Пир во время чумы для итальянцев – трагедия.
Для Пушкина – стихи.
Для протестантов – преступление.
Для русских – будни.

Оригинал текста

Вне зависимости от того, правильно ли различные государства борются с коронавирусом, есть вещи, вызывающие серьезное подозрение.

Например, огромный всплеск лицемерия. Естественно, что авторитарные и популистские режимы типа российского только играют в озабоченность жизнью и здоровьем граждан, и готовы уменьшать пространство свобод во сне и наяву, используя любую возможность для закручивания гаек, дабы впустую не пропадал ни один повод. Однако новости с фронта борьбы с пандемией провоцируют лицемерие, как обиход, как ожидаемую и поощряемую реакцию, что, в конечном итоге, является еще одним источником ржавчины, поражающей самые разнообразные общества.

Не менее отчетливым является продуцирование единодушия, согласия, как предлагаемой правильной реакции. Казалось бы, чему здесь возражать: пандемия — природное явление, и в борьбе со взбесившейся природой нет эллина и иудея, нет левых и правых, нет демократий и диктатур. Все равны, как равны, не знаю, в смерти, приблизившей свой виртуальный (и не виртуальный) экран к самому лицу.

Но в том-то и дело, что различия есть, они только затушевываются, а единообразие приветствуется, как новая норма. И то, что демократии и диктатуры оказались союзниками перед лицом общего врага — заставляет внимательнее искать совпадения между ними и пристальнее рассматривать картину, кажущуюся монохромной.

Даже если представить себе, что коронавирус — в чистом виде природа и лишён социального измерения (а он не лишён, и социальное измерение никуда не делось), то и в этом случае удивительное единение требует внимания. Только в раю волки и овцы, львы и олени возлежат вместе, ибо конкуренция как и время кончились: самоутверждаться и добывать пропитание, поедая друг друга, не нужно.

Но никакого рая нет и в помине, и прилив наигранного дружелюбия и человеколюбия, демонстрируемый, например, Россией, посылающей помощь правому правительству Италии, только обнажает очевидное:  перед нами чистилище с плавным переходом в ад (пусть порой и пародийный), а у ада — в его наиболее частых воплощениях — отсутствует однородность и присутствуют различные круги.

Точно так же и здесь, даже если враг общий (или, по крайней мере, одинаково называется), то цели борьбы с ним принципиально разнятся. Скажем, Россия вводит ограничения, соответствующие объему объявленного тестирования, но совершенно не соответствующие числу заражённых. Трамп, борясь с коронавирусом, настолько отчетливо борется с демократами за возможность переизбрания в ноябре, что видят это даже сторонники-республиканцы, далеко не все его инициативы поддерживающие.

Нетаньяху с помощью пандемии переносит рассмотрение своего уголовного дела и пытается помешать оппонентам составить коалицию. Если посмотреть на любого правителя на фоне коронавируса, то несложно заметить, как с помощью борьбы с, казалось бы, общим врагом решаются узкие политические задачи той или иной политической актуальности.

Резонен и вопрос, пусть имеющий и предварительные очертания: в том единообразии или схожести приемов борьбы с пандемией — есть ли выигрывающие, и кто и в чем может выиграть в окончательном итоге? Так как мы условились (если мы условились), что не будем рассматривать как выигравших тех, кто, благодаря карантину и другим приемам, не заболел и не умер (шумер-шмумер-умер), или, по крайней мере, смог отложить эту процедуру, то предположим, что мы не настолько прекраснодушны, дабы считать не заболевших и не скоропостижно скончавшихся единственными победителями. История не дает забыть, что на любой войне, есть те, кто наваривает на крови (война – мать-родна), кто делает состояния в блокаду и уж тем более во время эпидемий.

И следующий вопрос совершенно не праздный и не из категории теории заговоров: кому выгодны тотальные карантины, кто ещё наваривает на экстренном замедлении экономики, на рецессии и неизбежном мировом экономическом кризисе (неизбежным при выбранном способе борьбы с коронавирусом и его малютками)?

Экономисты легко смогут нарисовать математический портрет медведей, которые в этот момент играют на понижение и в нем заинтересованы. Понято, что в любой социально значимой игре, тем более такой глобальной, есть те, кто проигрывает и кто экономически и политически выигрывает. Было бы упрощением считать, что выигрывающие и ответственны за кризис и за распространение вируса, или даже просто за характер мер, предпринимаемых сегодня. Это не так, причины и следствия могут соединяться более прихотливо, но они есть.

