Я прочитал первые два блокнота дневника моей Тани, и я, кажется, не читал ничего более мрачного и страшного. Есть, конечно, мрачные готические романы, фильмы ужасов, которые мы не смотрели, но они рассказывают о чужой и выдуманной жизни. А Танька пишет о нашей жизни, своей и моей, и пишет так, будто кто-то вылил на нас сверху несколько ведер дегтя, а вдобавок — мелкого вонючего мусора из контейнера.
И при этом я очень хорошо помню то время, которое она описывает. Я только что получил позицию в Гарварде, мы переехали из Нью-Йорка в Сомервилл, соседний с Кембриджем городок, где квартиры были немного дешевле. Алешка зачем-то снял нам квартиру в доме на холме, якобы, чтобы мы больше гуляли, если ехать на машине, то все равно, если гулять, то вспотеешь поднимаясь. Я еще мог, Танька от подъема вверх отказывалась наотрез. Сам Алеша снимал комнату в Кембридже и давно приучил себя к дальним прогулкам.
Вот экспозиция. Мы полтора года прожили в Нью-Йорке, жили вообще-то, как туристы, то есть я что-то писал, как всегда, мы пошли на отделение Бруклинского университета для улучшения языка, нам очень многое нравилось в Нью-Йорке, но от эмигрантских тягот это не освобождало.
И все-таки в Нью-Йорке Таньке было легче, чем мне. По крайней мере, мне так казалось, это я, переплыв океан, потерял все, что имел, работу, статус, привычный образ жизни. Таньке по идее должно было быть легче, и я думаю, что ей было действительно немного легче, чем мне, но, может быть, потому что она не писала дневник?
Она начинает писать в свой первый блокнот, спустя пару месяцев после переезда в Сомервилл, и то, как она описывает нашу жизнь, вызывает содрогание. Да, мы, как эмигранты, делаем много ошибок, особенно я, потому что у меня гиперактивность, у меня всегда была проблема с избытком энергии и, чтобы ее растратить, я постоянно что-то делаю, пишу, читаю, фотографирую бездомных, покупаю разные вещи, компьютеры, разные прибамбасы и подчас попадаю впросак.
Так я, даже не представлявший, какое в Америке количество мошенников и какие изощренные способы надувательства они используют, заплатил за ноутбук, как теперь помню, Sony, и послал за него деньги с помощью службы Western Union, то есть на деревню дедушке.
Танька все это описывает, будто листает страницы ада, но ведь на эту ситуацию можно было посмотреть и с юмором, а она описывает нашу жизнь так, будто вот-вот раздастся стук в дверь, нас арестуют чекисты или фашисты и потащат на цугундер или расстрел.
Танька не пишет, она воет, стонет, кричит, прощается с жизнью, удручена тем, что стареет, что выпадают волосы, непрерывно говорит, что не может больше это терпеть, и ее жизнь — это самое страшное, что можно себе представить.
И при этом я узнаю все подробности нашей жизни, она ничего не придумывает, она описывает какие-то вещи довольно точно, но с интонацией совершенного, абсолютного отчаяния, в цвете которого я превращаюсь в какого-то молчаливого, бездушного и безучастного монстра, цедящего сквозь зубы два-три слова, а на самом деле два-три упрека, чтобы опять вернуться в своей кокон, в свой панцирь безостановочных и выглядящих под пером моей Таньки совершенно бессмысленных занятий, шопинга и жратвы.
Описанная ею жизнь в каком-то смысле точна, она ничего не выдумывает, она просто дает всему, мне, Алеше, себе, нашим знакомым и родственникам оценку как непрестанному ужасу и беде, ужасной и непоправимой неправильности. И самое страшное в этом то, что она действительно так это видела и ощущала.
Конечно, она избегает говорить о том, из-за чего мы чаще всего с ней ссорились — о своей тяге к выпивке. Об этом она не упоминает, как если бы описывать людей во время урагана, но о самом урагане, ветре и прочем — не упоминать. Только о последствиях, разрушениях и потерях. О поле боя после битвы.
