M Berg, Автор в mberg.net - Страница 135 из 411

Триединство волка, козы и капусты

от M Berg | Апр 7, 2021 | The bad еврей, Статьи 2021

Александр Морозов – проницательный наблюдатель постсоветской действительности, иногда, возможно, от природного добродушия пишет вещи, кажущиеся наивными. Так вчера он сочувственно описал нынешнее положения отечественных гуманитариев, которые попали как кур в ощип. Мол, делали свою работу по истории литературы или философии, преподавали в институте или школе, голосовали, скажем, за «Яблоко», все видели, все понимали, а теперь попали с этим Путиным, этим блядским русским миром в историю, типа, без меня меня женили. Дабы еще больше вызвать сочувствие к этим гуманитариям, он предполагает, что они и Путина, как представителя гэбни, встретили скептически, заранее предвидя, к чему все это приведет.

На самом деле: все не совсем так. Более того, Морозов, возможно, случайно, возможно, специально, проводит линию размежевания не там, где болит, а там, где это видно. Но даже если представить себе, что все дело в Путине, то и здесь – далеко не вся гуманитарная (и не гуманитарная) интеллигенция со скепсисом встретила воцарение кагэбэшника на ельцинский трон. Напротив, многие, причем даже не из среды постсоветских либералов (о которых пишет Морозов) вполне сочувственно отнеслись к приходу Путина, даже выходцы из нонконформистской, диссидентской среды с надеждой, по большей части тайной, но иногда и явной, встретили Путина.

Потому что – и тут-то у нас и появляется возможность вывести настоящую, реальную границу размежевания, где шов, где примято – Путин был встречен с надеждой не потому, что он – гэбня со всей этой машинерией и связями типичного гэбэшника из провинциального (и, значит, контрастного столице, Москве) Питера. Путин практически сразу стал олицетворением разрешенного, легального национализма. Русского, великодержавного, той особой складки миросозерцания, когда – да, мы, мол, по уши в говне, потому что второгодники цивилизации, но зато в области, так сказать, духовной, мы впереди планеты всей и еще поучим чужих жен щи варить.

Это потаенное, задавленное всеми проклятыми девяностыми желание гордиться, опираться на этот млечный путь во тьме в виде обыкновенной русской гордыни: несмотря ни на что смотреть или хотя бы посматривать на всех сверху вниз.

И здесь-то как раз очень многие, в том числе и те, что голосовали за «Яблоко» или «Правое дело», были возле тут, возле здесь, где есть место, выпростав себя из-под обломков русской цивилизации, посмотреть окрест с гордостью и надеждой, как русский если и не смотрит, то хотел бы.

Но давайте поглядим на еще один довод Морозова, мол, а что они могли? Ведь они были профессионалы в своей узкой гуманитарной области, писали статьи, университетские курсы, делали свое дело, а история вынесла их на отмель, и они теперь вместе со всеми задыхаются, хватают ртом воздух, как рыба, оказавшаяся без воды.

Когда-то один русский максималист (а максимализм вкупе с конформизмом покрывают большую часть русского общества) написал довольно-таки язвительно о стихах Фета. Мол, представьте себе вселенскую катастрофу, всеобщее землетрясение или день после всеобщей ядерной катастрофы (она нагляднее библейских потопов), кто-то остался в живых, бредет вдоль обломков, видит листок из книги, нагибается и читает: «Шепот, робкое дыханье, трели соловья». И понимает всю бессмысленность и выморочность этих строк и этих трелей, сейчас, когда все кончилось.

Но это и есть на самом деле то самое профессиональное дело, которое хорошо (насколько – другой вопрос) делали морозовские гуманитарии, которые что-то писали, что-то преподавали, иногда отвлекаясь на работу в избиркомах или рядом, а оказались – наедине со всеми – в жопе. Даже в полной жопе. Чем политологически «жопа» отличается от «полной жопы»? Жопа – это когда шел-шел, а потом раз и попал в яму, из которой как бы не выбраться, по крайней мере, сразу. А «полная жопа» — это когда шел-шел и попал не просто в яму, а в ту яму, в которую уже попадал много раз раньше, которая – от твоих метких попаданий – превратилась в яму, с болотом, склизкими мокрыми отвесными краями, и выбраться оттуда почти нереально, по крайней мере в обозримой перспективе.

