Концентрация власти и неустойчивое равновесие

Одной из особенностей путинского режима является довольно понятный и функциональный процесс политического манипулирования, наиболее рельефно проявляющегося в тренде на такое упрощения судопроизводства, когда задача доказательства преступления (формально — любого, на наиболее зримо и отчетливо это происходит при политических обвинениях, хотя может быть использована и в экономическом, и уголовном аспекте) сводится лишь к повторению формулы обвинения. В чем бы не обвинялся подсудимый, реальный или предполагаемый, формулы обвинения уже достаточно для приговора, а груз доказательства просто растворяется в процессе судопроизводства, стремясь к статусу избыточного. Обвинение настолько авторитетно, что оспаривать его не может ни защита, на суд, способный только согласится с предъявленным списком или параграфом нарушения.

Конечно, это произошло не мгновенно, если бы в самом начале этого политического пути кто-либо предположил, что ожидает многих на все еще промежуточном этапе трансформации путинского режима, многие бы не поверили. Особенно те, кто вполне толерантно относился к попыткам протагонистов режима аккумулировать все больше и больше власти, как просто к процессу перестраховки. Мол, Путин и его политические менеджеры просто были не уверены, что в состоянии удержать власть, упавшую им в руки, и считали, что должны быть готовы к более конкурентной ситуации, когда на одни и те же позиции будут претендовать не только те, кого назначают, но и еще определенная группа неизвестных соискателей, пришедших со стороны политических преобразований и модификаций.

Однако именно последовательная трансформация, ставившая под сомнение благотворность случайностей или конкуренции с не предрешенным результатом, была единственным и последовательным путём совершенствования правовой и политической системы. Причем, хотя конечные цели, конечно, не формулировались, да и трудно представить их откровенную формулировку: скажем, полное отсечение общества как многообразия сил и непредсказуемых возможностей от какого-либо участия и влияния на процесс принятия решений. Влияние практически любого от самого высокого до средне-номенклатурного и т.д.

Однако сама направленность политического движения была вполне откровенной и настолько непротиворечивый, что предугадать цель, как полностью ручное управление всем, что оставляет хоть малейшую возможность случайности, представляется затруднительном. Случайность, не совпадающую с единоличным или групповым правлением, было не только не сложно, а просто затруднительно не увидеть, как и предположить иную концептуальную цель политической трансформации.

Однако драматичность для многих этого процесса политического упрощения и постепенной фокусировки множества разнокалиберных процессов на процессе концентрации власти, что практически совпадало с траекторией движения от многообразия к единообразию, представляется избыточной и недостоверной. Ничего во всем политическом процессе накопления власти и упрощения манипулирования ею не указывало на какую-то иную цель, кроме как единоначалия и методичной дискредитации какого-либо постороннего контроля. Не важно откуда исходящего — от другого субъекта политической или какой-то другой власти, скажем, церковной или культурной. Или от того или иного общественного движения: временно неподконтрольного и отличного от все отчетливее поступавшей траектории магистрального движения.

Конечно, некоторым было удобно не видеть в этой траектории предсказуемость и предопределенность, это позволяло иметь свободу выбора при артикуляции своего отношения к происходящему и оценки своей роли наблюдателя или участника процесса. В основном многочисленные участники и содеятели процесса или процессов политического упрощения и политической концентрации власти предпочитали не видеть закономерность движения и тем самым оставляли для себя свободу маневра. Которая в основном сводилась в процедуре сложения с себя ответственности за частичную поддержку самого процесса общественной редукции или участия в нем. Так как трансформация режима, на самом деле не окончившаяся и вообще не имеющая логического конца или цели, кроме собирания власти в одной точке, была принципиально постепенной, то две близко расположенные точки почти не отличались друг от друга.

Эти точки репрезентировали различие не большее, чем у других взятых и расположенных близко на временной шкале точек. И эта разница одна из подсказок, потому что она не меняется от времени и просто повторяется на все более низком уровне, если высчитывать реальные общественные возможности для реакции.

Поэтому и ответственность за соучастие расплывалась и рассредотачивалась, ибо оставалось как бы естественной и незаметной, более того, реактивной и оправданной в каждом конкретном отрезке времени. То есть потеря независимости той или иной конфигурации и вида власти, от политической, юридической, власти в культуре или на самом низовом уровне общественных реакций (будь это вполне реальные прерогативы городских муниципалитетов или формулирование политической позиции для себя и своей группы), всегда были мотивированы тем или иным политическим процессом или событием.

Скажем, любой теракт вёл за собой на короткой связке ужесточение в той или иной области, практически не связанной с тематикой теракта или внешне вообще принадлежащей другой сфере. Но сам механизм трансформации оставался неизменным, любое событие, выбивающееся из ряда, передавало эстафету концентрации власти и реквизиции ее у той или иной институции или низового общественного процесса. Любое яркое событие, особенно с резонансной и понятной для общества структурой, позволяло усиливать скорость и объем укрепления власти одной группой и потери ее другой или другими, иногда конкурентоспособной, иногда просто подозреваемой в возможной нелояльности в будущем.

Поэтому после любого теракта, не обязательно подстроенного или инициированного властью, политическая сила какой-то определенной области политического процесса (или только потенциально активной) неизменно теряла ту или иную составляющую своей независимости, передавая отнятое в область концентрации власти и ее источника. И последовательность этих изменений была довольно рано нащупана как правило политической трансформации.

Понятно, что сама логика этой трансформации была нацелена на то, чтобы придать избыточность любому праву, будто это институция, практически любой субъект права, который представлялся первоначально независимым и защищенным предыдущим ходом дел. Сама идея защиты и независимости представала идеей не столько бунта или крамолы, а как идея недоработки, ошибки и цели для исправления на следующем этапе. Именно постепенность и вроде бы незначительность изменений в каждом конкретном случае позволяло соучастникам процесса, казалось бы, совершенно комфортно дожидаться того всегда неожиданного момента, что их соучастие превращалось в балласт, более не требовалось, после чего происходил переход члена той или иной страты от соучастия в оппозицию.

Эта оппозиция непрерывно увеличивалось и будет увеличиваться в числе, потому что по мере продвижения к полюсу аккумуляции власти (продвижения в принципе почти бесконечного), от строительных лесов необходимо было освобождаться. Ибо усиление процесса концентрации власти совпадало с процессом уменьшения самого полюса: то есть концентрация совпадала с сокращением числа допущенных даже не для решений, а хотя бы совета или комментария. Присутствия.

Формально сам процесс концентрации власти мог бы казаться бесконечным, если бы сама концентрация в результате невидимого, но всегда существующего обратно-поступательного движения не вела к проблеме устойчивости. Концентрация всегда имеет эту проблему неустойчивого равновесия, носить все в одном месте, даже столь, казалось бы, удобном и полезном, это запускать механизм перекоса, смещения точки устойчивости, предела дееспособности. Понятно, что на процесс потери равновесия влияют многие факторы, но эта та область самосохранения, с которой невозможно справиться упрощением политической системы, редукцией судопроизводства, вообще права и давления на потенциально активных. Сама тяжесть концентрации, похожая на игру на выживание, оказывается главным оппонентом, сознательно созданным и спродюсированным протагонистами этой концентрации.