Но если бы меня спросили, как часто вы ссорились с женой по поводу ее тяги к алкоголю, я бы сказал — не знаю, раз в месяц, ну, пару раз в месяц. Но Танька пишет в дневник, начиная с осени 2007 года почти каждый день. И совершенно с одной интонацией полного и окончательного крушения и разочарования в жизни.
Я помню это время, но ничего похожего на тот беспросветный мрак, ею описываемый, никогда не было. Я воспринимал все совершенно иначе: я писал большую академическую работу о Пригове и Кривулине, вёл колонку в питерской газете «Дело», каждый день ходил на работу в Дэвис центр; да, трудности, оплошности, порой или часто беспомощность от незнания чужой жизни, но для меня все это было в пределах нормы, а для нее — кромешный ужас.
Но если бы меня спросили, почему ваша Танька находилась под сплошным колпаком ужасной депрессии, почему она описала вашу жизнь как непереносимое мучение, я бы ответил: потому что она была слишком хорошей женой. Более того, она была из породы таких женщин, которые не умеют и никогда не устраивают скандалов. Которые никогда не кричат, не повышают голос, не идут на конфликт, не ссорятся, которые умеют все на свете терпеть и все носить в себе.
И вот это, может быть, самая главная ее беда — она все носила в себе, не устраивала мне скандалов, сцен ревности, не кричала на нашего сына, не била посуду, не ссорилась с подругами, не делала другим замечаний. Она испытывала раздражение и обиды, но не высказывала их или высказывала в такой форме, что это и обидой не назовешь. Но она была настолько требовательна к себе, настолько неуверенна в себе, настолько стеснительна, что не выработала язык коммуникаций с окружающим ее миром. Этот мир не был к ней особенно жесток, он особо ее не выделял, он наградил ее тем мужем, который ей достался, тем сыном и теми родственниками, которые у неё были или появились. Но она не с кем не могла позволить себе откровенности, она общалась с людьми по какой-то усеченной, укороченной программе, больше состоящей из намеков, шуток, обозначений проблем, а не отражения их. И оказалась совершенно незащищенной перед этой, в общем и целом, обыкновенной жизнью.
Да, главной причиной, центральным, возможно, пороком стала ее тяга к алкоголю, но и это объяснимо ее невысказанностью, невозможностью никому открыться, допустить прямое откровенное высказывание, жалобу, крик. Снять напряжение. Она все носила в себе, а потом, дойдя до ручки: начала писать в дневник, описывая изнанку своей жизни. Изнанку, потому что вне дневника это вела обыкновенную жизнь с шутками, готовкой еды, умными разговорами мужа и сына, стандартным набором эмигрантских проблем, которые есть у всех или практически у всех, но оборачиваются таким сплошным мраком и отчаянием, только если чувствам и мыслям нет выхода, все заперто, закрыто, воздух спертый и отравленный и, кроме как жаловаться и умирать, ничего не остается. Или смотреть фильмы, которые мы действительно смотрели каждый вечер, но она придает этим фильмам какое-то эсхатологическое значение: хороший фильм — день удался, плохой — все коту под хвост.
Танька находилась в депрессии, ужасной и мучительной депрессии, но не могла ни с кем об этом поговорить, потому что по касательной обязательно бы всплыла ее тяга к выпивке, а эта тема была для неё — табу. У неё была тяга не к выпивке, а к свободе, и тот, кто лишал ее права выпить, лишал ее воздуха.
Я пытаюсь сказать о своих ощущениях при чтении ее дневника, и это очень непросто описать. Моя девочка, моя единственная жена была глубоко и искренне несчастна, но не могла ни с кем, в том числе со мной, об этом поговорить. Я, конечно, замечал, что с ней что-то не так, и она постоянно упоминает разговоры о психиатре, а потом и разговоры с психиатром; но она ото всех все скрывала, она не была и не могла позволить себе быть откровенной. Только в своем дневнике, да и то словами передавая вой ужаса и отчаяния от своего состояния и нашей жизни.
