То, что стоит нам жизни

Сказать, что я думаю о Таньке 24 часа в сутки, будет преувеличением. Мне удается отстроиться, например, когда я фотографирую, если не делаю это там, где мы были вместе, а таких мест, увы, мало. Но я не случайно вцепился в новую камеру, она меня отвлекает, заставляет переключать внимание, хотя ненадолго.
Вот я еду на днях по Вашингтон стрит в Олстоне, где мы когда-то жили пару лет, и мне на глаза попадется вывеска ирландского бара Irish. Baileys, и у меня мысль начинает движение. Я думаю, если ко мне когда-нибудь приедет одна наша подружка, еще по андеграундным временам, самая близкая мне сегодня, то мне ее нужно будет развлекать и так как она из Лондона, повести вот в этот бар, который совершенно необязательно хорош.
Помню мы Танькой однажды пошли не в ирландский, а типично американский бар, причем специально, чтобы поесть знаменитых американских стейков. Заказали: я с кровью (Rare), Таньке – medium, чем-то запивали. Я взял в рот кусок и тут же выплюнул и попросил дожарить, Танька покорно все жевала с легкой гримаской отвращения: есть это было можно, но очень-то не хотелось. Абсолютно безвкусное мясо, ни тебе маринада, ни перца, а перец со стола – будто пеплом посыпаешь. Да, если бы ты так готовила, я бы с тобой еще тогда развелся, Танька покивала, допили что пили и оставили собачкам на разгон души.
И тут же, будто кто-то открыл боковой шлюз, на меня нахлынули воспоминания, как мы в студенческую пору шлялись по пивным барам рядом с Невским, чаще всего в Жигулях на Владимирском, в Стеньке Разине (наше наименование, вывески, кажется, не было), что около Маяковской, и пили там до упора, кружек 5-6. Дым, как в парилке, но я развертываю ленту воспоминаний, чтобы повидать свою Таньку, и она там есть, но как бы просто присутствует, никогда на меня не посмотрит, будто меня как раз и нет. Так, какой-то силуэт, который сознание формирует из плохих фоток того времени, все как-то размыто, засвечено, и у меня с ней нет никакого контакта.
Некоторое время назад беседовал со своим психиатром, очередной парадоксалист из нашего Питера, он меня расспрашивает о новостях онкологии, заботливо сообщает, что, когда у пациентов жизнь под угрозой, они переключаются на другую тему и с психикой становится как бы легче: мол, инстинкт выживания берет за шкирку и тащит. Но не мой случай, я и раньше никакой смерти, кроме как от тяжёлой болезни, не страшился, а сейчас и подавно. Он кивает и спрашивает, как у меня по его специальности, я говорю, что кажется неплохо, мы что-то обсуждаем, но он тянет в свою сторону: понимаете, мы пробуем новые препараты и наша цель, избавить вас от навязчивых мыслей о своей жене. Я улыбаюсь в ответ: это невозможно, в том числе потому, что я этого не хочу. Никаких навязчивых мыслей я у себя не фиксирую (хотя все дело, может, в названии), я не могу и не хочу жить без периодического возвращения свой Таньки, мне это нужно, потому что у меня нет другого способа общения с ней. И когда я думаю о ней или тем более пишу, она просто почти материализуется, я могу с ней как бы общаться, и это единственное, что меня по-настоящему увлекает.
Псхиатр – человек умный, не спорит, кивает головой, принимает к сведению: наверное, размышляет, какой еще препарат подобрать, чтобы то, что я не именую навязчивыми мыслями, посещали меня реже. Но вряд ли. Спорить с моим упорством, лучше гороха поесть.
Но помимо того, что я просто периодически пытаюсь проявить Танькин образ из своего же сознания, я конечно думаю и о другом. Например, как мы зависим от своих дурацких привычек. Мы тем или иным образом выбираем манеру поведения и манеру реагирования на новые события. И эта реакция кажется рутинной, ну, мол, почему нет, можно и так. И не видим, не видим наперед, что именно эта рутина в конце концов становится или может стать роковой.
Вот моя Танька, которой, как вы понимаете, очень непросто жилось с таким напористым и редко тормозящим субъектом, как я. Но она пыталась противостоять и нашла, как ей казалось, хорошее противоядие: так как из меня всю жизнь рвется энергия, как рвота, если перебрали и мешали напитки в неумеренном количестве, то Танька, напротив, все абсорбировала спокойствием, призывами не спешить, не мчаться вперед сломя голову (в том числе ездить хоть чуть-чуть медленнее). И, казалось, подумаешь, тривиальная ситуация, более сильный, неспокойный, болезненно энергичный муж, и такая савана, такое тихое невозмутимое спокойствие, в виде прививки от его беспокойности. Но именно вот эта черта стоила ей жизни.
Когда у нее начались первые симптомы и появились проблемы с глотанием, я не то, чтобы впал в панику (хотя Танька называла это именно так), но я почти моментально понял, как это страшно и что надо как можно быстрее обследоваться, не теряя ни мгновение. У Таньки же олимпийское спокойствие: перестань паниковать, ничего страшного, еще Фишзон-Рыс ставил мне диагноз подвздошной грыжи, это на сто процентов она. И как я не рвался из узды, не тащил ее вперед, она принципиально тормозила всеми лапами, тем более что американская медицина обернулась к нам своей жопой и смогла сделать столь необходимую эндоскопию, только через четыре с половиной месяца.
Нет, я вроде делал, все что, мог, но Танька, дура, меня тормозила, и хотя я до сих пор не вижу, как можно было что-то ускорить. Но это – отговорка. Как-то это можно было сделать, и, если бы она не упиралась, может быть, мы бы ее спасли. Да, там было несколько масштабных врачебных ошибок, они не увидели закупорку сосудов, питающих кишечник, а без операции на кишечнике она была обречена. Но я все равно о другом: вот мы все имеем свой характер, он кажется иногда гарниром к нашей жизни, у нас такой, у других – другой. А потом выясняется, что именно наш характер отвечает за роковое решение, и исправить уже ничего нельзя.
Вот так я – буду жить с ощущением упущенной возможности, не уговорил, не переломил упрямую бабу, и теперь ее нет, а я мучаюсь и не вижу этому конца.