По мотивам предыдущего текста «А полной гибели всерьез».

Хотя Зеленский давал интервью  тщательно отобранным российским журналистам, долго решавшим, кого позвать в свою компанию, а кому отказать, еще одним действующим лицом был российский президент, почти наверняка смотревший это интервью в своём бункере на такой глубине, чтобы ядерная бомба, сброшенная ему на темечко, отозвалась бы ласковым шелестом кисейной занавески на окне и легким дребезжанием блюдечка с чашкой на подоконнике.

Почти наверняка Зеленский думал об этом и поэтому говорил так, чтобы любому была понятна разница между тоном человека, который даже в беде не переходит на несносный пафос и не открывает дверь для сильных эмоций, и тем, в ком человеческое давно истреблено как предательский запах подмышек, а если и пробивается ненароком, то блатным фальцетом. Это вообще откровение чуть ли ни с первого дня войны: украинцы и их президент говорят по преимуществу со спокойной отчетливостью и достоинством, будто бы знают что-то о будущем и немного стесняются его, а говорящие головы страны-агрессора с напыщенностью и избыточной эмоциональностью плохих провинциальных актёров, знающих, что им никто не верит. И с этим уже ничего не поделать.

Ещё одним разительным контрастом этого интервью стало  поведение российских журналистов, какое-то стертое, нервозное и неуютное. Было понятно, что в их мозгу вертится тень возможного наказания со стороны обидчивого Кремля, и желание сыграть как бы в невозмутимость и раскованность, типа в профессионализм. Что оборачивалось неприкрытым страхом, страхом как таковым, страхом нахождения не на своем месте. И боязнью наказания.

Тон задал вопрос нашего нобелевского лауреата, который сам появиться на экране не рискнул, зато придумал вопрос, который своей изысканной надуманностью только подчеркнул его истинные чувства: как бы и рыбку съесть, и газете не навредить. Тезка именитого пропагандиста из «Коммерсанта» не так далеко ушел от каиновой печати своего имени-фамилии, он пытался ставить перед президентом страны, подвергшейся агрессии, острые, смелые вопросы (Путину своему зубы показывай), дабы оправдать само присутствие на одном экране с президентом вражеской страны.

Тихон Дзядко вроде говорил по делу, но почему-то тихо и как бы слабо, возможно, это была слабость сигнала микрофона, стоящего далеко, но общая акустика неуверенности и неестественности заставляла эту слабость интерпретировать в пользу того животного страха, что и у остальных. Михаил Зыгарь говорил зычно, но все равно не попадал в тон, будто был свадебным генералом, приглашённым на свадьбу, а оказавшемся на поминках.

Вопросы журналистов невозможно было запомнить, они были какими-то принципиально расплывчатыми и неточными. Не из нужной колоды. И спокойный, тронутый ноткой усталости от хронического недосыпа тон Зеленского казался таким случайным зайчиком солнечного света сквозь грязное замызганное окно: человек искал слова, выбирая наименее пафосные и в меньшей степени военные; он говорил о неравной войне, как маляр о ремонте, то есть буднично и профессионально. Он рутинно и по делу говорил о Путине, не опускаясь до резких слов. И в глазах появлялась какая-то индуцированная страсть, только когда речь заходила и непонятном для него феномене: тех 70 с гаком процентах граждан соседней страны, которые оказались не в состоянии определить, где ложь и пропаганда, а где кровь и родина.

Но даже здесь доминирующим чувством была печаль: он не жалел русский народ, он сожалел о его роковой ошибке. Роковой — слово моего словаря, Зеленский находил куда более будничные эпитеты, но от них ощущение чудовищной пропасти, в которую упала и до сих по летит вниз Россия, с ее журналистами, поэтами, культур-мультур и прочим лживым братском народом — становилось звонче, глубже и беспощаднее. Разве из такого падения выбираются живыми? Вопрос не от Зеленского, он такое себе позволить не мог. А мы, мы и не такое можем.

Кому из нас не случалось слушать человека, которого мы с давним основанием держим за проницательного, и вдруг с недоумением останавливаемся после его неосторожных слов, опровергающих если не все, что мы о нем думали, то многое. Но сегодня, когда многие ЛОМы разъехались, как ноги на скользком полу по линиям рассеяния, нам, как и им, предстоит многому удивляться.