Я читаю эти ужасные и однообразные страницы и пытаюсь понять, чтобы я мог изменить, если бы вернулся по волшебному мосту обратно в нашу жизнь и знал бы об ужасе, который она будет переживать, а ей никто и ничем не помог? Одного я точно не мог бы исправить. Возвращай меня хоть сто раз в одно и тоже место в прошлом, я не смог бы смириться с ее тягой к алкоголю. А это и было (или стало?) оселком ее проблем, отравленной косточкой внутри плода, без которой и самого плода бы не было. Если бы она была откровенной со мной, я мог бы попытаться, но для этого она сама должна была это осознать и попытаться решить. Но она говорит об ужасе, в который превратилась ее жизнь, но защищает свою слабость с огромной, переполняющей ее силой. Она была несчастна, но мне было трудно помочь ей в ситуации, когда она соглашалась обнажиться только перед своим дневником. Да и там она говорит только о последствиях, но избегает говорить о причинах.
Меня никто так не ругал, как ругает и проклинает меня моя Танька на страницах своих блокнотов, и то, что она пишет — это фактическая правда, которую видела и чувствовала она, оставаясь при этом невидимой и не понимаемой другими.
Как она мучалась, моя бедная. Вот я сейчас остался один, оглушительно один, один как в космосе или потерявшийся ребенок в толпе, потому что я прожил жизнь с любящей, тихой и преданной женой. Упрямой немного, но лишенной темной энергии, вообще страдающей от недостатка сил, всегда как бы немного больной, но при этом бесконечно терпеливой.
И как бы ни было ужасно то, что рассказывает она о нашей жизни, у неё была и другая жизнь, жизнь самой преданной из всех встреченных мне на свете женщин, самой незаметной и незаменимой. А то, что она была так несчастна, когда писала в свой дневник, — это все равно моя вина, я взял ее в жены, я обещал сделать ее счастливой и допустил, чтобы она так страдала, даже не догадывался об этом. И если она стала пить, то опять же из-за меня, моего давления, присутствия, бешенного напора, моего эгоизма. Писатель — это не директор мебельного магазина, ибо мы так шутили по молодости, мол, лучше бы ты выбрала директора мебельного магазина — может быть, тихо говорила она и смотрела мне в глаза.
Она так мне верила. Слишком хорошая, слишком спокойная, слишком стеснительная и молчаливая, слишком слабая и слишком терпеливая. Бедная моя, бедная. И что мне теперь делать с этим дневником — я не знаю. Прости меня, дорогая.
Но нет никого, некому прощать, не у кого просить прощения. Поздно.
Несколько близких мне диссидентов из числа сидельцев советской поры, в частности, Веня Иофе и Сеня Рогинский, рассказывали, что в лагере правые разных национальностей очень быстро находили между собой понимание, чего нельзя сказать про условных либералов, у которых вроде бы тоже был общий фундамент, но в условиях лагеря он не способствовал большему взаимопониманию, оно все равно регулировалось личными качествами больше, чем убеждениями.
Опубликованный план Трампа по достижению мира между Украиной и Россией в этом смысле лишь подтверждает правило. Как отмечали многие, Трампу, крайне правому американскому политику, импонирует Путин, еще более правый и обладающий внутри своего общества еще большим объемом власти, чему Трамп только завидует.
С самого начала было понятно, что кнут Трамп сможет предъявлять лишь Украине (отказ от военной помощи и разведданных), а для Путина у него только пряник (отмена санкций и возвращение в «восьмерку», на использование для восстановления Украины замороженных 100 миллиардов Путин еще должен согласиться).
А идея наказания за агрессию вообще чужда Трампу, чтящему право сильного перед слабым.
Если же представить, что этот или любой другой на этой основе план будет принят, то у него будет четыре разнонаправленных комплексов последствий. То есть их, конечно, больше, но имеет смысл сфокусироваться на географическом векторе. Для Украины, Европы, России и Америки.