А что ты сделал, чтобы не провалиться в эту яму? А вот эти самые профессиональные трели соловья. Как все нормальные такие гуманитарии, которые во всем цивилизованном мире занимаются текстологией, интертекстуальностью, переходом от индустриального общества к информационному и постиндустриальному, а тут раз – и жопа. Полная. Но в том-то и дело, что профессиональные трели – это очень такая рутинная, мирная работа, которая становится возможной, если все давно устаканилось, приняло характер нормы и скуки. А если вокруг война, взрывы и бомбы, то профессиональные гуманитарные трели, они, конечно, возможны, но это как бы хобби: хочешь во время бомбежки и блокады заниматься сравнительным языкознанием и компаративистикой, почему нет.

Но о какой войне, собственно говоря, речь? Да об обыкновенной такой войне, которую Россия ведет на окраинах своей разваливающейся империи и которой грозит всем соседям и даже остальному миру, пытаясь задавить в душе подлое ощущение, что она просто моська, но моська с такими мелкими подлыми острыми зубками и отравленной слюной, что коронавирус и Эбола по сравнению с ней — грипп. Но даже если война за восстановление великодержавия (хотя бы в душе) для вас не война, то есть еще одна, в которой Россия, как в деревянном макинтоше, ее самой ходовой одежке: о гражданской войне речь, той, что затихает, как зубная боль, но все равно поет, мурлычет про себя, а иногда, как сейчас, орет во весь голос.

Ведь что такое по сути дела оправдание Морозовым постсоветских либералов, которые всегда хотят вроде как лучше, а получают жопу? Это перекладывание ответственности, делегирование ее другим частям уравнения из загадки о волке, козе и капусте. Если страдающая коза-богоносец – вне игры, главный враг капусты – волк, как без него? Но в том-то и дело, что Путин и вся его родня и гэбня – это следствие. Они такой автоматический определитель номера: какой номер определился, по такому и звонят. Они просто воспользовались ситуацией, когда ветер подул в нужную сторону, взяли и распустили парус, поставив его правильно, чтобы быстрее двигаться в сторону коммунизма (или рая) с ядерным пеплом в уме. Но и река – то есть тот самый народ-пошехонец, который голосует за Путина, стабильность, Крым и прочие ништяки, — река внутри берегов, течет, куда течется, и в ус не дует.

А вот берега, берега – это и есть та самая мера и область ответственности профессиональных соловьев. Они не услаждать слух, не уточнять неуточненное в постлитературе должны, а сооружать смысловой купол, продуцировать убедительный дискурс и строй идей, который медленно мог бы уводить течение от той – вон, видите, за четвертым поворотом – очертания знакомой жопы, в которую мы попадаем, как вода из стакана в рот. Вся эта профессиональная деятельность – это как бы гарнир, приятный, важный для самоидентификации, типа, и мы как они, делаем свое дело, но это дело – мирное, а тут война и жопа. И если не создать сильное смысловое поле, утягивающее течение от водопада в эту жопу и пизду с зубами, то и не будет ничего.

Так что сооруженное Морозовым самооправдание постсоветских либералов, якобы не ответственных за – да ни за что они, получается, не отвечают, у них кольчужка такая в виде профессиональных обязанностей, пусть все провалится в тартарары, а буду все равно вышивать крестиком на полях западной системы самоотверждения в виде сложного письма на фоне профанации и впадения в ересь гуманитарной простоты. Свету ли пропасть, или мне чай пить? Не вопрос. Но так ли отличается коза от волка и капусты? Не есть ли коза одновременно, и волк и капуста, если капуста — это и духовка, махроть всея Руси, и сленговое обозначение звонкой монеты, УЕ? То это триединство в одном лице.

The bad еврей. Главка 3

от M Berg | Апр 5, 2021 | The bad еврей, Статьи 2021

В этой главке о том, как я пытался перестать быть евреем, и что из этого получилось. И почему. «Но этот урок я, конечно, усвоил. Меня били как еврея, не знающего ни одного еврейского слова, по безграмотности не отличающего синагоги от церкви или мечети, не имеющего в целом городе, кроме родителей, ни одного еврейского родственника. И били только потому, что чувствовали, что я чужой. По духу и крови. И ту чуждость называли: «он – еврей». Я, в свою очередь, переводил это на свой внутренний язык и говорил, еврей – значит, слабый и трусливый. Нет, я не буду трусливым и слабым, и меня никто не посмеет бить, не получив сдачу. Словно по совету Кьеркегора, я ощутил отвращение к жизни, и смерть перестала быть такой уж страшной. Я не говорил при этом, что, перестав быть слабым и трусливым, я прекращу быть евреем, но мне кажется, что-то подобное я подразумевал».

