Ролик по мотивам текста «Жирик умер, а дело его живет».

Выход Жириновского на политическую сцену совпал с появлением русского нацизма и им же был репрезентирован в одно из парадоксальных ответвлений российской политики.

Формально русский нацизм появился несколько раньше, еще при Горбачеве, когда КГБ помогало оформиться пестрым и разнообразным организациям русского национализма, к которым Жириновский только еще присматривался, делая поначалу ставку на мейнстрим пестрой ленты демократии. В некотором смысле предвосхищая политическую трансформацию самого Путина, проделавшего похожую эволюцию.

Небольшие, но шумные акции русских националистов помогали власти, сначала горбачёвской, а потом и ельцинской ощущать себя на их фоне центристами, а не консерваторами, соглашавшимися на реформы с кнутом в руках. Но, как это часто случается в переломные моменты, движение русского национализма очень быстро проделало путь от почти шутовских акций, пугавших столичную интеллигенцию, до сначала бокового, а потом одного из центральных трендов официальной кремлевской политики. И здесь Жириновский стал своеобразным Иоанном-Крестителем низового русского нацизма.

Казалось бы, он был парадоксален. Еврей, сын отца юриста, бросившего семью в раннем детстве, и гомосексуалист, постоянно твердивший о русской крови, он представлял собой внешне противоречивое, но на самом деле вполне цельное явление того варианта русского нацизма, который очень рано был узнан и признан как свой тем российским электоратом, который решил использовать шанс свободы, предоставленный выше и в общем и целом ненужный, как заявку на наиболее мракобесный вариант национализма, олицетворяемый Жириновским. Уже в 1993, сразу после обстрела парламента и частичного поражения красного реванша, у которого были все шансы взять власть из-за симпатий весомой части электората, Жириновский неформально возглавил тех, кто быстро разочаровался в демократии, ибо она не стала ни скатертью-самобранкой, ни самоходной печью Емели. И так как красный вариант, слишком поторопившись, засеменив, потерпел тактический крах, выбрал вариант коричневый.

Все те песни утробного русского нацизма и великодержавного империализма, которые сопровождали с тех пор российскую политику, были если не впервые, то наиболее ярко исполнены именно Жириновским. Он обещал омыть сапоги русского солдата в Индийском океане, он с наслаждением слушал вопли взбудораженной интеллигенции «Россия, ты одурела!», испуганной его политическими успехами. Он был тем явлением русского нацизма, которое, оставаясь нацизмом и декларируя его, было по-своему очень современным явлением. С кривлянием и умением с такой шутовской интонацией говорить самые мракобесные вещи, чтобы их можно было в любой момент взять обратно, как шутку, как издевку над политическим истеблишментом. Что было очень русским вариантом политики.

Более того, на фоне довольно-таки серьезного давления на другие ветви русского национализма, которые стали представлять опасность для политического истеблишмента своей непредсказуемостью и популярностью у российского электората, быстро разочаровавшегося в демократии и мечтающего о сильной руке и восстановлении империи, шутовской по виду национализм Жириновского представлял собой важную канву политического движения. Он как бы окормлял потребность в русском агрессивном великодержавии, крепнувшем на глазах, и при этом делал это так, чтобы не быть уличенным в чем бы то ни было из-за своей манеры репрезентировать идеи.

А его идеи очень часто становились опережением того куда более неповоротливого и грузного политического истеблишмента позднего Ельцина и раннее Путина. Ему доверялось предвосхищать, не важно – реально выполняя поручения или предвидя движение русского политического флагмана, часто шедшего в его фарватере, фарватере крепнувшего великорусского империализма в его националистическом изводе.

Есть своеобразная ирония в том, что Жириновский заболел коронавирусом и пропал с политической сцены именно тогда, когда его идеи и метафоры стали материализовываться в наиболее фантастическом ключе. Он пропал с радаров именно в начале февраля, когда путинские ультиматумы Западу с требованием отдать ему Украину, как первую жертву, уже были сформулированы, а вот практические шаги еще обдумывались и готовились. Если бы Жириновский не слег под аппараты вентиляции легких и не окунулся в первое приближение формально наступающей смерти, он мог бы поддержать Путина криками одобрения в Думе и внес бы столь важную шутовскую ноту в аккорд великодержавного ресентимента. Так как и был такой страховочной сеткой для русского великодержавия.