В ближайшей перспективе для Украины план Трампа синонимичен унижению. Агрессор приравнен к жертве. Более того, жертва наказывается сильнее, чем агрессор. Символическое ощущение украинской гордости получает мощную пробоину на правому борту. Но в перспективе этот план, напротив, может быть чреват, казалось бы, не столь очевидными, но плюсами. Национализм, расцветший во время войны, и политики, делающие на основе национализма карьеру, вынуждены будут уйти или существенно потесниться на политической сцене. А напротив, европейский гуманистический тренд получит усиление, Украине придется становиться более открытой европейским правилам страной, а для общества открытость и проверяемость всегда лучше.
Характерно, что первым пунктом, который попытались отвергнуть украинские представители на заседании Совбеза ООН был международный аудит помощи, полученной Украиной во время войны. Этого больше всего боятся находящиеся у власти украинские политики: о фантастической коррупции в Украине (правда, коррупция всегда возрастает во время войны) было известно и до дела Миндича. А то, что украинские власти потребовали распространить полную амнистию не только на военные преступления, но и вообще любые действия во время войны, говорят о ситуации точнее многого.
Для Европы, у которой, за исключением нескольких стран с правыми правительствами, другие, нежели у Трампа, представления о справедливости, план Трампа — это серьезное поражения всей той гуманитарной символической оболочки вокруг либеральной европейской политики, которая без наказания России за агрессию и в условиях фактического перехода США из статуса ведущего члена НАТО к медиатору между НАТО и Россией, оказывается резко ослабленной.
По сути дела, Трамп явочным порядком уравнивает ответственность за войну между Россией и либеральным правительством Байдена и либеральным большинством Европейского союза. Трамп отчасти это проговаривает, по крайней мере, с Байденом уже неоднократно, но де-факто следует, что Байден и ЕС ответственны за то, что внушили Украине, что она может не считаться с интересами России и демонстративно выйти из-под ее влияния, но с неразрешенными территориальными спорами. Да, на территориальных претензиях по отношению к Крыму и не только ему на протяжении десятилетий говорили по большей части правые великодержавные российские политики, типа, Лужкова. Путину, как выразителю официоза, было не принципиально, чей Крым, если сама Украина остается под российским колпаком. Но фактический развод виде вступления в ЕС и НАТО естественным образом реанимировал территориальные претензии и те, кто подталкивал Украину к этой политике, по крайней мере, по мнению Трампа, несут за начало войны ответственность, соизмеримую с ответственностью России.
В любом случае либеральная составляющая европейской политики от реализации плана Трампа оказывается существенно урезанной, а сама Европа униженной и куда более слабой, чем перед войной, или похожим вариантом установления мира.
Не менее противоречивы и последствия плана Трампа для России. Формально путинские претензии оказываются почти полностью удовлетворенными. О репарациях на восстановление Украины Путин будет несомненно спорить, но ощущение, что он одерживает в результате победу, безусловно укрепит его режим и вдохновит ту часть общества, которая поддерживала войну против Украины.
Но в долгосрочной перспективе это окажется большим поражением для российского общества. Так происходило уже многократно в российской истории: победы в войнах вели к укреплению реакционных тенденций и сил в российском обществе, а поражения в войнах практически всегда становились триггером реформ и либеральных изменений, как это случилось в XIX веке после проигрыша в Крымской войне, в 1905 после неудач в войне с Японией, да и на перестройку существенно повлияла невозможность добиться победы в Афганистане.
Победа в войне для милитаризованного и во многом великодержавного российского общества — это легитимация режима и вождя: он был прав, раз добился победы. И, напротив, лидер или режим, потерпевший поражение, полностью теряет венец харизматичности и не имеет шанса на продолжения своей политики без ее радикального пересмотра.
Это не означает, что путинский режим получает индульгенцию от будущего, ему не уйти от неминуемого наказания, но, возможно, в такой далекой перспективе, что символические представления о справедливости будут болезненно отредактированы реальностью по плану Трампа.
