Трудно сказать, что именно предполагал Навальный, когда решил вернуться, но есть возможность проанализировать то, что уже получилось. Хотя пока налицо неокончательное состояние, состояние, так сказать, болезни, ее этап. И если воспользоваться терминологией окружающего нас коронавируса, то и до возвращения Навального РФ была больна, находилась, естественно, не под аппаратом вентиляции легких, переносила недуг на ногах, хотя многие полагали, что положение тяжелое и надо что-то делать.

Возвращение Навального в этом случае можно представить себе как инъекцию антивируса, причем похожего именно на Спутник V, а не на западные вакцины. То есть в инъекции Навального наличествовал сам вирус, и инъекция предполагала, что первой реакцией будет ухудшение состояния больного. Предполагался кризис, повышение температуры, вообще переход к границе между жизнью и смертью, и лишь потом перспективный, неизученный период выздоровления и облегчение. Потому что лабораторных исследований не было, Навальный смотрел на себя, прикидывал разные варианты, и понимал отчетливо одно: если он не вернется, значит, его высокое содержание вируса в крови и предполагаемое наличие антивируса пропадет даром. Никому на Западе не нужны его самодельные антивирусные способности, здесь свои вакцины, куда более успешные.

Эта та ситуация, которую просчитать невозможно даже до тех подробностей, которые мы наблюдаем сейчас, а именно превращение РФ в такой концлагерь лайт, когда по некоторым эпикризам – уже вполне болезнь по уровню как во второй половине 30-х прошлого века, по каким еще на уровне 70-х. И разница только в одном: тогда о состоянии больного не знал почти никто, так как просто о болезни ничего не сообщалось, а теперь сообщается, но все равно вроде как развешивают на телеграфных столбах не в самых людных местах эти самые эпикризы, но те, кто читают их, мало могут участвовать в процессе лечения или в консилиумах врачей.

Вот та ситуация, в которую РФ привело возвращение Навального, вколовшего свою инъекцию в плечо или шею, короче, куда попал. Понятно, что эта инъекция спровоцировала ухудшение состояние больного. И эти несколько месяцев после укола это ухудшение продолжается, нарастает почти лавинообразно, формально болеет почти весь организм, его пытаются поместить в карантин все его окружающие; о том, как он разносил свою болезнь в предыдущие годы, становится все более и более известно, факты множатся, но близок ли кризис или он уже идет, сказать трудно. Хотя ухудшение состояния не скрыть, да никто и не скрывает, разве что по-разному именует. Так те, кто продолжает делать вид, что никакой болезни нет, просто реагируют на симптомы и пытаются эти симптомы скрыть или вылечить, то есть как-то с симптомами бороться.

Видно уже, что плохо всему организму, который напрягается, ощеривается, колет обезболивающее налево и направо. То борется с одышкой, болями в брюхе и глотает противосудорожное, то переключается на воспаление ногтей рук и ноги, и просто стрижет ногти под корень, до крови и боли.

Сам Навальный, как самец богомола, уже оплодотворил самку (надеясь, что мобилизация организма во время беременности поможет справиться с болезнью), вкачал по самое не могу свою сперму, которая и вирус, и антивирус, и вообще бог знает что; и самка, как и полагается, начала есть его, и уже почти съела, но не может, из-за собственно болезненного состояния проглотить. То есть хочет, мечтает сожрать, глаза вылупились, на лбу испарина, но пока не получается.

Но самец богомола был, скорее всего, к этому готов. То есть он предполагал и более оптимистичный сценарий: он вколет, вдует ей, она, понятное дело, в ауте, и все: дальше здоровые силы организма как бы выведут больного из спячки, из полукоматозного состояния. Но предполагался и пессимистический сценарий: от укола только хуже, намного хуже, больной уже почти не с нами, и здесь важно понять – будет ли кризис, сработает ли антивирус или все, как ни раз бывало, окажется лишь чем-то вроде сезонного гриппа. Болезнь на ногах, и от места инъекции только едва заметный след от укола и покраснение.