О вероятности войны Путина с Западом

от M Berg | Май 3, 2021 | Статьи 2021, Колонка на канале Newsader

Если посмотреть на логику принятия решений путинским режимом, то нетрудно заметить ряд повторяющихся обстоятельств. На все проблемы – во внешней политике или во внутренней – режим отвечает так называемым повышением ставок. Что такое повышение ставок? Это такое решение, при котором предыдущие счеты, кто там больше или меньше виноват, кто первым начал или ответил, — перестают быть значимыми, так как новый уровень конфронтации предыдущие ставки не обнуляет, но в его тени они становятся несущественными.

Скажем, захватил Путин Крым, и пока неповоротливые европейские демократии думают о том, как ответить, уговаривать или не уговаривать, стыдить или не стыдить, ну и как только вроде решают ввести какие-то санкции или даже вводят их, Путин раз – и начинает кампанию на Донбассе. Европейская дипломатия хватается за голову, начинает вырабатывать систему ответных мер, а Путин отвечает тем, что переводит конфликт на новый уровень. Скажем, западные политики договорились, как наказать Путина за Донбасс, а Путин вроде всегда неожиданно, но всегда для себя вовремя берет своими отпускниками в кольцо украинские войска под Дебальцево, и западным политикам надо срочно уже не думать о том, как наказывать Путина, а как спасать украинские войска от полного уничтожения. А предыдущий уровень конфликт сразу приобретает характер устаревшего, вчерашнего, сегодня уже не столь важного и интересного.

На самом деле точно также Путин – обобщенный, символический Путин – ведет себя во внутренней политике. То есть прошел теракт в Беслане, во время подавления которого погибли дети, причем из-за нежелания вступать в переговоры с террористами, а напротив, продемонстрировав свою крутость, в ответ на бесчеловечность возникла серьезная волна протеста, и путинский режим тут же отреагировал на этой отменой прямых выборов губернаторов.

Точно также уже после Крыма, когда были введены первые западные санкции, стали повсеместно отменять выборы городского и муниципального уровня. Ну, а любые протестные демонстрации тут же отыгрывались режимом в виде усиливающихся репрессий. Чем больше возражаете, тем больнее ответ.

И здесь две логики, два логических процесса – первый: ответ следует на попытку приструнить, но ответ всегда более сильный, чем повод. То есть ты думаешь, что нанес нам ущерб, а мы ответим тебе так, что пожалеешь что на нас напал. Кто к нам с мечом придет, тот погибнет от двух мечей сразу. То есть это логика защиты нападением, и она вполне понятна. Но есть и другая логика, казалось бы, похожая на первую, но отличающаяся от нее. Вы начали упрекать нас словами, мы ответим бранью, вы начнете нас брать, мы вас возьмем на кулачки, вы начнете закатывать рукава, мы вам выстрелим из ружья, вы возьметесь за винтовки, мы запуляем вам ракеты.

Более того, свою логику путинский режим не скрывает, он заранее предупреждает: скажем, заранее устами Дмитрия Киселева предупредил про ядерный пепел. Это случилось тогда, когда он, путинский режим, ждал ответки за Крым и Украину, и Запад быстрого ответа не дал, а Путин его ждал и честно, устами своего пропагандиста предупредил: в нашей воле превратить вас в ядерный пепел. И это не бахвальство, не самодеятельность, сами слова Киселеву в администрации президента не писали, но уровень угрозы оговорили.

Неслучайно этим людям платят заоблачные деньги, не за пропаганду только, а за работу глашатаем, за предупреждение, которое должно восприниматься серьезно. За перспективное объявление войны, чтобы потом не пищали, что мы вас не предупредили.

Сейчас мы видим два как бы связанных между собой, но все равно различающихся процесса: процесс внешнеполитической конфронтации Путина с Западом и, прежде всего, с Байденом, и процесс внутриполитической конфронтации – как бы из-за Навального, хотя и Навальный на самом деле это просто оселок, способ проверить на вшивость. То есть Навальный решил проверить Путина на вшивость (так полагают в администрации президента), и Путин сразу и с готовностью ответил усилением репрессий. Это все и раньше артикулировалось: помните, за порванный погон – размазать печень по асфальту, за брошенный бумажный стаканчик – тюрьма, за копипаст песни группы Рамштайн –несколько лет тюрьмы. И так далее.

