Хотя путинский режим стал заниматься иностранными агентами с 2012, когда электоральные потенции режима пошатнулись, отправной точкой фокусировки надо считать отравление Навального новичком и уличение режима в санкционировании этого отравления. Это был наиболее болезненный вариант раскрытия ответственности Путина и его режима за уголовные преступления, чего Путин, в основном, старался избегать. Понятно, что именно им было принято решение о захвате Крыма, но характерно, что даже здесь предварительно Путин готовил прокси-вариант, когда ответственность за те или иные преступления – отправление Литвиненко и Скрипалей, кибератаки на знаковые западные институции, война на Донбассе отпускниками-ихтамнетами — перекладывались на не найденных, но всем известных исполнителей, что позволяло Путину наслаждаться плодами их деятельности и растерянностью оппонентов, и при этом сохранять позу неучастия. А не пойман – не вор, это главное правило расширения влияния разведчика с бэкграундом ленинградского юрфака.

Но в деле отравления Навального Путин и его режим были пойманы с поличным, и хотя продолжали игру: мол, мы не знаем, вы нам не предоставили каких-либо доказательств, преступление считается раскрытым в мельчайших деталях, и это принципиально изменило путинскую тактику поведения. Раз меня поймали на попытке убийства, и это понимают, как сторонники, так и противники, то я должен объяснить и оправдать применение оружия массового поражения тем, что Россия находится в чрезвычайной опасности и чрезвычайной ситуации, когда не до хороших буржуазных манер. Давление Запада, как непосредственно через правительства западных стран, уличающих Путина и его режим в преступлениях и наказывающих за них санкциями, так и посредством тех, кто разделяет западные ценности в стране и требует равных и честных выборов, чреватых потерей власти. И это, вкупе с разоблачениями The Insider, Billingcat, ряда мировых СМИ первого ряда и Навального, потребовало объявить свой вариант усиления классовой борьбы.

Понятно, ни о какой классовой борьбе со стороны режима олигархов и бенефициаров перестройки и дележа государственных ценностей, речи не идет. И единственное, что оставалось, продолжать делать ставку на русский национализм, своеобразие русской культуры и несогласие с общим западным курсом на толерантность и права меньшинств. Все это вместе (и в частностях) было обозначено как иностранное влияние, и агенты этого влияния, западники, собственно говоря, и были назначены играть особую роль по демонстрации этого влияния и, одновременно, их публичного разоблачения их как иностранных агентов. Почему они согласились и соглашаются играть эту роль, особый вопрос.

Но и здесь, в этой шитой белыми нитками программе демонизации западников и превращения их в удобные мишени врагов, не стоит переоценивать роль Путина. Понятно, что Путин активировал запрос на очередную антизападную истерию, но он не смог бы его активировать, если бы запроса не было.

Вообще свобода действий даже таких, казалось бы, всемогущих тиранов и диктаторов как Гитлер или Сталин, сильно преувеличивается. Скажем, при всем своем авторитете, фюрер, как представитель и любимец масс, не мог бы, скажем, принять закон: встретишь еврея, поцелуй его в уста сахарные. А Сталин был не в состоянии вместо усиления классовой борьбы, под предлогом с которой были устранены все его реальные, потенциальные и мифические оппоненты, объявить, что наши оппоненты, как бы сильно они нас не критиковали, — наша фундаментальная ценность, ибо их существование приводит к усложнению социального пространства, а именно сложное социальное пространство, в отличие от идеологически упрощенного,  главный источник развития общества и его конкурентоспособности.

То есть автократы на самом деле действуют в достаточно узком коридоре возможностей. И если бы Гитлер вместо ксенофобии попытался обратиться к обиженным Версальским миром немцам с  идеями толерантности, он продолжал бы пить пиво в мюнхенских барах, знакомя с подробностями своих фантазий случайных соседней по столу и не более никого.

Объяви Сталин своей целью цветущую сложность (пусть цветут сто цветов), он бы был не Сталин, и ему вряд ли удалось бы выдержать конкуренцию в равной политической борьбе с другими политиками. То есть принципиально важно отметить, что объявляя об усилении классовой борьбыи зовя на помощь в неравной борьбе с врагами народа, Сталин как и Гитлер, как и любой правый правитель с авторитарными замашками, активирует тот запрос, который существовал в обществе. Запрос на противопоставление себя Западу, на выдвижение против аргументов состоятельности западного общества в виде разнообразной западной культуры, уровня жизни и сверкающего обилия товаров, некоторой символической максимы в виде традиций предков, отечественной культуры и конфессии: того, что именуется русским великодержавным национализмом. Вы говорите, что мы ходим с голой жопой, подтираемся газеткой, носим продукцию фабрик «Скороход», «Большевичка» и «Красный треугольник», а мы вам в ответ о нашей исконной духовности и уникальном способе жизни.