На сегодняшний момент не ясно. Ухудшение состояния, помутнение сознания, самоубийственные движения, хаотичные, рефлекторные подергивания рук и ног, которые крушат все, что попадается на пути. Но приведет ли это все к выздоровлению или, напротив, к смерти? И если к смерти, то что появится на месте усопшего, да и возможна ли смерть? Это же тоже не весь организма, а как бы его часть, пусть большая и нездоровая. Или только дальнейшее ухудшение состояния, в котором полученная инъекция антивируса лишь спровоцировала рост негативных симптомов. Тревожно, понятное дело. Больно.

Никаких позитивных симптомов нет (если только не считать, что ухудшение состояние – есть положительный симптом, так как приближает кризис, и повторять это про себя как мантру). Концлагерь лайт. Но угрожает обойтись без этих новомодных западных пищевых добавок, и лечить домашней аптекой, народными средствами, и всякий лайт, значит, отбросить. Но что это будет означать? О приближении выздоровления или об ухудшении состояния? Пока только второе. Быстрое, скоропостижное, на что-то намекающее. Но это настолько предварительные намеки, что интерпретировать их однозначно невозможно. Возможно, антивирус рано или поздно подействует. Но, может, и нет. Лабораторных тестов не было. Все на себе. На себе не показывать.

Оригинал текста

У приговора по делу «Седьмой студии» два вывода, и оба банальные. Суровость и очевидная избыточность, демонстративность запрошенного прокурором срока (и его условное продолжение) отчетливо дает представление о важности его для власти. А также о возможностях и репрессивном властном ресурсе. Запрошенное прокурором наказание – предупреждение. На фоне падения популярности власть в очередной раз напоминает о том, какой беспощадностью она обладает в своих арсеналах. И ей удобнее показывать это не на откровенных оппозиционерах, которые уже отрезанный ломоть, чужие и чуждые, а на тех, кто соглашался играть по правилам, но не понял, в какой момент правила изменились.

А вот условное наказание – та обидная реальность, в которой власть находится, вынужденная изображать большую силу, чем есть на самом деле.

Очевидно, Серебренников и остальные фигуранты не делали ничего такого, что не делают другие режиссеры и руководители творческих объединений: все они обналичивают деньги, справедливо полагая, что они сами в состоянии решать, на что именно тратить то, что получают от государства. Но именно это и важно для власти. Сказать всем остальным, среди которых доверенные лица и без лести преданные царедворцы в театральных или офисных костюмах: вы думаете, что купили себе индульгенцию, присягнув один или пару раз, а в остальном полагая себя свободными? Вы на коротком поводке, моя рука чувствует, когда вы выбираете его, испытывая нашу связь на прочность, и если я не сразу дергаю за поводок, давая вам понять, что ошейник давно из декоративного стал строгим и колючим, то могу это сделать в любой момент.

У дела Серебренникова есть, казалось бы, рифма с делом Ходорковского: тот тоже был таким вольным боярином, который полагал, что заработанное на приватизации принадлежит ему по праву, и говорил с Путиным, как крупный феодал вроде герцога Валуа с королем Франции в период становления абсолютной монархии. Но как король Франции укоротил амбиции Валуа, так и некоронованный царь России показал на самом сильном феодале свои намерения. На другом было бы не так рельефно.

Точно так же в совсем другой политической ситуации власть устами прокурора показала свои цели и перспективы в деле «Седьмой студии»: дело не в персоналиях, а в принципе. А устами судьи превратили весь процесс в шутку, конечно, поневоле. Сама природа российской власти не позволяет многое выговаривать, ей поневоле надо вписывать свои действия в рамки чуждой ей демократии, скроенной по чужому лекалу. Она не может сказать, что по мере потери реальной поддержки населения вынуждена становиться все более и более самодержавной. Но она говорит примерами, картинками, иносказаниями, и приговор Серебренникову важен для власти, так как это то, что понятно без слов.