Обе логики: на любую угрозу отвечать более сильно. И отвечая, переходить на новый уровень, превращающий прежний в детский.

И эта логика – восходящей гаммы, она математически предрасполагает решение в конце задачи. При условии, что Путин практически никогда и уже точно в серьезных вещах не отступает, то нарастание внешнеполитической и внутриполитической конфронтации не может не закончиться войной. То есть может, но в двух случаях: если Путин уйдет раньше, чем необходимость ответить сильнее активирует опции большой войны. Или если обострение ситуации не будет столь стремительным как сейчас, и значит, Путину не понадобится опции войны. Но если говорить о каких-то сдерживающих моментах, но их как бы нет, то есть они присутствует, но только в смысле логики ответа, надо отвечать, конечно, сильнее, но на градус, на два, не знаю, десять, и на октаву, но не больше, но не на сто, как бы такая вроде как игра в порядочность.

О том, что Путин испугается и отступит, об этом лучше не думать: почти двадцать лет назад проницательный Кома Иванов, человек, знавший полсотни языков и вообще умница, поговорив с Путиным, пришел в ужас и отметил, что разубедить его невозможно, так как он имеет миссионерский склад личности, верит в свою избранность, неслучайность, мол, как иначе от сохи и вонючих портянок – раз, и в президенты, не иначе как рука бога. А если так, то единственное, во что Путин не верит, так это в возможность собственной ошибки. Он не ошибается, его рукой русский бог водит. И точно также его не смутит гибель этого мира, если таким образом ему надо будет доказать свою правоту, он уже говорил на этот счет, а Путин – большой педант и по большей части продумывает все, что говорит. Помните: мол, если они нас будут брать на слабо, то сгорят в аду, а нам, нам ничего не будет, нам мученикам, дорога в рай.

То есть с таким визионерским подходом избежать войны будет трудно. Означает ли это, что Запад должен оставить Путина в покое, не тревожить его и не злить санкциями, в некотором смысле как раз наоборот. Путин осмелел вместе с ростом нефтяных цен, он был куда скромнее в начале своего первого срока, вот когда надо было загонять его под лавку и запихивать поглубже ногами. Не сделали этого, не расчухали, с кем имеют дело, дали насосаться кровью и дурной веры в себя, лопуха. Но все равно: есть несомненная связь между самоуверенностью путинского режима и его агрессивностью, чем слабее режим, тем меньше у него шансов кидать понты, тем менее он опасен.

Сейчас Путин очень опасен, он был в пяти минутах от новой войны с Украиной, и только решение Байдена сбавить тон и поговорить с тем, кого он назвал убийцей, переключило, скорее всего, стрелку. Но это при ценах на нефть под 60 долларов и при подушке безопасности, которая позволяет пережить что угодно и отключение СВИФТа и запрет на использованием Visa и Mastercard. Но и цена нефть вполне рукотворна, и не все же фраеру карта будет везти.

Но если говорить всерьез и с пониманием логики Путина убогого и от этого ужасного: война с Западом для него неизбежна. Она в планах, он к ней готовится денно и нощно, обклеивает обоями бункеры во всех частях России, он готовится к ядерной зиме, и у него не заржавеет нажать на красную кнопку. Если для подтверждения своей богоизбранности, то почему, собственно говоря, нет? Хоть завтра.

Голодовка как обнажение бесчеловечности государства

от M Berg | Апр 5, 2021 | Статьи 2021, Колонка на канале Newsader

В этом интервью А. Кушнарю на канале Newsader – о голодовке Навального, как способе обращения к обществу поверх политической повестки, которая разобщает, а активирование в себе (и, значит, других) человеческое измерение, соединяет в неприятии государства с почти нулевой ценностью человека как такового. О голодовке как политическом жесте у суфражисток, у сторонников Ирландской революционной армии и Красных бригад. Почему правые лидеры не ценят человеческую жизнь оппонентов и спокойно позволяют протестующим умирать от голода в тюрьмах? Когда голодовка успешна и кто, собственно говоря, голодает – политик или голый человек? А также о том, почему Байдену, согласившемуся с тем, что Путин – убийца, вряд ли удастся продолжить эту линию – отношения к Путину как к преступнику, переступившему грань, а придется, скорее всего, дезавуировать свое громогласное согласие куда менее громокипящей практикой.