Весьма характерно, что в план мира Трамп закладывает собственные выгоды, вроде 50 процентов прибыли от ряда процессов восстановления Украины, что, на самом деле, подчеркивает не только колониальный характер войны, начатой Россией против одной из своих колоний, но и реанимацию вообще колониального взгляда на политику в принципе. Трамп именно себя мыслит победителем в этой войне, он накладывает колониальный контур на противостояние между Россией и Украиной, и обе страны, несмотря на доминирующие в них тенденции, оказываются фактически вассалами неоколониализма Трампа, у которого есть все шансы продать своим сторонникам внутри американского общества этот мир, как глобальную победу Америки.
Заинтересованный темой новых компьютерных технологий (в некотором смысле этот азарт похож своими элементами на игроманию), я, как и многие (или некоторые), смотрю многочисленные разборы новых компьютеров Apple, каждый год обновляющих свой чип, который становится все больше мощным и производительным, а также линейку своих компьютеров на этом чипе.
И это все выглядит как такое соревнование, бой с тенью, компьютер на новом чипе оказывается быстрее и энергоэффективнее предыдущего, а того, что выпустили три-четыре года назад, лучше в несколько раз.
Но если вы не мечтаете о новом суперкомпьютере, а имеете его, то у вас резонно возникает вопрос, действительно ли все так, как рассказывает Apple на своих презентациях и как потом нам растолковывают умные техноблогеры, разбирающие по косточкам каждое новое усовершенствование. Увы, это совсем не так.
Я уже рассказывал, как несколько месяцев назад купил новый MacBook pro на самом мощном чипе м4 мах и с удивлением обнаружил, что для моих задач видеомонтажа с проявкой лутов и других элементов цветокоррекции, мой iMac 2017 года на презираемом теперь процессоре Intel (правда, с 64 гб памяти) практически ничем не хуже MacBook pro на м4 мах.
Вообще, когда мы говорим практически не хуже, то имеем ввиду, что, конечно, хуже, но ненамного и не всегда. И действительно, если говорить о рендеринге, переводе видеофайла из внутреннего формата моей Adobe Premier Pro в общедоступный формат для YouTube, то очень символический выигрыш от 30 секунд до минуты есть. Но работа на Timeline программы, то есть непосредственно видеомонтаж происходит совершенно одинаково без малейшей задержки. И получается, что не только Apple вводит всех нас в заблуждение, заставляя покупать все новые и новые устройства, но вольно или невольно помогают ей умные старательные техноблогеры, рассказывая во сколько раз тот или иной чип быстрее предыдущего. Потому что абстрактно чип и компьютер на нем может быть быстрее, но для ваших задач это чаще всего совершенно ненужно и избыточно.
Но Apple не только рекламирует свои каждый год улучшающиеся устройства, она еще отключает более старые, на том же процессоре Intel устройства от поддержки, а вслед за ней и другие производители перестают выпускать обновления для этих вполне себе замечательных компьютеров, постепенно превращая их в тыкву.
Я здесь не спорю о порочности консьюмерского общества, у меня совершенно другая задача, рассказать и показать, насколько субъективна и в результате неверна реклама от Apple и замечательные технообзоры от продвинутых и много знающих блогеров, которые вводят вас в заблуждение и заставляют мучиться от неполноценности (если у вас нет денег на все эти новые компы) или же покупать их в варианте современного соблазна.
У меня, правда, был и остается еще один аргумент — иногда я работаю вне дома и моего стационарного iMac, а тот MacBook pro 2015 гола, доставшийся мне в наследство от моей Таньки, не тянет видеомонтаж, в программе Adobe Premier Pro — точно. Я, правда, решил поставить на него куда менее требовательный к железу Final Cut Pro, и действительно смог смонтировать и вывести на нем видео без особых проблем. Да, возможно, потому что я за долгие годы привык к Adobe Premier Pro, работа на Final Cut была чуть более сложной, но конечный результат практически не отличался.