Национализм никогда не является бесполезным, он всегда важный и существенный аргумент в споре с противником, которому без этого аргумента ты, скорее всего, проиграешь.

И такие правители как Сталин, Гитлер, Мао Дзэдун, Путин, Трамп это очень хорошо чувствуют и находят способ привлечь аутсайдеров приемом подъем-переворот, когда в обертке от идеологического объявления своих сверкающих преимуществ меркнут доводы оппонентов, пытающихся противопоставлять символическому полю реальность (тоже всегда пронизанную символикой, но все равно с акцентом на реальные достижения).

Ситуации, когда правые авторитарные правители пытались активировать запрос на дремучие формы национализма и проигрывали, известны. Тот же Гитлер, тот же Трамп, тот же Лукашенко, это примеры того, как авторитарные лидеры поднимаются на запросе на объяснение национальной исключительности с помощью идеологии, но как только запрос ослабевает, теряют свои позиции. Так Трамп поднялся на националистический волне «Make America great again!» (то есть противопоставим этим умникам из Силиконовой долины и нью-йоркских галерей сермяжную правду американцев среднего Запада, которые проигрывают социальную конкуренцию, комплексуя по этому поводу, и готовы уцепиться за соломинку такого идеологического оправдания собственной жизненной стратегии, которое из поражения слепит победу.

Точно так же Лукашенко ответил запросом на противостояние западному тренду, в рамках которого Белоруссия превращалась в одно из последних государств Европы, и антизападными, антисистемными понтами на деньги Старшего брата позволил второгодникам стать отличниками, но в другой системе исчисления.

Но запрос на эту форму самообмана, каковым и является по большей части национализм, постепенно уменьшился из-за развития в рамках универсальной глобализации страны, что поставило Лукашенко перед фактом, либо признать поражения и уйти (с большей вероятностью вернуться рано или поздно в виде участника уголовного процесса за убийства оппонентов и обман общества), либо сделать вид, что запрос все еще есть, просто внутренние враги, завербованные неприятелем, пытаются его скрыть и преуменьшить.

Однако ни история Трампа, ни история Лукашенко еще не подошли к концу, один проиграл выборы, не признавая их результаты, второй делает вид, что запрос на дремучий национализм еще существует в прежних объемах, но они еще далеко не на скамье подсудимых и не на свалке истории. И не факт, что там окажутся.

Эти отступления необходимы для понимания того, что Путин – не самовластительный злодей, то есть он, конечно, злодей и правит вполне как султан, объем его власти такому автократу как Эрдогану даже не снился. Но эта власть не личности, а точнее личности, активировавшей запрос, все еще поступающий от российского общества на такую воинственную форму объяснения собственных неудач и несовершенств, которая позволит эти неудачи переквалифицировать в победы и преимущества.

Конечно, можно вспомнить об аргументах постсоветских либералов, что при равной и конкурентной политической борьбе Путин бы давно ушел побежденным, но дело в том, что тиран, авторитарный властитель, как художник, сначала работает на имя, а потом имя работает на него. Сначала автократ должен оседлать волну на редуцированное восприятие реальности в рамках объяснения собственных неудач достоинствами нашей духовности, а потом объявить главной целью не повышение качества или уровня жизни по примеру западных обществ, а геополитическую борьбу за доминирование. В ней автократ приглашает поучаствовать свое общество и очень часто преуспевает.

Понятно, что без унижений первых лет перестройки, которая обнаружила ужасающую бедность и неконкурентоспособность советского режима, запрос на подобные оправдания (как и у Гитлера, да и почти любого автократа) не был бы столь высоким. И именно он поднял Путин из грязи в князи, как человека, активировавшего этот запрос и теперь олицетворяющего его со своим именем.