Это никакого отношения не имеет к периодически возникающей дискуссии об искусственной природе вируса, или к утверждениям, что он совершенно не опасен и не выходит за пределы статистической погрешности в смертности в разных странах, коронавирус может быть совершенно нерукотворным, но его последствия от этого не меняются. Как и те пристрастия к приемам тоталитарного контроля, которые прежде всего были активированы правительствами разных стран. И это кажущаяся целесообразность, скорее, здесь пакет действий, имитирующих целесообразность, целесообразных и продвигающих собственные интересы.

Понятно, что эти приемы тоталитарного контроля в разной степени останутся и после того, как пандемия канет в лету. Как и раздувание национализма и вообще процедуры разделения и инкапсулирования. В каких-то обществах еще предстоит борьба за выпалывание сорняков, оставшихся в политическом обиходе после подавления пандемии, где-то эти сорняки, эти приемы станут основой будущей жизни, ее магистральным проектом, но полностью они нигде не исчезнут. Не для того диктаторы и популисты, торговцы страхом и лицемерием рассохлые топтали сапоги, чтобы отказаться от завоеваний и отдать это кому-то другому.

Та ватерлиния, которая в любом обществе обозначает постоянно меняющуюся, штрихпунктирную границу между уровнем демократичности и уровнем тоталитарности, несомненно, будет сдвинута в сторону последнего.

Надо ли говорить, что это куда опаснее коронавируса, как угрозы для жизни и здоровья отдельного социального агента, посткоронавирусное будущее будет постапокалиптическим, и то, что диктаторы и популисты, диктаторское и популистское – выиграют, потому что они уже выиграли. Выиграли в незавершенной ситуации, которая, не завершившись и только экстренно, как вирус, проникая в политические поры жизни, меняет ее, и уже изменила.

Мы совершаем ошибки, а потом пытаемся избавиться от них, если, конечно, видим их и готовы их признать. Фотографируя, я постоянно ошибаюсь, мне не остановить модель, не поставить ее в правильный ракурс, не изменить свет, я никогда заранее не знаю, получится то, что я ищу, или проявится экспрессивная банальность вроде встречи пишущей машинки и зонтика известно где.
Не менее часто лицо на ветру или свету оказывается совершенно другим на снимке, будто два разные состояния до и после — горя и его имитации. Я уже сетовал на привычку прятаться за улыбку, которая все меняет, выставляя ширму перед страданием: да и кому охота экспонировать свои чувства перед неизвестным зрителем. Так, снимаешь человека, выглядящего непрезентабельно, будто ночевал под мостом на газетах «Правда» и всю ночь ворочался от зубной боли души, а на фотке — чуть-чуть помятый после бурной ночи студент с очаровательной улыбкой ловеласа. А только что стоял с протянутым пластиковым стаканчиком со ржавыми следами кофе на стенках и жаловался на то, что в животе пусто. Особенно сейчас, когда коронавирус слизал туристов шершавым языком плаката.
А бывает, напротив, снимаешь вроде как чудака с кривой усмешкой, а потом проявляется такая бездна, что и показывать это, возможно, не стоит — уродства мы боимся как заразной болезни, смутно полагая их синонимами.
Так или иначе большое число моих фоток оказываются совсем не моими, притом что я не снимаю влюблённых, архитектуру, пейзажи, очаровательных младенцев — все, что можно продать и интерпретировать как красоту или трудный путь восхождения на ее эшафот. Все это давно апроприировано массовой культурой, и мне не резон соревноваться с нею и спорить за ее призы, мы бежим на разные дистанции, на разных беговых дорожках.
То, что можно продать — является критерием непопадания в мой фокус. А то, что снимаю бездомных как моделей известных брендов, то лишь для того, чтобы попутно дискредитировать мир моды. И ещё дальше отдалиться. Хотя на самом деле я давно просто попал в силки того притяжения, которое таят для меня жизнь морщин, гримас и вынужденного или принципиального расхождения с социумом (любым, на самом деле), которое я ищу и иногда нахожу на улице почти любого города.
Но фотографии с ошибками экспонирования и фокуса, с неточно понятой натурой, которая обещает гибель в кадре всерьёз, а оборачивает все в шутку, копятся, и я как-то от нечего делать (от делать нечего друзья) стал исправлять некоторые фотки, проявляя их в откровенно рекламном ключе. Я совершенно не уверен, что тот смысл, который я не вкладывал изначально, может проступить только от одного технического приема. Увеличить дистанцию, сокращая ее. Да и не знаю, есть ли этот смысл, или мне это только кажется. Но одно очевидно: тот путь, которые я выбрал для исправления ошибок более чем симптоматичен: помещать некрасоту ошибки в кружева красивостей, дабы кружева скрыли разоблачающую суть, надеясь сыграть на контрасте, — это классический самообман. Или обман, стоит подумать.