Слушаю я вчера интервью Алексашенко с его тезкой Медведевым и помню, что никаких у меня с последним не было особых расхождений, кроме его неправильного использования термина постмодернизм. То есть Медведев не в первый раз использует постмодернизм как синоним релятивизма и отказа от нравственности. То есть описывает, например, переход от канонической путинской эпохи к той, что началась после его вторжения в Украину, и говорит, типа, что Путин от обыкновенного  политического постмодернизма перешёл к тому, что, что уже не игра, а преступление. Слова передаю не точно, но смысл примерно такой, и политика Путина до 24 февраля упорно именуется постмодернистской.

На самом деле не один Медведев использует постмодернизм в качестве жупела и синонима релятивизма и отказа от нравственности. Скажем, кумир либеральной интеллигенции Владимир Пастухов использует постмодернизм с этим же успехом, затыкая им дырки, через которые сквозит. Но с Пастуховым все как бы понятнее, его эстетические пристрастия вполне укладываются в канон советского либерализма и пугая постмодерном, он отстаивает как бы первозданность и непреходящую ценность классики и традиционализма. От Медведева, как человека нестарого, можно было бы ожидать большей эстетической продвинутости, но, впрочем, этот текст не о постмодернизме вовсе. Или не только о нем.

Упомянув в интервью Алексашенко свою недавнюю поездку в  Израиль, Медведев, желая похвалить Украину и украинцев заметил, что вот, мол, как Израиль сформировался, отражая атаки вражеского окружения, так и украинцы сегодня как нация формируются в отражении вероломного нападения России. Понятно, Израиль, конечно, не постмодернизм, Медведеву совершенно необязательно разбираться в его истории, но все-таки Израиль как раз прямо противоположное тому, что происходит сегодня с Украиной. То есть, если бы Путин победил Украину и ввёл на ее территории правила Русского мира, то это и был бы в какой-то степени Израиль. Потому что именно Израиль, ориентируясь на волшебную историю, рассказанную в некоторых религиозных книгах, решил выгнать с земли проживавших на ней полтора тысячелетия жителей и с тех пор не пускает их обратно. И это куда ближе к тому, как если бы Путин, в рамках своего исторического мифа, изгнал бы из Украины тех украинцев, что не захотели становиться русскими, как это он прочёл у Ильина и мифотворца Дугина.

Конечно, никто из нас не специалист во всем, а все нам хочется не зря ездить по миру и смотреть, надеясь, что новое станет по меньшей мере стороной сравнения и осмысления, но раз Медведеву, как и многим другим, теперь предстоит вынуждено открывать для себя новые материи, я бы посоветовал быть осторожней и не вставать на сторону крайне правых в Израиле, которых поддерживают исключительно правые во всем мире, впрочем, как и Путин, многому у них научившийся.

А что касается постмодернизма и его уподобления безнравственности, то я в ситуации, когда постмодернистский дискурс ушёл из актуальной теории лет так двадцать назад, если не больше, напомнил бы о том времени, когда он был актуален. То есть до перестройки, в которой советской культуре оппонировали  явления, которые и были впервые в отечественном преломлении названы постмодернистскими. Но вот какое уточнение.

Те, кого до перестройки в русской культуре именовали постмодернистами, были в оппозиции не только к советской культуре, но и к советской власти, и в том числе по нравственным соображениям. В то время как советская культура, конформистская по преимуществу, была традиционной и повторявшей классические образцы. И не по нравственным, ни по каким другим соображениям советской власти не оппонировала. Понятно, что именно тогда и тем более после, когда именно русские постмодернисты, так уже не называемые, потеснили советских традиционалистов, в арсенале последних и появился полемический дискурс с уподоблением постмодернизма релятивизму и похуизму. Но стоит ли использовать выдохшиеся полемические приемы, устаревшие ещё в прошлом века. Не думаю.