Мы показываем свою гуманность и невольную слабость, заменяя реальный срок условным, но при этом показываем (возможно, в сто двадцать второй, последний раз), что готовы наказать любого. В том числе того, кто делает как почти все остальные, но это уже не является защитной грамотой; как не является защитной грамотой продуктивность творчества и его признание, как у нас, так и у них. Напротив, именно это признание и необходимая деталь всей немой сцены: политические обстоятельства требуют такой степени лояльности, которой не требовалось еще вчера, а тем более позавчера. Никто не застрахован от удара самодержавной молнией, никому не спрятаться от нее под самой развесистой кроной творческой отчетливости, вы должны научиться читать правила без слов и даже вопреки им: мы давно не шутим, и вам тоже не стоит шутить, время прошло.

И здесь, чем беспощаднее, тем нагляднее, власть без сомнений считает себя гуманной и толерантной, поэтому нары она заменяет условный позором. Но она изо всех сил пытается объяснить свою мотивацию, прибегая к примерам наиболее наглядным. Она отчетливо говорит, что не хочет массовых репрессий, она максимально долго будет уклоняться от них, и именно поэтому с избыточной строгостью карает тех, кто выбран в качестве козла отпущения. Смотрите, что может быть, и думайте о себе. Если, конечно, в состоянии читать и понимать наш язык.

Второй вывод еще более беден содержанием, чем первый. Почему карающий меч правосудия готов был обрушиться на голову именно Серебрянникова, во многом понимавшего и принимавшего правила игры и только не расчухавшего их небесное изменение? Вот именно поэтому, что слишком близко подошел, ел с руки, взял то, что дали, чем поманили, что использовал для увеличения свой известности и популярности, как парус, надутый ветром.

С огромной долей вероятности, не возьми Серебренников театр, деньги и покровительство Суркова, не сидел бы он на скамье подсудимых, не должен был бы отвечать за то, что делают другие, порой и в больших объемах, но тогда кто бы о нем знал? Как бы ни подачка с барского плеча, кем был бы режиссер Серебренников (или режиссер Богомолов, или почти любой из тех, чье имя сияет как радуга в небесах)? Мало кому известным, способным режиссером из провинции, а тут раз и за несколько лет прошел путь из грязи в князи, использовав полученные ресурсы для реализации своих потенций, но и поставив себя под удар.

Эта ситуация настолько бедна для интерпретаций, что кажется и так все понятно: чем ближе к огню, тем больше вероятность обжечься, и это интуитивно (да и рационально) понимает каждый, кто все равно решается таскать из властного огня каштаны, уверенный, что он защищен своей исключительностью. Но эта исключительность не видна власти, вернее видна, но как последствие полученных ресурсов, того ветра, который задул в паруса и позволил вырваться на оперативный простор.

Любой придворный художник, и даже художник, лишь раз приглашенный в резиденцию и поевший с края праздничного стола, уверен, что его уникальность есть панцирь, который не пробить стрелам, испускаемым недоброжелателями. Он делает акцент на своих потенциях, которые именует талантами, а власть, обладая другой системой зрения, видит в потенциях лишь условие для выдачи ему аванса. То, что получает художник от власти – всегда аванс, и власть может продлить гонорарную ведомость, вписав в нее новые суммы, а может и потребовать вернуть все до копейки.

В случае с Серебренниковым власть, проявив в последний момент монаршую милость (в преддверии голосования по правкам в Конституции и, скорее, только из-за страха ухудшить свои и так небольшие шансы) требует вернуть аванс, так как он был использован не по назначению. Не для продвижения интересов власти, а для продвижения своих интересов. Но область приватности по мере уменьшения электоральной поддержки власти будет сжиматься как шагреневая кожа, и здесь нет возможности изменить концептуальный порядок. На челе Серебренникова и других фигурантов поставили клеймо: несмотря на милость последнего часа, кожа еще шипит от ожога, но по мере остывания все должны увидеть, что может случиться, если аванс будет использован с ошибками. Серебренников думал, что давно расплатился с властью постановкой сурковской побрякушки «Около нуля» и другими поклонами, стоившими ему и так слишком дорого, а ему просто и прямо в лоб: раб. Да, это слово не было татуировкой, как у некоторых советских заключенных, которые сами писали себе на лбу: раб КПСС. Это слово лишь мелькнуло, как часть лазерного шоу в честь заветных поправок в основной закон, и пропало, сберегая огонь для следующего раза.