Оригинал текста

Как любое общее место, касающееся всех, коронавирус опустился на нас, как занавес на голову, как сплошной дождь или снегопад на всем земном шаре (над всей Испанией, безоблачное небо), будто специально для того, что напомнить, что не все имеет национальность, ни все обладает гендерными преимуществами, не для всего существуют государственные, языковые и прочие границы.

В некотором смысле коронавирус похож на марксистко-ленинскую философию в совке, когда любая научная работа должна была начинаться с поклона в сторону того или иного классика: бога-отца Маркса, бога-сына Энгельса или святого духа – Ленина. Ну, или в сторону Мекки, если вы мусульманин.

Однако есть и попытки выбраться из-под одеяла и привлечь внимание к другим темам, что с трудом, но получается. Так пару дней назад колумнист Газеты.ру Анастасия Миронова изобразила возмущение по поводу шутки Виктора Шендеровича о том, что протирая водкой клавиатуру и другие девайсы (вирус, уходи), он понимает, что он все-таки – не русский, нет (подразумевая, что русский на такую дрянь, как коронавирус, ни капли святой жидкости не пожертвует).

Миронова зорко (и эта зоркость давней обиды, ждущей повода) заметила некоторый люфт в позиции сатирика: мол, когда ты писатель, пишущий на русском и обращающийся к аудитории, на русском говорящей, как на родном, ты – русский, а когда речь идет о национальных пороках, то появляется возможность дистанцироваться от них, напомнив, что по старому паспорту и его пятой графе, ты – не русский, ты — другой. А если другой, то соблюдай правила, типа, со своим уставом в чужой монастырь: «Есть приличия. Нельзя шутить про жадных евреев. И про пьяных русских тоже нежелательно. Про жадных евреев шутят только евреи. Про пьяных русских — только русские. Хотите в нормальное общество — соблюдайте приличия», — сформулировала Миронова, радуясь, что наконец-то поймала за хвост возможность сказать то, что давно чесалось.

Эта отповедь вызвала определенный резонанс, как всегда бывает при игре на огнеопасной части клавиатуры, этот резонанс был определен Шендеровичем как антисемитский, а сам его инициатор заклеймен и забанен, как часто бывает в русской части фейсука.

Но сама-то проблема осталась. И у нее несколько измерений. Дальнозоркое и близорукое. Дальнозоркое состоит в некотором недоумении с научным акцентом: сама идея национальности, как формы идентичности, уже давно интерпретируется как устаревшая, архаическая: национальность – после Бенедикта Андерсона – воображаемое сообщество, не способное быть интерпретированным с той точностью, которая для этого требуется.

И сама коллизия вокруг шутки Шендеровича это очень хорошо показывает. Ведь кто такой русский, если не оперировать мистическим свойством крови, это тот, кто говорит на русском, ощущает своей русскую культуру, а в последнюю голову — просто гражданин РФ. И тогда русский для любого внешнего наблюдателя это синоним определения российский (так как вне границ России, русский и российский обозначаются одним словом).

То есть и Миронова, и Шендерович спорят по поводу ложной и архаической интерпретации того упрощения, которое кажется им важным, но речь идет об иллюзорной значимости цвета футболки некоторой воображаемой команды, у которой вместо названия написано русский, еврей, тунгус или древний грек.

Но шутка Шендеровича обращена к тем, кто ощущает эту архаичность – родной, знакомой и удобной, похожей на стиль плавания баттерфляй: то ты в одной со всеми воде и тогда ты – русский, а потом на ловкое мгновение выныриваешь на поверхность, и ты – другой. Хотя не просто другой, а другой, скажем так, с привилегиями и статусом жертвы. Ты такой другой, которого ущемляли раньше в правах (а может, ущемляют и сейчас), кто помнит о том, что быть этим другим было смертельно опасно, и он тот другой, о котором говорится в анекдоте о споре Киссинджера и Валентина Зорина (был такой журналист-американист в совке, типа Киселева, Соловьева и Познера в одном лице). То есть о том, что такое национальность – прилагательное или существительное.