Опять двадцать пять

от M Berg | Мар 28, 2021 | Статьи 2021

Вместо предуведомления к этим фотографиям, последним перед наступления тепла, которое все меняет, и моей предстоящей поездкой в Гарлем (если она состоится), я хочу сказать несколько слов о моих боданиях со знакомыми по второй культуре: эти бодания посещающие мою страницу могли заметить на прошлой неделе. Мол, о чем шумите вы, витии, если события имели место почти сорок лет назад? Но в том-то и дело, что мы не выбрались из прошлого, мы не просто у него на плечах, мы растём из его дупла, ствола, ветвей, да и не прошлое оно вовсе. А возле тут.

Конечно, я озадачен такой реакцией вполне вроде как самостоятельно мыслящих людей, которым уже все ясно, они закрыли тему, они друг другу все объяснили, и все всё поняли, что их клиент просто завистлив, ревнив к чужой славе (странно, что не вспомнили о Герострате) и весь в деменции, как елка в иголках. Но вот клиенту-то вашему пока многое неясно, совсем, он собирался написать вроде как одну статью, о самиздатском журнале «Часы» и его редакции, и их влиянии на ленинградскую неофициальную культуру, и на то, что возникало как ее продолжение. Но теперь понадобится серия статей — о тех смотрящих за общаком по имени андеграунд и его телескопическим продолжением в наши дни: кто короновал, зачем, почему и как это все работает.

Это вы, друзья, думали, что обменялись с чудиком выстрелами фейерверка, и все, — нет, все только начинается, вам все понятно, вы имеете дело с одноклеточным, а мне надо будет многое проанализировать и многих отделить от неразличимого на первый взгляд фона. Как обои и газеты под ними отклеить от стены.

Вам кажется дело в Драгомое? Не совсем. Самый частый вопрос доброхотов: зачем он вообще решил сводить счёты с Аркадием, нашим, Драгомощенко, в котором не понимает ничего, как свиная в апельсинах? Однако Драгомощенко попался на крючок во многом случайно. Почти.

Дело было так: месяц где-то назад я под постом моего давнего знакомого о дне рождении героя в некоторых раздумьях написал, что помню хуеву тучу историй о Драгомое и просто не знаю, что с ними делать. Мои знакомые из тех, что сегодня мои самые азартные зоилы, начали предлагать, а напиши-ка нам в сборник «Неканонический классик», будет славно. Но я, настроенный более чем благодушно, знал себя, что начну писать и обязательно — мысль за мысль — вылезу за флажки канона и скажу то, что в этот момент не собирался. То есть вообще-то иногда думал написать о Драгомощенко, но понимал примерно, куда это может меня привести при скептическом к нему отношении, а обижать Зину, к которой я по старой памяти относился с симпатией, да и многочисленных друзей Аркадия не хотелось.

Но в голове вертелось несколько забавных историй, и я их прямо так, без черновика, набросал в виде комментариев к посту моего приятеля. Что-то обсудили, и все. Мысль была такая: мне эти воспоминания не особо как нужны, но когда-нибудь кто-нибудь будет, предположим, писать большую биографию Драгомота и ему может понадобиться живой голос и детали, которые просто так не выдумаешь.

И все. Прошло пару часов, и получаю я от своего приятеля сообщение в личку: тут такое дело, Зине и Остапу дико не нравится, что ты в своих историях называешь Аркадия Драгомоем и требуют это убрать. Ты Зину знаешь, она обидчивая, будет потом долго дуться, так что, пардон, я твои комментарии сотру.

Я сначала не понял, а что их не устраивает: Драгомой и Драгомот — известные и самые распространённые прозвища Аркаши, тут же нет ничего обидного, Кривулина за глаза называли Кривулей, Стратановского — Стратоном, Охапкина – Охапкой, здесь нет ровно ничего оскорбительного. Это вообще русская традиция использовать клички вместо имен, да, это во многом прием самоумаления, но это же рутина. А приятель пишет, что Зина негодует, Остап сердится, я твои комменты потёр. Я начинаю закипать: слушай, скажи Зине, я тоже в бешенстве, я воспоминания писал без черновика, пусть меня не злит, возвращай комменты обратно. Я Зине звонить не буду, пишет он, хочешь, сам звони.