И длительность правления Путина объясняется не только его ловкостью манипулятора, находящего удобное для себя ответвление и воплощение извечного русского противостояния Западу: в виде переключения внимания с таких мелочей, как очевидное отставание в области титульных сегодня для большинства обществ свершений в области высоких технологий или статусе жизни, на иное конфессиональное и ценностное проявление структуры российского общества. Дело не столько в манипуляциях, подтасовках, в попытках объявить после того, как он был уличен в применении оружия массового поражения против частных лиц (то есть априорно и потенциально клиент уголовного суда в случае отставки), сколько в том, что запрос на обличение западного образца жизни как бездуховного. И полностью противоречащему нашему исконному, пусть более бедному и убогому, но зато позволяющему смотреть на их достижения сверху вниз, как на игрушки детей. Снисходительно. По-взрослому.

И поэтому дезавуирование преступлений Путина не приносит результатов, так как и эти преступления ему прощаются ради запроса на роскошные и пышные формы самообмана, каковым предстаёт путинская версия русского национализма. Который вроде как не создает айфонов и тесл, не изобретает фотоаппаратов и компьютеров, даже если в это вложить миллиарды как в фонд Чубайса, но зато в области символического балета впереди планеты всей.

Да, по покупательной способности населения Россия не попадает в первый десяток, а по ВВП — лишь пара процентов от мирового, но при этом мы в каждой бочке затычка, то в Ливии, то в Сирии, то в Крыму, то в самой что ни есть Америке вскрывают наши неведомые разведчики СВР секретные сервера Демократической партии и помогают избраться автократу, который не будет нам надоедать упреками в несовершенстве нашей демократии, а позволит разделить мир не по реальным достижениям, а по символическим. Таким, например, как убийственность нашего парка ядерного вооружения, которое применять нельзя, не уничтожив себя. Но мы-то и в этом случае в выигрыше, то есть в раю, а они будут париться в аду как лохи.

И пока этот запрос будет существовать, будет функционировать путинский режим, не взирая на его структурные поражения и несовершенства.

Несовершенного правителя, позволяющего гордиться собственными поражениями как победами, любят только сильнее.

«Петровы в гриппе» интересны, прежде всего, неизбежными ассоциациями. Кому-то, во многом справедливо, могло показаться, что Серебренников продолжает линию позднего и сбитого с толку перестройкой Рязанова с его «Старыми клячами» и прочими экзистенциальными проявлениями утомительной русской сумятицы. То есть режиссер вступает на путь отказа в признании за этим социальным пространством право на будущее, человеческая комедия на фундаменте чисто российской бессмыслицы, пафосной и неумной. Но это путь тупиковый: открывать открытую дверь смысла мало.

Но при более внимательном рассмотрении у «Петровых в гриппе» легко обнаруживается другая и более точная рифма — фильм Сидни Люмета «Телесеть» (1976), которая тоже показала социум в период буйного умопомешательства из-за непонимания, как вообще в этом бардаке можно жить?

Конечно, «Телесеть» — это сумасшествие другого социального пространства, с куда более прочным рациональным фундаментом, но сама интенция показа того, как привычное легко слетает с катушек, с прочной вроде как резьбы и идет вразнос, здесь Серебрянников отчетливо идет вслед Люмету.

Вообще у «Телесети» много корней, которые потом дадут всходы в русском кинематографе: сумасшедший «пророк воздушных путей» Говард Бил очень похож на смесь Кашпировского с Прохановым (с легкой имбирной нотой Шендеровича). Бил, перебрав накануне, почти случайно начинает слетать с катушек в прямом эфире, после чего своими откровениями и искренностью на краю бездны легко зомбирует многомиллионную аудиторию. А его игра на противоречиях и проклятия в адрес телевидения – это то, что буквально через несколько лет после «Телесети» будет воплощено в культовом «Москва слезам не верит»: в русском искусстве ворованный воздух всегда слаще. И слова «скоро ничего не будет кроме телевидения» почти без сомнения режиссер Владимир Меньшов  услышал в «Телесети» и запомнил с пользой для себя.

Вообще в фильме Люмета, как и у Серебрянникова, много бурлеска, который отыгрывается в наше время: удивительным паролем звучит имя Сноудена в контексте борьбы с ЦРУ буквально в первые пять минут ленты, что начинает намекать на какую-то игру времени, как и фамилии героев, например, уходящего на пенсию редактора отдела новостей именуют Максом Шумахером, как сумасшедшего гонщика, обгонявшего время. То есть имя наоборот. И через поколение.