Конечно, быть русским евреем – особая фишка, ты русский и еврей попеременно, и как только кто-то пытается тебя, как Миронова, прищучить и определить как еврея, как ты тут же скрываешься под водой и становишься русским. То есть ты не рыба, и не птица, а земноводное, одинаково комфортно чувствующее себя в обеих сферах.

Но Миронова зафиксировала тот момент, когда ты выскочил из воды, и попыталась навязать тебе ответственность птицы: отвечай за базар на своем птичьем языке, раз ты дистанцируешься от своей подводной сущности, зависая над водой. Но пока она это произносит, исследуемое тело уже нырнуло, и отвечает ей из под толщи культурного слоя, русский – я, русский, смотри-ка, как на мне топорщится пиджак, как я говорить умею.

Однако у упрека Мироновой тоже есть двойное дно, которое стоит обнаружить, хотя она-то уверена, что твердо стоит на земле, и никакого второго дна в ее черном чемодане нет в помине. Это о том, кто собственно, виноват, в том, что страна наша несчастная, неважно, как она именовалась и именуется (на самом деле облако людей, подверженных ротации), бредет ни один век по замкнутому кругу дурной заезженной пластинки без шанса свернуть с этой траектории дурной бесконечности.

Так как сама эта проблематика естественным образом архаична, то и оперирует она столь же архаическими понятиями как власть, народ, интеллигенция. И в этом споре о праве на критику Миронова, возможно, неосознанно для себя (а может, и вполне сознательно) встает на сторону несуществующего “народа” и призывает “интеллигенцию” к толерантности. Мол, как можно винить во всем “народ” (а именно это и делает вроде как Шендерович), когда во всем виновата “интеллигенция” (грубо говоря, евреи, как персонификация ее).

Понятно, что это спор о яйце и курице, доводов для обнаружения виновного полно у любой стороны, согласных только в том, что, прежде всего, виновата власть. Но вот кто работает с ней в паре – является дискуссионным, хотя мудрые люди давно поняли, что речь идет не  паре, а о тройке, птице-тройке, которая мчит, сломя голову, по замкнутому кругу бессмысленной шоссейной гонки для трамваев. И шансов свернуть с этих рельсов у нее нет. По крайней мере, пока оперируешь такими архаическими понятиями, как национальная идентичность(есть и целого народа самоубийственный порыв), на самом деле ложными, как народ-властелин или дура-интеллигенция, а адвокат – продажная совесть.

Конечно, можно было бы взглянуть на эту коллизию со стороны более осмысленных конструкций, жонглируя не цельнокроеными понятиями из словаря ширпотреба, а видя перед собой различные социальные группы со своими интересами, существующими поверх барьеров столь удобной для многих архаики. Но тогда удивительным образом может выясниться, что оппоненты подчас находятся не в одной и той же, конечно, но в близких социокультурных группах, для которых существенна не национальная идентичность и даже не уровень разрешенного конформизма.

И спор по поводу национальности и права на базар может быть конвертирован в спор о механизмах популярности, для которой существенно, какие именно способы самообмана предлагаются и востребованы на рынке. Потому что сама публицистика, в рамках которой мы это и формулируем, это пространство упрощения. И противопоставить механизмам редукции можно только то, что находится во вне существующих границ и правил, как, например, наш суровый диктатор грустной моды – коронавирус. Для него уж точно: ни эллина, ни иудея, ни одной державы не угадаешь, только слом картона или же бумаги.

Оригинал текста

Все культуры, несогласные почти во всем (и уж точно во многом), сходятся в требовании к женщине быть красивой. Понимая эту красоту по-своему, они единообразны в том, чтобы критерии красоты, разные в разные в эпохи, соблюдались. Здесь и сейчас. Это требование не имеет законодательной основы, оно — неписаное правило, но неизменное во все времена.

Опубликует, к примеру, какая-нибудь дама в фейсбуке фотографию дочери или себя на заре прекрасной юности с сообщением о каком-то событии, и тут же как из рога изобилия посыплются реплики: красавица, молодец, красотулечка какая она у тебя, вся в маму. Если же поводом является устройство на работу или защита диплома, то может быть и связка: красотка, красавица и умница, молодец, прекрасно выглядит (выглядишь). Вариации возможны, но красота как локомотив будет всегда впереди.