Я, будучи за рулем, где-то притормаживаю и сначала вполне ещё нормально пишу: мол, Зина, что за дела, это что за фанаберия такая, Драгомой — легальное прозвище Аркадия, что за дурацкие претензии? Тут Зина начинает долго писать что-то, стирает, пишет заново, опять стирает, отходит от компа, я сижу в машине на обочине и начинаю закипать основательно. Вижу, что вообще вроде решила не отвечать и пишу раздраженно: Зина, лучше тебе ответить, не зли меня, Аркаша бы тебе сказал, что я — последний человек, с которым тебе стоит ссориться. Написал, так как действительно имел когда-то с Аркашкой разговор — он меня вообще немного побаивался, — мол, не дай бог будешь писать обо мне воспоминания. Это было ещё до «Момемуров», в которых я его вывел под именем Рикардо Даугмот, и у нас до определённого момента были вполне приятельские отношения. Да и вообще никогда не ссорились.

Тут отвечает Зина: я с тобой и не ссорюсь, мол, мне и Остапу не нравится, когда коверкают нашу фамилию. Я вашу фамилию не коверкаю, я пишу о том, как называли Аркашу в обиходе, и это все знали. Что за секреты? И тут из моей Зины начинает понемногу лезть какое-то такое провинциальное высокомерие ровным толстым слоем, как из тюбика, и со мной уже в личке не жена бывшего приятеля беседует, а местоблюститель председателя земного шара. На что я ей пишу: Зина, лучше тебе написать Сереже, чтобы он вернул мои комменты (а сам думаю, это можно или уже все, с концами). Это лучше написать имело, конечно, один смысл: я напишу об Аркаше статью и не буду тебя жалеть.

Поехали. Я, конечно, сильно разозлился, но до статьи было ещё далеко, тем более такой статьи, которую я написал. Потому что вообще-то мне Драгомой был мало интересен, разве что было полезно поразмышлять о причинах его сегодняшней популярности и попытаться объяснить ее смысл. А так это был совершенно чуждый мне способ поэтической манифестации.

Скажем, когда я издавал в течение 7 лет свой журнал «Вестник новой литературы», то ни мне, ни моему соредактору Мише Шейнкеру ни разу даже тень мысли не мелькнула в проеме — не опубликовать ли нам Драгомоя? Я вообще не помню ни одного разговора о стихах Аркаши ни с Кривулиным или Стратоном, кроме иронических, Лена Шварц его на дух не переносила, его фамилию нельзя было в ее присутствии упоминать. Понятно, и с Приговым, с которым мы сотни часов обсуждали все на свете, фамилия Драгомощенко не всплывала ни разу. Общее убеждение было — что это очень архаическая система поэтической презентации, говорить здесь не о чем. Когда я писал о Драгомое в «Момемурах», я ограничился рядом анекдотов (потом отчасти повторенных в статье), плюс что-то о неумении сокращать текст, как проявление стилистической жадности, в его бесконечном романе «Расположение среди домов и деревьев».

Возможно, я бы думал ещё, писать или не писать, а если писать, то как, если бы в какой-то мере случайно не напал как раз в эти дни на ту самую заметку из Медиазоны, где рассказывалось о том, что, согласно документам КГБ, во главе Клуба-81 стоял внедрённый агент, и клуб был полностью под колпаком чекистов. И я тут же вспомнил описанную мной ещё в «Момемурах» историю, как Драгомой на встрече контактной группы правления с кураторами КГБ по совершенно непонятным резонам достал из портфеля книгу «Чонкин» Войновича, инкриминируемую арестованному уж тогда Долинину. Я помню, как нас с Кривулиным, да всех, Охапкина, Миронова, с кем общались, изумила эта история, после которой отношение к Драгомою уже не было прежним. Стукло или дурак? Не помню, от кого пришла первая версия рассказа о произошедшем, но на следующее утро мы поехали с Витей на такси куда-то за Среднюю, кажется, Охту, в котельную или сторожку Сергея Коровина, чтобы он рассказал подробнее, что и как произошло. Коровин, который отшучивался, понимая, что ситуация бросает тень и на него, потому что сама ситуация постоянных встреч контактной группы со следователями КГБ была более, чем подозрительной. Коровин делал вид, что не смущен нашим приездом, но это было все на грани, дабы не кристаллизовалось слово «стукач», но после разговора с Коровиным версия «дурак» показалась более вероятной.