«Телесеть» опасно пересматривать после «Петровых в гриппе»: возникает ощущение, что «Телесеть» не предшествует, не приквел, а сиквел «Петровых», и, кажется, что и здесь  вот-вот начнется карусель постсоветского абсурда. Так образ главы «Вселенской освободительной армии» в черной папахе с красной лентой, который становится героем передачи «Час Мао Дзэдуна» с убийствами и грабежом банков в прямом эфире, это вполне уже абсурд по-нашему.

Но, переиначивая Толстого, можно сказать, что каждый несчастливый социум (и есть ли счастливые) сходит с ума по-своему. И поэтому, хотя порой переклички кажутся нарочитыми, американским 70-м не грозит опасность сойти с ума по-русски: не хватает глубины, что ли, сумасшествия, которое есть ни что иное как асоциальность. Да, асоциальность показана и в «Телесети», но насколько она робка, венозна, насколько ей нужен кислород буйного и непримиримого в своем заскоке.

Не то «Петровы в гриппе» (хотя все время тянет сказать: в гриме), но вот последний штрих. В начале перестройки единственный ленинградский художник, удостоившийся статьи в журнале «А-Я», который делал знаменитым почти любого (и богатым в придачу, чего тогда еще не знали), уезжал в Америку. А за несколько дней до отъезда позвал близких друзей как бы на хохму: решил снять на видео облупленные и заплеванные дворы Васильевского острова, на который никто не приедет умирать, в качестве лекарства от ностальгии, если она вдруг покажется в проеме дверей в Квинсе.

Никто, в том числе Юра, бывший крестным моего сына, не знал, что ностальгии давно нет, куда она делась и когда исчезла, надо еще подумать, но лекарства от нее никому давно не требуется. Однако об этом знают эмигранты, а вот Серебрянников, кажется, не в курсе. Его «Петровы в гриппе» — это такой фильм Дышленко с облупленным, заплеванным задником постсоветской жизни, которая должна излечить от мыслей о возвращении. И как Юра искал трещины и неприбранность проходных дворов между 2-й линией и Съездовской (как будто некрасоту в России надо искать, а не избегать, как рутины), так Серебрянников собирает все возможные штампы уже опороченного и вышедшего в тираж русского убожества, несмешного и утомительного, от вечных аккордов водки до гаммы философствующего Ноздрева в халате.

Очевидно, режиссер знает, что делает. Жираф большой, ему видней ностальгические сумерки сознания, это мы смотрим назад, он – вперед.

У русских частушек есть свойство бренчать как колокольчик и повторяться отражением в самых непредвиденных созвучиях. Только у частушек? Как если бы детским металлическим совком стукнуть сначала по мусорному баку со ржавой вмятиной от трактора, потом по входной двери со следами от предыдущей покраски около ручки, где более светлое зеленое лезет из-под более позднего и темного, потом по перилам и металлическому основанию лестницы. Слышите этот трезвый звон-перезвон? В принципе – по чему угодно, что способно создать эхо. Инь и янь.

Я с миленочком моим целовалась до утра.

Целовалась бы еще,/ Да болит влагалище.

Потом твое печальное лицо,/ Да болит влагалище.

Завернувшись в ночь плащом,/ Да болит влагалище.

Таинственна ли жизнь еще?/ Да и болит влагалище.

 Никем не понят, не прощен,/ Да болит влагалище.

Я к вам пишу, чего же боле? Что я могу сказать еще,/ Да болит влагалище.

В принципе рифма, кажется, уже не нужна.

Не жалею, не зову, не плачу,/ Да болит влагалище.

Я на лестнице черной живу, и в висок,/ Да болит влагалище.

 Твое лицо в простой оправе,/ Да болит влагалище.

 Воскресным днем с сестрой моей,/ Да болит влагалище.

 Чтоб хлеб полей, возделанных рабами,/ Да болит влагалище.

Я вас любил, любовь еще быть может,/ ай, болит влагалище.

Ночевала тучка золотая,/ ай, болит влагалище.

Не домой, не на суп, а любимой в гости,/ ай, болит влагалище.

Наш ли Ржев, наконец?/ айболит влагалище.

Я научилась просто, мудро жить,/ айболит влагалище.

Вот пьяный муж булыжником ввалился,/ айболит влагалище.

Моих друзей медлительный уход,/ Ай, болит влагалище.

И жить торопится, и чувствовать спешит,/ Ай, болит влагалище.

Умом Россию не понять,/ Да болит влагалище.

Одним толчком согнать ладью живую,/ Да болит влагалище.

