне образованные люди. И они тоже творят порой безумие, но в обществах современных они, по меньшей мере, перемешаны с людьми социально и культурно вменяемыми. Последние не всегда имеют возможность остановить автократа, но, по крайней мере, могут или пытаются поставить его в какой-то понятный смысловой ряд, в какие-то отчетливые рамки. Что если не предотвращает, то демпфирует наиболее опасные шаги и их последствия.

В то время как русская политическая элита, появившаяся при Ельцине и выкристаллизовавшаяся при Путине — это почти сплошь кухарки и люди от сохи. Они все получали, конечно, университетское образование, но происходили из семей с ограниченным социальным капиталом, не ощущали на себе давление ответственности и уважением к более образованным коллегам. И в результате превратились в выпущенных на свободный выпас людей без тормозов. На фоне презумпции благоприятствования со стороны похожего на них общества.

То есть вот это банальное: это хуже преступления, это ошибка, — ошибка, которая будет стоить стране и обществу потерь, если и совместимых с жизнью, то вряд ли с территориальной цельностью (что не так и плохо на фоне гигантомании от великодержавных и имперских понтов) и конкурентоспособным статусом.

В некотором смысле мы все превратилось в свидетелей замедленной съёмки падения в пропасть. Формально, никто еще никуда не упал, но колеса уже оторвались от земли, и летит гравий из-под них. На самом деле мы просто не в состоянии заглянуть за ближний край пропасти, потому что, если отменить это замедление скорости и собрать все части картинки, то уже можно увидеть как не просто несётся общество на встречу с неминуемой точкой падения, но уже разлетается на осколки. Летят куски в разные стороны, чертят причудливые траектории судьбы и головы, конечности, последние крики и слова. Уже обагрено обильной кровью тысяч погибших жизней дно тщательно подготовленного падения.

И ничего уже нельзя изменить. Все происходит одновременно, ещё по экрану ползут титры выпусков новостей, еще принимаются важные решения в Кремле по продолжению специальной военной операцией в Украине и корчится от боли тело, падающее в пропасть и уже столкнувшееся с землей. И все потому, что вот только что очередная кухарка приняла идиотское, ничем не оправданное решение, а окружающие ее люди от сохи в Бентли и на огромных океанских яхтах вместо того, чтобы скрутить кухарку смирительной рубашкой, кому-то улыбаются в объективе, машут слабой рукой, не успевающей за историей, которую мы уже досмотрели до конца вместе со звуками похоронного марша и кадрами старой кинохроники с похорон всех и всего, кто и что упало на самое дно. Что упало, то пропало. А вот же: еще машет, машет.