Написать в комментах к публикации фото барышни, обдуманно или случайно поправляющей согнутой в локте рукой прическу: мол, сразу так и видно – хороший человек. Хорошего и умного человека ты, Галя, вырастила – это неприкрытое издевательство и насмешка. Если вы не зафиксировали красоту представленного объекта (даже если это что-то неопределенное в очках и берете), значит, намеренно (или по глупости и неловкости) решили публикатора оскорбить, и прощения вам не будет.

Потому что наши отзывы — не просто стереотипы вежливости, хотя это и вежливость и стереотипы, но культурные. Ведь культура – это не музей или театр, это то, как мы оцениваем что-то или кого-то, и почему. Что считаем обязательным и главным, и тут видно со всей отчетливостью: главным признаком устойчивости в море жизни для существа женского пола считается красота. Порой, возраст дает увольнение от обязательства быть красивой, но не всегда и не у всех. И исключений из этого правила немного.

Ведь это только кажется, что в культуре мы как скала, возвышающаяся над водой, мы на самом деле больше бычки в томате с овощами, то есть бычки, конечно, во плоти, но пропитаны культурными консервантами насквозь, даже если не замечаем этого.

Но зачем культуре (или культурам) так сдалась эта женская красота? Нечем другим занять себя? Да, все культуры — рациональны и прагматичны по преимуществу, их поле деятельности — регулировать (или направлять, подсказывать) поведение в тех областях, где закону труднее (да и невозможно, как слону в посудной лавке) развернуться. Не тот рельеф, надо бы петитом, под сурдинку, а он лезет с рупором и гигантским шрифтом лозунгов и транспарантов. Хотя некоторые культуры порой спорят с законом, но большинство являются, скажем так, подзаконными актами.

Может быть, культура – эта такая эссенция эстетики, ее персонификация? И культура (общество) в своем требовании к женщине быть красивой заботится об эстетическом комфорте, мол, приятно же глазу благообразные лица и отсутствие беспорядка во всем? Вряд ли, однако, стоит подозревать культуру в таких излишествах. Настоятельное пожелание женщине быть или казаться красивой имеет более простое объяснение, не исчерпывающее, конечно, многообразия интерпретаций и мнений, но, скорее всего, культура, вышедшая из чрева религии, рассматривает женскую красоту в прикладном измерении эректильной функции. Женщина должна быть красивой, чтобы вызывать сексуальное возбуждение, которое является тем настоятельным пожеланием, с которым культура к ней обращается.

И это не только следствие идеи продолжения жизни, что понятно, но и психологического комфорта в семье: красота женщины обеспечивает то почти непрерывное течение (влечение), в котором легче плыть шаткому челну брака или вообще субъекту отношений между полами.

По понятным причинам культура предпочитает говорить об этом иносказательно, но и вполне определенно. Скажем, сексуальные отношения куртуазно обозначаются как роман (закрутить роман), да и вообще эротическое измерение как бы камуфлируется, что в некотором смысле и является той тонкостью, теми кракелюрами культуры, которые более других ценятся. Но если видеть косточку в спелом или зеленом (когда как) плоде, то многое из вывешенного в качестве помпезных культурных деклараций, становится понятнее.

Скажем, многократно растиражированное утверждение одного из героев-протагонистов Достоевского «Красота спасет мир» становится понятным и менее пафосным, если его интерпретировать как эрекция спасет мир. В этой интерпретации есть не только редукция, но и смысл, тот же самый, что в девизах хиппи: делать любовь, а не войну. Возбуждать эротическую волну, а не волну агрессии, так как это вполне рационально, умопостижимо.

Об этом, скажем, говорит Гамлет, уверяющий Офелию, что будет ее любить, «пока этот механизм ему принадлежит». Это, о механизме эрекции, Гамлет продолжит интересоваться Офелией не вечно (этот герой стремится к точности), не пока смерть не разлучит нас, он продолжит одевать ее в кружева ухаживаний, пока эрекция будет ему в этом споспешествовать, натягивать пружину, заводить часы.

Несколько лет назад одна культурная институция объявила конкурс на создание памятника жертвам сталинских репрессий. Была выбрана символическая фигура, олицетворяющая страдание и борьбу, обреченную на провал, но все равно продолжающуюся в наших палестинах. И когда у инициатора проекта спросили, почему в качестве модели столь неполиткорректно был выбран мужчина, последовал очевидный ответ: потому что женщина в любой позе сохраняет эротичность, а это тот смысл, который в данном случае не просто факультативен, а мешает. Мы же не бюстгальтеры и фитнес рекламируем, и не бодипозитив, а сопротивление тем свинцовым обстоятельствам, в которых эрос – весьма относительный помощник.