Быть знаменитым некрасиво,/ айболит влагалище.

Мне этот бой не забыть нипочем,/ Да болит влагалище.

Пустое вы сердечным ты, она, обмолвясь, заменила,/ ай, болит влагалище.

Благословенна русская земля,/ Да болит влагалище.

 А если что и остается,/ Да болит влагалище.

И т.п.    

Первоначально я хотел назвать статью «Московский романтический тоталитаризм», но боюсь, что слишком немногим была бы понятна рифма между московским концептуализмом и путинским авторитаризмом, примеряющим на себя белые тоталитарные одежды. Между ними общее только то, что они тяготеют к линии, по которой небо преломляется о землю, но этой линии не достигают, не могут достичь и не хотят. Ни московский концептуализм не был чист от идеологии, хотя это подчас и утверждалось в приемах защиты от советской цензуры, ни режим Путина не обладает даже примерно тотальным объемом контроля над обществом по образцу Гитлера, Сталина или Мао.

Стеснительный тоталитаризм позволяет активировать как существительное в виде линии горизонта, так и прилагательное в виде уступок проблемам со зрением. Тоталитаризм – это то, чем Путин пугает окружающих, как дорогой к советскому храму, но сам храм разрушен, и его обломки не могут воскреснуть, потому что нет в достатке мертвой и живой воды. Мертвой, чтобы склеить прошлое, как голубую чашку. И живой, дабы в чашке забился пульс, и она зажила бы новой жизнью.

Конструкторское бюро путинского режима понимает это не хуже других: какой там тотальный контроль в эпоху интернета, ютуба и социальных сетей, а также прибавочной стоимости вместо идеологии развитого социализма. Попытка гальванизировать труп советского тоталитаризма носит исключительно прикладной характер: не о построении тоталитаризма мечтают его системные администраторы, а о том, чтобы с помощью его пугала в широкой шляпе, в длинном пиджаке заклинать несогласных и непослушных.

Но у стеснительности, как седла на спине авторитаризма, грозящего скорой тоталитарной грозой оппонентам, есть несколько применений. Конструкторы этого вида правления прекрасно понимают, что не могут стать с советской эпохой вровень, и им неудобно от этого сравнения. Но у этой стеснительности есть и более широкое основание: Путин и его кукловоды, те, кто продвигал его, дергал ниточки, привязанные к рукам и ногам, чревовещал утробным голосом, понимают, что они случайные гости на этом празднике суровой русской действительности. Что ничем не заслужили нынешних почестей и постов, что вообще вырвались к финишной ленточке из такой глубокой жопы аутсайдерства, что иначе как сбоем в системе по имени божественное предназначение это не объяснить.

Именно поэтому стеснительность – онтологическое свойство путинской власти. Она, безусловно, наглая сегодня, борзая, изображает самоуверенность, но все эти свойства – от преодоления стеснительности, от неудобства за претензии, озвучиваемые и осуществляемые.

И именно стеснительность, столь важная для понимания режима, устанавливаемого кремлёвскими насельниками, является и планом действия и ее прокрустовым ложем. Путинское мессианство, уверенность, что он не смог быть избран из грязи в князи иначе, чем посредством скальпеля божественного абортария, и есть та система преодоления стеснительности, которая определяет многое из мрачного настоящего этого режима и его еще более ужасного будущего. Потому что путинская стеснительность – это как раз то, что лучше другого вошло в резонанс с теми, кого один из путинских идеологов называет глубинным народом, а раньше это именовали простонародьем, то есть народом без формирующего и унифицирующего образования. Необработанный народ, глубоко залегающая порода.

Русский народ – стеснительный по преимуществу. Он постоянно ощущает себя не на своем месте, он как бы самозванец на пиру истории, он там, где его не должно бы быть, потому что он недостоин: и в глубине души сознает это. И именно поэтому постоянно преодолевает свою стеснительность, потому что все эти характеристики – великодержавность, имперскость, роль старшего брата – это проявление комплекса неполноценности. То есть приемы, позволяющие, преодолев стеснительность от несоответствия, перелицевать комплекс неполноценности в комплекс превосходства.