И за пару дней до окончания моей продленной гарантии на MacBook pro M4 мах я поехал в ближайший BestBuy и сдал свой компьютер, ничего на этом не потеряв. Казалось бы, я могу похвастаться своей рациональностью и тем, как вывернулся из объятий некорректной рекламы и обхитрил общество консьюмеристов. Увы, все не так просто. Уже выезжая из дома, я обнаружил предложение совсем удивительное — тот же MacBook pro M4 мах, но почти в максимальной комплектации с максимумом ядер как вычислительных, так и графических, и по цене такой же, по какой я решил сдать свой компьютер в базовой комплектации. Он предлагался почти на 1200 баксов дешевле, потому что Apple уже выпустил компьютеры на чипе м5, а он опять быстрее уходит в космос, чем все предыдущие.
Короче, я сдал один MacBook и купил другой, еще более мощный и еще более ненужный, чем раньше. Единственное, но слабое оправдание — мой предыдущий Mac был 14 дюймовый, а новый — 16 дюймовый, имеет на один вентилятор больше и медленнее перегревался. Но где мне на нем работать, записаться в экспедицию на Северный полюс или затеряться в джунглях Амазонки и каждый день выпускать по ролику о своем выживании?
Единственное, что грело и греет мою душу, это то, что, купив новый MacBook я, ничего не приплачивая, опять получил два месяца возможности вернуть его в магазин. Вообще-то BestBuy даёт теперь только две недели на возврат, но если вы покупаете что-то в промежутке между 31 октября и Рождеством, то можете вернуть свою покупку до 15 января.
То есть у меня опять те же два месяца, чтобы справиться с искушением и вернуть обратно ненужное железо. Потому что мои покупки (как у многих или некоторых) носят, конечно, психотерапевтический характер. Оставшись один и переживая вроде как самый сложный период моей жизни, я этими покупками как бы залатываю брешь, пробитую уходом моей Таньки. У меня есть слабости, они были и раньше, но Танька не давала мне разгуляться. Мы вообще имели разные стратегии, я никогда не считал деньги, она всегда старалась все откладывать на черный день. Поэтому и новые фотокамеры я покупал не чаще, чем в три-четыре года, потому что она ворчала, даже если я покупал что-то в дом.
Например, я меня есть вполне локальная страсть к ножам и инструментам их заточки. Я купил несколько наборов приличных японских кухонных ножей, смотрю не только компьютерные обзоры, но и обзоры ножей, к которым у меня вполне подростковая слабость. Я уже очень много знаю о сталях, чем м390 отличается от Elmax, но я не турист, не охотник, мне не нужен нож на кармане, мне не нужно не от кого защищаться, я уже давно никого не боюсь. Но все равно смотрю обзоры специалистов по ножам, хотя купил пока только 3 ножа: Таньки нет, но я стараюсь держать себя в ее руках.
Соблазна купить новую камеру у меня нет, потому что я перестал фотографировать, и не знаю, вернусь ли к фотографии или нет. Еще я очень люблю гитары, пару лет назад начал брать уроки онлайн у одного действительно замечательного гитариста, которые — несмотря на его старания — убедили меня, что я вряд ли смогу существенно улучшить свою технику игры, и значит покупать все новые и новые гитары, как я делал, бессмысленно. Той, что у меня есть, за глаза довольно для тех нескольких пьес, что я разучил за свою эмигрантскую жизнь.
Но если не можешь бегать, то избавиться от иллюзии движения все равно не так просто, как кажется. Поэтому я, продав один MacBook, совершенно избыточный для моих задач, купил еще более мощный и тем более избыточный. Но время образумиться еще есть. Хотя политика Apple отрезания от жизни вполне еще замечательных устройств — такой своеобразный шантаж, действенный, однако, заставляет иногда немного забегать впереди паровоза, потому что самая правильная стратегия — не покупать ничего в рост, а только тогда, когда упрешься в стенку.
Но чем тогда обмануть свой мозг, которому нужен допинг, чтобы он не считал, что жизнь кончилась и менять можно только декорации. Нет ответа.