Но в каком-то смысле он был уже не нужен, ибо давно превратился в аккомпаниатора своей заглавной темы, присвоенной и формализованной другим и другими – Путиным со товарищи, которые оформили этот тренд наступающего русского нацизма, грезящего великой мировой победой над историей. Жириновского держали в состоянии искусственного продолжения жизни, пока не убедились, что корабль русского нацизма с грузной грацией соскользнул с кремлевских стапелей и поплыл сам. И обратного пути нет. Жириновский с его ролью Иоанна-Крестителя уже был не нужен. Ему позволили умереть, так как его идеи уже проходили кристаллизацию и воплощение под другим руководством и другим флагом.

Жириновский умер, но дело его живет. Русский нацизм победил в России, а остальное уже не в его власти. И здесь кончается искусство, и начинается судьба.

По мотивам текста «о русской жестокости».

Фейсбук в эти дни производит тягостное впечатление. Слишком многие, кажется, надеются, что, высказавшись наиболее мрачно по поводу будущего эрефии и прокляв язык, на котором говорят, они снимут с себя что-то вроде вины или ответственности. Не важно что, не снимут, только продемонстрируют слабость, не уверен, что простительную. Потому что мы не первые, кто сталкивался с похожими явлениями, а может быть, и худшими, вот, например, пара цитат.

«Люди, которых я привык уважать, спрашивают: что я думаю о России? Мне очень тяжело все, что я думаю о моей стране, точнее говоря, о русском народе, о большинстве его. Для меня было бы легче не отвечать на вопрос, но — я слишком много пережил и знаю для того, чтоб иметь право на молчание».

«Я думаю, что русскому народу исключительно — так же исключительно, как англичанину чувство юмора — свойственно чувство особенной жестокости, хладнокровной и как бы испытывающей пределы человеческого терпения к боли, как бы изучающей цепкость, стойкость жизни. В русской жестокости чувствуется дьявольская изощренность, в ней есть нечто тонкое, изысканное. Это свойство едва ли можно объяснить словами «психоз», «садизм», словами, которые, в сущности, и вообще ничего не объясняют. Наследие алкоголизма? Не думаю, чтоб русский народ был отравлен ядом алкоголя более других народов Европы, хотя допустимо, что при плохом питании русского крестьянства яд алкоголя действует на психику сильнее в России, чем в других странах, где питание народа обильнее и разнообразнее. Можно допустить, что на развитие затейливой жестокости влияло чтение житий святых великомучеников, — любимое чтение грамотеев в глухих деревнях».

А дальше Горький, вы, конечно, узнали его статью «О русском крестьянстве», приводит сотни примеров изобретательной жестокости русского человека, явленной во время Гражданской войны, а впрочем, до и после неё. Как справедливо указывает Горький, в русской жестокости не было никакого смысла, она была нецелесообразна, избыточна, это были пытки не для того, чтобы узнать военную тайну или секрет, а просто, чтобы испытать радость от мучений чужого человека.

Единственное, на чем настаивал Горький, что у русской жестокости сословная принадлежность, писатель видел в ней крестьянскую жилку, крестьянскую смекалку, крестьянское воображение. Ему мог бы возразить историк сталинских репрессий, описывающий доскональную изобретательность пытки следователей НКВД, но внимательные исследователи уже обратили внимание, что в следователи в первой половине 30-х очень часто шли бывшие крестьянские дети, которые мстили пытаемым ими интеллигентам за колхозы и раскулачивание. Плюс, специфически крестьянский взгляд на проблему свой-чужой.

Дело в том, что эта одна из давних проблем русской жизни, в которой бурный рост городов после неудачной крестьянской реформы Александра II шел за счёт массового переселения в города разорившихся и разочарованных крестьян, которые приносили в города свои привычки и устои, свои страхи и предубеждения. Селились вместе и кучно, землячествами, и воспроизводили свои комплексы и стереотипы. А главный в рамках нашей темы: недоверие к чужому. Потому что, кто может быть неизвестным на деревенской улице или в соседнем лесу за мостом, где каждая поляна – страна, а пруд – материк: враг. Кто ещё прибредёт ночью или на рассвете, если ты увидишь его в полутьме, что он забыл в русской деревне, оторванной ото всего мира, как остров в море-океане. Цыган, чтобы украсть лошадь, или враг-иноземец, ползущий отнять малую родину.