Ибо понимание, что уважать не за что, и никто не собирается, воплощается в подмену уважения страхом, потому что уважение – это рукотворная вещь, именно что сработанная руками, сконструированная, пригодная для сравнения. В то время как духовность, а она и есть воплощение стеснительности, не работает в паре, ее невозможно сопоставить, она как живущий в стихах – несравнима. Она — явление не от полноты жизни и ее подробного, многоярусного представления, а отрицание материального, как того, в чем русский не может преуспеть. И это отрицание материального как тщеты и есть та самая стеснительность, та самая духовка, из которой, как пирожки разного калибра, вываливаются на скатерть-самобранку продукты с эпитетами великодержавный, имперский, советский.

Нечем удивить, только испугать. Нет ничего, кроме оружия, как аргумента застойной стеснительности. И это только выглядит ироническим перифразом небытия: вся русская история — попытка преодолеть стеснительность и доказать, что пусть мы – второгодники бытия, но первые в инобытии. Там, где нам нет конкурентов ввиду отсутствия воздуха, потому что туда, кроме нас, никто не хочет.

Путинский консерватизм – это от неизбывной стеснительности. Так как преодолеть ее удается только на время, а история запихивает как шапку в рукав жаркой шубы одних и тех же повторений. То есть консерватизм – это единственно возможный способ доказать, что русская стеснительность – не ошибка развития, сбой в программе, не сход с лыжни и колеи, а тяжёлый русский путь из никуда в ничто. Куплет с повторяющимся припевом.

И Путин при всем его фирменном лукавстве, суть которого: я не нарушаю законы, а создаю новые, отменяющие старые, очень точно ощущает необходимый резонанс между одной из форм своей власти и формой жизни в пространстве, которое он окучивает. Где стеснительность с приемами консервации ее — единственный способ выжить там, где ничего живого уже нет, но есть путь им пунктирно обозначаемый.

Когда кремлевский старец уверяет, что мы сами не уйдем, а заберем с собой всех тех, кто хочет жить хорошо, он говорит то, о чем постоянно думают другие. Их, которые тут лишние, ожидает ад материального мира, а нам нечего терять – из состояния отсутствия существенности мы имеем шанс очутиться в раю, где материальное просто не предусмотрено. И то, что для других — смерть, у нас лишь возвращение домой. После долгой, долгой дороги и неизбежной войны миров.

Переход от лета к осени в Новой Англии – поспешный, но не окончательный. Еще вчера гудел недовольно через губу кондиционер в квартире и машине, а сегодня печка, подогрев сидений, и шарф как флаг предательских перемен.

Но лето никогда не уползает здесь в свою глубокую берлогу (помните: подними повыше ногу,) как в России, только дедушка Мороз даст маху, не доглядит, как Путин за иностранными агентами, и все возвращается взад. Нет ни бодрящего мороза, ни Путина; на рождество мы как-то ездили в футболках, потому что тепло совершило длинную рокировку с холодом и все вернулось на место, будто всегда лежало на полках, лишь пыль стряхнули. Возможно, поэтому американцы даже по снегу и слякоти порой бегут, как волна по кромке берега, в шортах и шлепках. Я сам привык не одеваться тепло в машине, чтобы не срывать ее потом с отвращением, словно в порыве страсти любовник молодой ждет минуты верного свидания, так легко рифмующегося с упованием на вольность, которая для поддержания авторитета и несбыточности обозначена как святая.

Но homeless как земноводные живут на два мира: они с нами, и с ними, теми, кто как гонцы, приносят плохие новости. Поэтому и летом порой под теплой курткой угадываются свитера в дырах от сонной сигареты, бездомный – сам для себя манекен, носит все, что пригодится, или катит свой дом на колесиках в виде тележки с передвижным гардеробом. При определенном напряжении можно представить то, куда они уползают, когда кончается день и тепло, — Россией. То есть пока чисто и светло, они здесь в Новой Англии с ее недоверием к любому, кто не благодарит за право жить трудом со всеми сообща и заодно с правопорядком. А когда день кончается, переворачиваются песочные часы, и они исчезают, перелетая на крыльях ночи (крылышкуя золописьмом) в воображаемую Россию: это чтобы жизнь медом не казалась, и можно было в страдании как в щелоке отбеливать глупую душу.

А ты, поди, проверь, куда исчезает белый день, теплый полдень и небритая нега на скамейке с замолчавшим фонтаном? Если этот ночной странноприимный дом не Россия, пусть первый кинет в нее камень. И слушайте, раздастся, я почти не сомневаюсь, стеклянный звон хрустального оттенка, с каким всегда рушатся иллюзии. Тоже музыка, разве нет.