Хотя сегодня я бы так это не утверждал. Я читал смешные предположения, что этой книгой Аркадий, мол, хотел показать, что ничего страшного в ней нет, мол, все мы это читаем и ничем не лучше арестованного. Ерунда, конечно, это книга была из обвинительного заключения, и именно о ней Драгомощенко давал показания на суде как свидетель обвинения. Борис Лихтенфельд присутствовал при допросе Драгомощенко на суде Долинина и Евдокимова, Драгомощенко подтвердил, что эту книгу ему дал Долинин. То, что и нужно было следствию. И здесь есть опять развилка: возможно, типа, Коршунов и Лунин — кураторы Клуба от конторы, — просто вынуждены были пригласить Драгомощенко как свидетеля, раз он сам принес книгу в КГБ. Но, возможно, это была и разыгранная партия, типа, Аркашка сделал вид, что идиот, а на самом деле принес книгу, чтобы потом без подозрений мог быть вызван на суд и дать показания. Все обвинения всегда на ниточках держатся, чекисты только вид делают, что у них все схвачено, а на самом деле почти все на соплях.

Почему это связалось у меня с известием, что во главе Клуба КГБ поставило своего агента? Потому что у Клуба были два председателя правления: сначала им стал никому из нас неизвестный Игорь Адамацкий, проходивший по одному политическому делу и тогда же, очевидно, завербованный КГБ, а потом сам Борис Иванов, серый кардинал при Адамацком, главный мотор при создании Клуба и редактор «Часов». В своей статье я прихожу к выводу, что вряд ли агентом КГБ был Иванов, при всем более чем скептическом отношении к его деятельности. Но если это был Адамацкий, то Иванову очень трудно было этого не знать. А если знал он, то знал и Боря Останин, и Драгомощенко, как самые близкие к Иванову члены редакции. И тогда вся эта история Клуба 81 превращалась просто в какой-то кагэбэшный водевиль. Нет, в бутерброд: мало того, что клуб был образован под патронажем офицеров КГБ, которые оказывали для его создания давление и на партийные органы и на писательские власти, так и управлялся он изнутри агентом КГБ, что уже превращало историю в бургер кинг или фарс.

Сегодня те, кто отстаивает репутацию как Драгомощенко, так и Клуба-81, делают вид, что это как бы не имеет значения, мол, были почти свободные чтения и это все перевешивает. Не все, не у всех. В среде правозащитников, из которой впоследствии сформировался «Мемориал», Клуб-81 интерпретировался как место, инфицированное стукачами и невозможное для посещения. Примерно так же считали и представители либеральной советской интеллигенции, вроде Сани Лурье из «Невы», которые были в определенном смысле рады, что нонконформисты обкакались и подружились с КГБ. Ситуация была, по крайней мере, противоречивой: на одной чаше весов лежали относительно свободные чтения, которые без сомнения улучшали качество жизни в подполье, но я сомневаюсь, что кто-то хоть на минуту забывал о том, какова цена этой свободы и не думал, не слишком ли она высока. Сегодня длинношеий мудозвон, злопыхуйствуя золотописьмом, упрекает меня, что я якобы пытался баллотироваться в члены правления. Ерунда, человек не знает, о чем пишет. Я никогда не выдвигался в правление, а, напротив, его критиковал (у Иванова в его воспоминаниях это обозначено как Берг критиковал деятельность клуба с этических позиций), но голосование было тайным, всем было предложено написать на бумажке несколько фамилий, и кто-то вписал меня. Было несколько таких голосов, они даже не обсуждались. Зачем это Иванов включил в свои мемуары, при том, что о вещах, бросающих тень на его или Клуба репутацию умолчал? Чтобы замарать, запутать, сказать, что все одинаковые? Рвутся к власти, как к меду? В Аркаше это было по своему умилительно, ему страшно нравились эти регалии, и не только я помню льстивый тон Драгомоя, беседующего с Андреевым, идиотом из Союза писателей, по соглашению с КГБ ставшим в Клубе чем-то вроде дядьки Савельича из «Капитанской дочки». О чем помнят, конечно, многие, а пишет, например, Колкер, вспоминая: «покровительственный, начальственный тон членов правления клуба в обхождении с рядовыми участниками, и у тех же членов правления — занятная смесь подобострастия и дерзости перед Андреевым; до сих пор вижу поэта Аркадия Драгомощенко, с искательной улыбкой и в полупоклоне пожимающего руку статному, молодящемуся, излучающему спокойное достоинство куратору».

В интернете полно рассказов о том, как многие считали Драгомоя стукачом, который хвастался, что может любого провести на Литейный 4, хоть днём, хоть ночью. Я кстати не считал, хотя сегодня же, после открытия того факта, что во главе Клуба 81 стоял агент КГБ, уже не уверен. Это структурообразующий факт, это камера эндоскопа, запущенная в желудок и освещающая его изнутри, это как игла в яйце, а яйцо в желудке утки и так далее. Потому что если нам, непричастным к закулисным играм правления и его контактной группы, многое было подозрительно, но не было доказательств, то теперь это как проглоченная и продолжающая светиться лампочка.