Потому и студентов-народников, потянувшихся агитировать крестьян за свободу и ненависть к барину-кровопийце, сдавали в полицию как врагов. Это недоверие к чужому и непонятному, этот единственный синоним чужого и неизвестного как враждебного и опасного, это то, что контрастировало с нормами средневекового европейского города, где толерантность была способом общежития и взаимовыгоды. Разные национальности и профессии жили рядом и восполняли недостаток друг в друге, будучи нужны и полезны.

В некотором смысле, о котором говорить здесь нет никакой возможности, русские города оставались и остаются не вполне городами — по крайней мере, в них недоверие к чужому на несколько порядков выше, чем в городах восточной и тем более западной Европы. И отсюда вообще невероятно высокий градус недоверия, воспроизводящего крестьянские стереотипы, которые прошли эпоху революций, советского времени построения коммунизма в отдельно взятой стране, перестройки и путинской эпохи, меняя многое, но не этот градус недоверия и чуждости по отношению к неизвестному.

Те пытки, на которые сетовал Горький, говоря о болезненной и изысканной жестокости — это как бы способ идентификации себя в обстоятельствах враждебных и непонятных. То, что именуется социально низкими слоями, из которых и рекрутируется большая часть российского воинства, как до Путина, так и при нем, — это потомки так до конца и не социализировавшихся и не ставших своими в городе бывших крестьянских детей и их потомков. Они не защищены от унижения нищетой и неравенством, они ненавидят интеллектуальный и высокомерный город хипстеров и торгашей, в котором они чужие на этом празднике жизни.

Их родители не имеют средств, чтобы откупиться, отмазать своего отпрыска от службы в армии с ее дедовщиной и унижением, которые только дополнительный источник жестокости. Унижение от дедов надо передать по эстафете, ибо иного способа освободиться от унижения у салаги нет. Кстати, именно бедные слои наиболее патриотичны и ксенофобны, они исповедуют национализм, потому что других способов достичь психологического равновесия и необходимого символического равенства у них нет. Бедность всегда идёт под ручку с патриотизмом и рождает от него чудовищ, это пропись.

Так что жестокость российских солдат на украинской земле — это не извращение, а норма. Странно было бы увидеть толерантность и предупредительность, тем более, что ксенофобия накачивалась последнее время с удвоенной силой. Так что не стоит ни ужасаться, ни изумляться, разве что наивности российской интеллигенции, открывающей для себя то, что было открыто давно и только повторяется в каждой эпохе. Красная армия, столь же крестьянская по составу, насиловала немок, вымещая не только ненависть за сожжённые избы и погибших под бомбами родственников, но и за высокий, бьющий в глаза уровень комфортной городской жизни, за что надо найти виноватого, кому передать эстафетную палочку своего унижения, а это всегда самый слабый и подневольный. Женщина или пленный.

Путинская эпоха — такая же крестьянская цивилизация, чужая толерантности городской Европы, как и советская. И те же проблемы несоответствия не русских европейцев, как говорят, а просто горожан с теми, кому неуютно рядом с ними. Все те же традиционные ценности, которые используются для доказательства чуждости и испорченности западной цивилизации с ее толерантностью и сексуальный свободой. А украинцы, вдобавок к тому, что подпевалы этой враждебной цивилизации, так ещё и предатели.

Так что жестокость, проявляемая на войне, это норма, и ожидать чего-то другого может только человек прекраснодушный или лукавый. Тем более жестокость в армии и на неправой войне, когда сомнения нужно подавить и спрятать поглубже.

Чужая смерь чудотворна, как написал один писатель.

Почему русские поддерживают войну в Украине. Ролик по мотивам текста «Бунт стихийных анархистов».

Ролик по мотивам текста о том, как Путин приманил верующих в Святую Русь