Это ролик по мотивам прошлого текста

Отъезд за границу замечательной актрисы Хаматовой и ее заявление, что возвращаться она боится, так как не хочет ни врать, ни бороться с режимом, вызвали у одних всплеск сочувствия и восхищение ее позицией. В то время как другие некстати вспомнили, что актриса была доверенным лицом Путина на выборах, своим именем и репутацией поддержала его восхождение к власти в обмен на поддержку государством ее благотворительного фонда (о ней, если помните ходил стишок, как пятого-помятого спасла Чулпан Хаматова).

Но я это пишу не для того, чтобы поддержать фанов или, напротив, хейтеров. Тем более, что сейчас каждый день приходят сообщения об отъезде самых разных известных и мало известных либералов, которые с началом агрессии России против Украины и ужесточения режима, посчитали для себя более приемлемой эмиграцию, а не в той или иной степени сосуществование с режимом на одном поле. Хотя на протяжении этих двух с лишним десятилетий вполне ладили с режимом или, по крайней мере, сосуществовали. А окончательно порвали с ним какую-либо связь, вот, буквально в последние две-три недели. Когда режим закрыл несколько важных либеральных СМИ, с которыми многие из них сотрудничали или просто в них работали. И вообще режим, войдя в войну, в том числе с национал-предателями, по выражению главы режима, стал реально опасен даже для тех, кто с ним вполне ладил, как тот же Иван Ургант. Или другие актеры или музыканты, которые до определенного момента считали сосуществование с режимом допустимым, а фиксацию своего политического отношения к нему ненужным, а после перехода Рубикона по Днепру – все изменилось.

Но я это пишу не для того, чтобы выразить свое отношение к тем, кто сначала с режимом ладил, а теперь перешел к конфронтации, а для того, чтобы объяснить, как это, по моему мнению, связано с войной России против Украины и самой возможностью эту войну начать и длить, и подпитывать из разных источников. И здесь важна не позиция этих новых эмигрантов из числа в разной степени известных либералов, а то, что общество оценивает их как почти героев, сначала находивших в себе смелость оставаться либералом при мягком авторитаризме, и только после перехода авторитаризма к тоталитаризму или очень жестокому авторитаризму-диктатуре решивших громко хлопнуть дверью, заявив о своей невозможности это терпеть. В том числе потому, что пусть не всех, но многих из этих новых эмигрантов знал лично, других опосредованно, через знакомых друзей, среда узкая и в общем и целом понятная.

Я уже как-то рассказывал, как в 2005 написал книжку «Письмо президенту», потому что работа на радио «Свобода» меня совершенно не устраивала, там главным героем двух десятилетий был Явлинский, и вообще царил тот постсоветский либерализм, который во всем мире считается консерватизмом или в лучшем случае – правым либерализмом. И вот я в течение почти года пытался издать свою книжку, обращаясь в том числе к некоторым из этих известных либералов, и ото всех получал отказ, вежливый, потому что мы все вежливые люди, и не в том смысле, в какой вежливые люди захватили через 10 лет Крым, но и в этом смысле тоже.

Потом я еще написал несколько циклов очерков, в том числе — «Письма о русском патриотизме», в которых попытался проанализировать причины взбухания русского национализма на дрожжах великодержавия при Путине, говорил о географическом характере русского патриотизма, озабоченного территориями как тюлень слоем защитного жира, и все так же не смог это опубликовать нигде, кроме еженедельника «Дело», было такое малобюджетное издание в Петербурге начала века. И я это пишу не для того, чтобы подчеркнуть свою прозорливость, потому что, не сомневаюсь, что то же, что и я, видели почти все другие, оптика взгляда – это слой чтения и некоторая риторическая культура, тоже следствие опыта. И я думаю, что понимаю, почему эти многие утверждали, что предлагаемое мной неформат. То есть вы спешите на бал, а вам кто-то пытается насыпать в бальные туфельки песка, пропесочивая кого-то, а вы хотите радости и счастья, которых вполне заслужили. И при чем здесь какие-то непонятные тексты, имеющие отношение к каким-то преувеличенным опасениям, сегодня уже неактуальным и в общем и целом ненужным, как ненужно нам все, что не годится в пищу и как бы не нужно здесь и сейчас.