Те, кто имел дело с большими сторожевыми собаками, знают, что они грозные и сторожевые только с незнакомыми, а со знакомыми, хозяевами, дома — такие по-щенячьи ласковые и игривые, как дети. И эти две роли вшиты в них без швов, то есть перейти от щенячьей игры с попискиванием и лизанием рук к суровому сторожевому рыку и секунды не надо, все совершается мгновенно. Я помню, мой ризеншнауцер Нильс, измученный многомесячным раком и еле стоящий от слабости на дрожащих лапах, все равно неожиданно рвался драться с огромным догом или кавказцем, проходящими мимо, потому что инстинкт.
Конечно, у людей это тоже есть, разные роли, активируемые разными ситуациями, не настолько ортогональные, потому что культура все или многое микширует, усредняет, быть столь противоречивым — некрасиво и грубо.
К чему это я? Я уже рассказывал, как краем уха — более года назад — услышал, как моя Танька в разговоре с нашим психиатром пожаловалась на меня: он меня очень беспокоит, совсем не держит удар. Это потому, что меня переполняли дурные предчувствия после объявления ее диагноза, и я действительно был в ужасе. Потом Танька умерла, я начал о ней писать и вроде как хочу, но не могу остановиться. Меня уже несколько раз заподозрили в том, что я размяк бесконечно по поводу своей потери, что не держу удар, пишу о ней без остановки, многим уже порядком надоел; на ютубе за этот год от меня многие отписались: сколько можно; но все равно эти подозрения справедливы лишь отчасти.
Даже ее дневник, в котором она меня очень ругает, более того, делает из меня немного другого человека, то есть пользуется приемом остранения по Шкловскому: описывает странного мрачного болезненного человека, который непонятно весь день чем-то занят, не говоря, что он — писатель и единственное, чем занимается, это пишет или думает. Но и это не изменило моего к ней отношения. Да, описывает мужа, непримиримого к ее выпивке, как Толстой оперу.
Хотя я должен сказать, что я этот дневник полностью не читал, а лишь просматривал, потому что мне больно, возможно, почитаю, когда он будет переведен в цифру, но все равно вряд ли поменяю свою точку зрения. И не изменю идею издать его вместе с моей книжкой о ней, потому что она, моя Танька, от этого будет более живой, а то, что не всегда ко мне справедлива и мучилась от депрессии, то это тоже ее право. Да и моя вина.
Однако относительно того, что размяк и рассыпался, не совсем так. Я полон нежности к своей Таньке и готов ей простить многое, то есть не могу на неё сердиться. Но это имеет отношение именно к ней и почти исключительно к ней, и это нежность почти без швов соседствует с никак не меньше мне свойственнойбеспощадностью. Я думал о том, какое здесь использовать слово — непримиримость, неуступчивость, но они все равно требуют пояснения, которое я еще дам. Так что пусть будет предварительно беспощадность, на которую моя нежность к ушедшей от меня Таньке никакого — или почти никакого — влияния не оказывает. Потому что это две разные роли, два разных инстинкта. И в своем дневнике Танька меня почти безостановочно и совершенно справедливо ругает именно за беспощадность, неуступчивость, с которой она боролась всю жизнь, умерла, но не поборола.
Если уточнять, то эта беспощадность у меня, человека слова, выражалась прежде всего (хотя и не только) в артикуляции, я выговаривал все с полнейшей откровенностью (ее тоже всегда раздражавшей), нимало не смущаясь тем, что эта откровенность могла быть для кого-то болезненной. Да, я испытывал нежность, в каком-то смысле нежность — антипод беспощадности, в том числе в виде отчетливости формулировок, но испытывал нежность, и не знаю, насколько реже, чем другие. Если же говорить не о эпизодическом или ситуативном проявлениях ее, то я нежно относился к нашему сыну, пока он был ребенком, но и потом тоже, нежно относился к своим двум собакам, испытал огромную нежность к моей Таньке, когда она заболела, а тем более, к ее памяти, если то, что я испытываю — это память, — когда она умерла.