Конечно, если вы живете под постоянным давлением тайной полиции, то подозрительность и мнительность развиваются как насморк. Драгомощенко действительно вёл себя подчас нелепо, но мало ли причин для неловкой, неумеренной театральности? Вот незнакомый мне человек из другой и чуждой среды (с ником Сергей Федоров) под постом с моей расшаренной статьей пишет: «Я в 1988 году был осемнадцатилетним юношей и пил с поэтами в Доме писателей на Воинова. Там были Гена Григорьев, Виктор Ширали, Леша Ахматов, Виктор Топоров. Зашел Драгомощенко. Все переглянулись и кто-то сказал: потише, он стукач. А так или не так – о том пока молчат архивы».

Можно ли этому верить, да еще в такой компании – Топоров, Ширали? Тоже мне моральные авторитеты. Так что не более, чем очередному мнению, которое вполне может оказаться слухом.

А можно ли верить мне? Не привираю ли я, желая, как полагают одни, рассчитаться с Драгомощенко за то, что он снискал славы больше, чем я (не понимая, что я вообще ни на кого и никогда не умел смотреть снизу вверх)? Или — в силу своей обидчивости, о которой сам рассказал: обиделся на приятеля, стёршего мои воспоминания, и на жену Драгомоя, требовавшую их стереть. И, мол, решил оболгать. Конечно, я мог бы громогласно заявить, что не вру, вообще в принципе. Но ведь это звучит не очень как-то, правда? Запрет на похвальбу существует в любой культуре. Хорошо, а если я скажу, что не вру не из-за врожденной честности, не очень понимая, что это такое, а из-за высокомерия? Понижу как бы статус. Я не вру, так как слишком высокого мнения о себе, и мне не хочется подвергать сомнению свой образ в собственных глазах. Возможно, это уже чуть-чуть лучше, но все равно как бы не очень.

И, однако, у меня, кроме тех скудных ссылок, которые я привожу, нет почти ничего, кроме собственных слов. Формально, есть ещё весьма небольшое число оставшихся в живых членов Клуба первого созыва, которые способны были подтвердить или опровергнуть те или детали. Некоторые, конечно, не скрывали своего скептического отношения к кагэбэшной основе Клуба и тому очевидному честолюбию, которое почти мгновенно стало проявляться у членов его правления. Многое мог бы сказать Сергей Стратановский, но он не в фб. Мне десятки людей пишут о поддержке в личку, и я понимаю тех, кому страшно перед стеной, которую как раз представляют сплоченные ряды связавших свою репутацию с Клубом, как редколлегия журнала «Часы»: и теперь обеляют все, что можно, обеляя себя. Он обернулся посмотреть, не обернулась ли она, чтоб посмотреть.

Да, я могу ошибаться в нюансах, хотя у меня своеобразная память: я до сих пор помню конспекты по физике в моей математической школе номер 30, даже помню на какой стороне листа — слева или справа — расположен тот или иной корявый рисунок электро-магнитного поля и металлической стружки, выстроившейся в дугу. И я могу, наверное, что-то напутать, я могу не найти нужное слово или нужный оборот, я могу находиться под воздействием чувств: в бешенство я не впадаю с пол-оборота, но если впаду, просто так уже не выйду. Все это возможно. Так что дело каждого, верить или не верить мне на слово, которое и есть источник моего формулирования, я, кажется, ничем больше не занимаюсь, как попыткой сказать точнее. А ещё мне страшно нравится противостоять большинству, любому. Я могу противостоять хоть целому свету, хоть среде. Я от этого кайф ловлю. Так что разбередим это сонное с зеленым плюшем ряски болото по имени петербургская литература с анамнезом в андеграунде? Кинем щепотку литературной злости? Многие еще вздрогнут (или не многие, но избранные или званые). Это так, ремарка на полях.

Я с Драгомоем не кончил. Вспомню ещё, вернусь. А теперь горбатый, сказал — горбатый. Следующему приготовиться.

И да, срача под постом теперь не будет, артюшковых буду давить в зародыше, как первородный грех в кулаке: первый раз удалю, второй — баню, а может, и сразу — бан, раз пошла такая игра. Пишите письма на своих страницах мелком почерком.