Еще раз, если у вас возникает ощущение, что я хочу пропиарить неуступчивость и радикализм на фоне как бы всеобщего конформизма тех, кто вот в ту историческую эпоху 15-17 лет назад спокойно делал себе карьеру и вежливо морщился при появлении предлагаемого мной неформата, то вы будете правы только отчасти. Потому что я не сомневаюсь, что это же видели и это же пытались анализировать другие, менее обременённые знакомством среди видных постсоветских либералов и, значит, имевших еще меньше шансов быть услышанными обществом.

И вот здесь я попробую перейти по очень узкому мостку на другой берег. Вот Путин начал войну с Украиной, вот он сейчас бомбит Мариуполь, сравнивает с землей другие города, вот его в три горла продолжают поддерживать записные пропагандисты, а бОльшая часть общества полагает, что все эти разбомбленные роддома, театры и прочие здания, служившие убежищем во время бомбардировок, — это фейки украинской стороны или ее же бомбы и ракеты, то есть инсценировка.

Но на время оставим общество и его выгодное для себя заблуждение, сфокусируемся на той группе лиц, которая принимала решение перейти Рубикон, которая готовилась и разрабатывала планы войны против Украины, сегодня выполняющей особую роль, о которой я еще скажу. Даже не зная, кто входит в эту группу, помимо Путина, можно не сомневаться, что она есть. Мой вопрос простой: что было необходимо, чтобы в мозгу этих людей, далеко, как мы видим, не стратегов, людей с более чем скромными интеллектуальными данными возникло ощущение всесильности. Ощущение, что они великие полководцы, что они видят то, что не видят обыкновенные люди, отягощенные чуть большим образовательным опытом. И хотя в последнее время очень удобной стала версия невменяемости первого лица и, возможно, его ближайшего окружения, хотя я в этом сомневаюсь, все равно, дабы идея, сверхценная идея завладела мозгом, необходимо, чтобы она созрела и не встречала серьезного сопротивления, а, напротив, росла как на дрожжах.

Назовем это энергией заблуждения, потому что сегодня на фоне невозможности справиться с армией самой бедной страны Европы, многие уже понимают, что сверхценная идея Путина и КО (не знаю, как в ворде сделать «о» надстрочной) о том, что украинцев не существует, что они те же русские, которых только Вашингтон и Лондон, англосаксы то есть, науськивает стать анти-Россией, и вообще это все англичанка гадит, если уж совсем соглашаться на тривиальность формы. И это все —  ни что иное, как энергия заблуждения.

И вот пошли по мосткам. Дабы энергия заблуждения накапливалась необходимо, чтобы ее ничто не тревожило, не смущало, не служило громоотводом, чтобы в небольшом интеллектуальном аппарате одного или нескольких плохо учившихся в школе и вузе стратегов-самоучек возникало ощущение всесильности и мессианской роли. Помните, как Илье Муромцу виделись порой эти галлюциногенные серебряные кольца, за которые он, если возьмется, то перевернет мир, без него на это неспособный: неспособный измениться.

Потому и напирают на невменяемость, что она удобна. Она как бы обнуляет вину и ответственность тех, кто в те же годы созревания энергии заблуждения не просто тихо и спокойно делал свою гуманитарную карьеру, а не давал хода мыслям, способным стать чем-то вроде названного выше громоотвода. Не одного громоотвода, а множества, множества громоотводов в виде анализа или даже попыток анализа происходящего, которые не неформат, а именно то, что сегодня эти самые либералы открывают как новость. Вдруг как бы проснувшиеся после обморока из-за того, как кормящие их СМИ оказались под запретом, а их позиция ловких, милых и неглупых конформистов, которые как бы смелели вместе со всем обществом, эта позиция вдруг стала исчезать и вот-вот почти исчезнет. И поэтому общество, защищая себя, героизирует их, эту уходящую натуру эпохи. Мол, так и надо, сначала два десятилетия быть конформистами, а когда режим, посуровев донельзя, отменяет легитимность конформизма за ненадобностью, превращаются на глазах в, страшно сказать, революционеров и борцов с режимом, еще вчера кормильцем, пусть грубоватым, но и щедрым, что скрывать.