Конечно, можно сделать женщину громоздкой и гордой воительницей, как статуя Свободы, или прообраз многочисленных монументов, олицетворяющих на российских просторах Победу или Женщину-мать. Но это всегда требует диспропорции, головы, на которую надето облако, определенной несоразмерности, которая камуфлирует, снижает эротический смысл женского тела.

Принято саркастически высмеивать стремление мужчин с кризисом среднего и пожилого возраста (седина в бороду) к юным длинноногим профурсеткам, из-за чего рушатся многолетние браки и множатся психологические травмы. Но это вполне рутинная вещь. Принцип сохранения минимума потенциальной энергии применим и к отношениям между полами. В принципе, почти любая женщина эротична для мужчины, но по-разному. Для того, чтобы быть готовым совершить половой акт, нужна эрекция, которую разные женщины вызывают в разной степени. И молодая, красивая телка, прекрасная без извилин, вызывает в самом духовном мужчине эрекцию быстрее. А, значит, ощутить себя мужчиной легче, нужно меньше затрат, что и побуждает тех, кому это подтверждение мужественности остро необходимо, ставить красоту во главу угла. Пока этот механизм мне принадлежит.

Эрекция – почти полностью вне того, что именуется духовностью. Эрекция не заменяет другие пласты отношений, но она никак не связана с ними или связана опосредованно. Женщина может быть проникновенным другом, интимным собеседником, умным советчиком и незаменимым помощником, и при этом не вызывать эрекции или вызывать ее в минимальной степени. Да, есть семейная эрекция с костылями в виде предварительного просмотра порно, но эротичность отстает от остального, как кость от отварного мяса в столовском борще.

В мировой культуре есть множество описаний отношений между полами, лишенных эротической основы. Скажем, герой Фиесты пытается вернуть отношения с женщиной, которая нравится ему, а он ей, но так как механизм эрекции (из-за военной травмы) ему не принадлежит, отношения теряют основу. Эту пропорцию соблюдают все те произведения, которые получают статус классических, в них эротическое находится в том самом месте, где оно ощутимо и зримо, но при этом скрыто, так как произведение —  это та прелюдия, которая предшествует акту. Это в меньшей степени относится к произведениям, которые тематизируют эрекцию, как Лолита, а в куда большей степени, где она скрыта, как в Алисе в стране чудес.

Эта эротичная основа культуры ставит интересную проблему между универсальностью эрекции и, казалось бы, уникальностью красоты. Как же так, эрекция – великий уравнитель, как кольт или коронавирус, а красота неожиданна, как беззаконная комета в кругу расчисленных светил? Однако ряд исследований канонов красоты в разных культурах и эпохах приводит к выводу, что красота – это собрание наиболее общих черт в данной культуре, социальном слое и времени. То есть красивым в тот или иной момент в той или иной культуры полагается лицо, собравшее наиболее повторяющиеся и усредненные представления о здоровье, статусе и притягательности объекта противоположного пола. Естественно, гармонично (то есть в правильной пропорции) представленные. И получается красота – это общее место, да, не столь часто встречающееся, но все равно возведенная в закон банальность.

А вот уникальность, выход за пределы среднего – интерпретируется как некрасивость, вызывающая замедленную эрекцию. То есть если эрекция – магнит, то к ней притягивается то, что ее возбуждает, а именно норма, физиологическая, психологическая, культурная. А вот анормальность, это как раз та беззаконная комета, которая стоит в сторонке на танцплощадке жизни, глотая слезы и кляня свою судьбу.

В некотором смысле феминистическая революция – это протест против требования к женщине быть или казаться красивой. Право не быть красивой и иметь все остальные права – это новая норма, а наша жизнь – это постоянное противоборство между давлением различных норм, стремление к обладанию одними из них и отказ от признания и нарушения других.

Красота женщины – возможно, последний бастион патриархальности, что-то вроде маленького японского сабо, в которое помещали женскую ногу, чтобы она не выросла. Поэтому столько женщин защищает критиков феминизма и в этой склоке на стороне бородатых мужчин – все мы держимся за инструменты, которыми владеем. Если быть женщиной является геройством и синонимично выражению сводить с ума, то за право быть или считаться героем (пусть и в юбке) стоит и повоевать. Как и за право определять, что такое норма.