Но пока она была жива, был к ней беспощаден, то есть говорил с полной откровенностью, и она от этого мучилась, пыталась со мной бороться, но поборола меня только ее болезнь и смерть. А так, вне отношений с нею, я точно такой же беспощадный, как был всегда, и от моих страданий, моего горя из-за ушедшей подружки, никак вроде как не помягчел. Если я не говорю о ней, то формулирую все с той же откровенностью и точностью, на которую способен. Еще раз: я не говорю с предельной точностью, я говорю с той точностью, которую в состоянии воплотить. Это какой-то инстинкт и даже зависимость от поиска нужного слова в описании, в котором для меня никогда не было компромиссов. Да и других тоже.
То есть, повторю, моя нежность к Таньке (и, если хотите, слабость, которой я ни секунды не стесняюсь) касается только ее или тех и того, к кому я испытываю нежность. Потому что нежность — это щит, а вне ее, я, как мне кажется, такой же, какой был всегда. Как у сторожевой собаки инстинкт охраны соседствует с желанием быть игривым ребенком с любимым хозяином, так у меня как самая распространенная реакция — инстинкт писателя, который — это, возможно, как в таких случаях говорят: не пожалеет ради красного словца и отца, хотя я жалел своего отца, но все равно говорил ему больше, чем нужно, потому что справиться с инерцией порой сложнее, чем выйти на полном ходу из поезда.
Конечно, даже не знаю, нужно ли это уточнять, культура или мои представлениями о культуре, заставляют меня избегать откровенной грубости, вернее, я мгновенно становлюсь грубым в ответ на грубость, но не на словах, не онлайн: я никогда не угрожаю и не оскорбляю, помня лагерный принцип: не угрожай — делай. Но сам никогда не инициирую переход на хамский тон, потому что это признак слабости, воевать словами можно, не теряя достоинства.
Но я вроде как вежливый человек, хотя на стремление к отчетливости моих формулировок это не влияет. Совершенно. И я щенок только по отношению к моей хозяйке, которая ушла, но тащит меня за собой на поводке, я совершенно не препятствую распространению этой слабости дальше, но попробуйте спросить меня о правом Израиле или либералах из политической эмиграции последней волны, и увидите, что все, кажется, на месте.
Тут действуют какие-то переключатели, какие-то ограничители, спрятанные глубоко, и полностью помягчеть, впадая в ересь простоты, по словам поэта, у меня пока не получается. Но еще ведь не вечер. Хотя мне сейчас вообще все равно, сильный или слабый я в глазах незнакомого мне человека или тысячу раз знакомого: я готов к слабости, я бы мечтал раствориться в своем чувстве безграничной печали и жалкой памяти о моей несчастной девочке, у меня, кажется, ничего больше не осталось. Или это только кажется. Не знаю. Ничего уже не знаю.
Маленькая моя, с днем рождения. Я тебя обнимаю и целую. Я знаю, что ты не слышишь и не видишь меня, но это первый твой день рождения без тебя. Да и на прошлый ты была в больнице, в медикаментозном сне после бессмысленной операции, а я сидел рядом, пока ты спала. Мы были одни, нас никто не слышал, только вздыхала машина для вентиляции легких, иногда звуки от капельниц, похожие когда на шорох, когда на писк телефона, и мы. А что я тебе говорил, все равно никто не запомнил, потому что не слышал.
А как ты любила этот день, больше всего на свете — он позволял тебе быть в центре, твоя скромность не страдала, циркуль обводил тебя в календаре, это было легитимное внимание, и оно тебе льстило, как бедной девочке, которой всего не хватало.
Я один теперь в твой день, один навсегда, я и память о тебе, вот и вся моя семья. Но ты будешь со мной, пока я живу, а может, и после. Потому что я не даю тебе уйти тихо и безмолвно, как ты жила, я буду с тобой до конца, а потом ты будешь одна, с тем, с чем я тебя оставлю. Я знаю, что тебя не увижу, но храню твои дурацкие сигареты, потому что боюсь повернуться к тебе, и ты скажешь с этой гримаской: «совсем охуел, сигареты-то мои чем тебе помешали? Не мог подождать меня?» Я жду, знаю, что не дождусь, но жду.