Еще раз. Дело не в том, что быть конформистом (или в той или иной степени конформистом, или отчасти конформистом, а отчасти вполне даже пристойным ученым или журналистом)  – зазорно. Не зазорно. Конформисты всегда были и будут большинством, спорить с этим глупо. Я обращаю внимание на другое. На то, как общество, не тот глубинный народ, о котором сейчас речь не идет, а именно что образованные и вполне либеральные люди, героизируют Чулпан Хаматову, как тип позиционирования, а так милую и талантливую актрису, с очень какой-то мягкой и уместной грацией теплого, отзывчивого человека, если понимаете, о чем я. Ее, других, которые радикализируются  вместе с режимом, только в обратную сторону, но и это понятно и закономерно. И вот именно эта героизация, это ощущение, что они, эти милые конформисты, герои этой части общества, и есть одно из факультативных свидетельств, что у этого общества и этого либерализма не так уже и много шансов на выживание, они, этим шансы есть, они есть всегда, но их немного.

И, напротив, дабы не кончать на миноре, хотя конец всегда – минор и прощание. Есть у некоторых аспектов современного мира удивительное свойство быть лакмусовой бумажкой или выводить кого-то или что-то мутное на чистую воду, делать зримым то, что иначе тонет в фарисействе. Этих примеров не так и много, но они есть. Я возьму одного человека и одну общественную субстанцию. Навальный, какой бы ни был у него бэкграунд, стал такой лакмусовой бумажкой, которая в виде волшебства вывела на чистую воду ложь режима и его первого лица, как людей и режима не заслуживающих какого-либо доверия и вообще недостойных. То есть они естественно камуфлировали свою сущность, но Навальный сделал очень простую вещь. Он согласился быть жертвой, жертвой их тайного преступления, но не потерял мужество сопротивляться до конца и сопротивлялся, и делает это до сих пор. То есть стал не быстрой жертвой, не жертвой, которую прихлопнули как муху, и забыли. Нет, он согласился, даже предложил себя в качестве жертвы, и в этом процессе ложь, жесткость, нечеловеческая такая (хотя вполне она человеческая), преступный склад ум, готовность к убийству без суда и вообще криминальный склад натуры стали достоянием всех. Если бы Навальный сломался, а его ломают каждый день, то вся эта история как бы сошла на нет. А он своей твердостью, твёрдостью как перманентное качество жертвы, превращает фотографию в кино, в сериал, а разоблачение в непрекращающийся позор. Потому что он – лакмусовая бумажка преступлений Путина и его режима, которые были понятны, но не видны, о он сделал их понятными и видимыми, и с этим уже ничего не поделать.

Ну, а общественная субстанция – это, конечно Украина. Она не делала свою жизнь с Навального, она сама по себе Навальный, сама предъявляет и проявляет преступления режима так, как может жертва, не собирающаяся сдаваться, и кожа которой горит от следов прикосновения, как в одном рассказе одного австрийского писателя. Если бы Украина сдалась, многие бы поняли, силы несоизмеримы, и я бы понял, и другие, у которых всегда наготове какая-нибудь присказка, вроде: против лома нет приема.

Но тогда бы это была не гибель России, а ее подмоченный триумф. А Украина, став лакмусовой бумажкой цивилизационного качества, предъявила преступность страны, преступность нации, не только режима, потому что энергия заблуждения в головах путинской элиты, в головах той весомой части общества, которое поддерживает эту войну, несмотря на ее очевидную преступность, или то, что называется преступностью, это как бы финиш. Я не знаю, какой, я не знаю, как именно это кончится, но то, что такой России больше не будет, а будет что-то сохраняющее смысл где-то там, на периферии головного мозга или его рефлексов, это потому что Украина, даже став жертвой, сохранила мужество и твердость, почему и может стать могильщиком своего врага.

И дабы не произносить неудобопроизносимое слово герои, можно сказать, мы знаем их имена. И не забудем, как сделавших то, что другие, возможно, хотели, но не смогли. А они захотели, смогли и сделали. Ну, как бы спасибо, если это слово здесь уместно.