Коронавирус никак не повлиял на бостонских бездомных. Им негде самоизолироваться, они не соблюдают карантин, возможно, власти предлагают им какие-то варианты, но я их нахожу на тех же самых местах, что и обычно. Как постовых на перекрестке. Порой кто-то цепляет на себя в виде шутки маску, один настойчиво предлагал мне эту маску с респиратором у него купить, не уверен, что не ношенную, а когда я отказался, пытался подарить. А так нынешнюю не богатую на морозы бостонскую зиму, синкопированную коронавирусом, они переживают так, будто общая паника не про них. С русским почти равнодушием и стоицизмом. Ведь коронавирус – не только природное, но и социальное явление, а то, что про социум, пролетает мимо, как стрела мимо невидимой мишени.

Они вполне по-зимнему экипированы, порой подъезжают машины с сэконд-хэндом и устраивают примерочную прямо у ограды Boston Common, здесь же походные кухни с горячей жратвой; порой по одежде или стаканчику кофе в руке их не отличишь от других прохожих: если бы не остаток ночного кайфа, еще не выветрившегося из пор и траектории жестов. Подчас пальцы сжимают недешевую зажигалку (нашел, подарили, украл?) или даже сигару,  не Гавану, но все равно то, за что моя камера ищет их лица, при них всегда, как праздник Хемингуэя: тот отпечаток отторжения социальности, тот когда веселый, когда скорбный бунт против жизни, в которую они не поместились, но при этом по законам метафизики вытесняют нечто (пар, флюид?), равное объему погруженного в социум тела. То есть их тела и в социуме, и вне его, точно рыбы в огромном аквариуме, которые смотрят на нас, а мы на них, и кто от кого отгорожен стеклянной стеной, кто мается в карантине, не вполне понятно. А в их морщинах рассказ о процедуре выхода из объятий социальности и цене, которую платит лицо за порыв, за нежелание или неумение идти по тропинке, на которой не зарастают следы других.

Оригинал текста
Наиболее откровенно эксплуатируют коронавирус правые, консервативные правители. Некоторым, возможно, кажется, что только Кремль воспользовался ситуацией вокруг коронавируса, дабы пересечь границу между псевдодемократией и конституционной монархией (если текст с поправками от кухни можно назвать конституцией). Запрещение массовых акций протеста против восстановления самодержавия оказалось удобно спрятать под зонтик, якобы уберегающий протестантов от пандемии.

Однако далеко не в одной России коронавирус сервируется в политических целях правыми правителями. Трамп два месяца делал вид, что коронавирус – это очередное изделие фейкньюс, так как резонно опасался, что признание реальности пандемии может обрушить финансовый рынок и его шансы на переизбрание. А когда больше валять дурака стало невозможно, запретил практически все перелеты в США из Европейского союза, сделав исключение для Британии, что только подчеркивает желание использовать карантинные меры в свою пользу (а наказывать только противников), ибо Британия и фактически не вышла из ЕС, и в любом случае для коронавируса Ламанш – не преграда.

Если же посмотреть на карантинные меры, применяемые в Европе, необязательно правыми правительствами, то и здесь отчетливо активирование именно тех мер, которые отбрасывают политическую тень с консервативной подкладкой. Один только вид пустынных, просторных площадей и улиц Италии (неожиданно ставших похожими на своих антагонистов, широкие гэдээровские проспекты в Восточном Берлине), вызывает ощущение эстетики диктатуры, тирании, тотального контроля, когда государство широко и всеохватно, а человек незаметен как лишняя точка над буквой i.

Да, тотальный контроль в том же Китае споспешествовал борьбе с эпидемией, но и европейские меры (вне критериев целесообразности) производят впечатление готовности активировать именно тоталитарные щупальца в своем инструментарии. Некоторым кажется, что в Европе (в Европе холодно, в Италии темно) происходит своеобразная репетиции подготовки к параду тоталитарности, и эту готовность демонстрируют как власти, так и общество. Не оспаривая целесообразности (тоталитаризм, впрочем, тоже легко готов доказать свою уместность), активация, прежде всего, мер всесильного государства, в первую очередь борющегося со своим невидимым противником ограничением гражданских прав, производит впечатление, которое теперь останется в анамнезе. Подчиненное состояние, в котором обеспокоенные правительства отправляют своих граждан, будет запомнено как опция среди других возможных.

Не менее очевидна активация консервативных реакций уже на бытовом или социальном уровне. Первой реакцией на коронавирус стала ксенофобия по отношению к китайцем. Двусторонняя ксенофобия: и как к носителям опасности, и к объекту воздействия коронавируса. Пока коронавирус не перекинулся на другие страны и, в том числе, на Европу, муссировалась теория, что вирус имеет генетическую направленность и поражает только китайцев.

Здесь имеет смысл вспомнить об остроумном отражении этой темы в романе Захара Оскотского «Последняя башня Трои», в котором западный мир разработал генетическое оружие против мусульман. Это тоже вирус, он не убивает, а лишает возможности для размножения, воспроизводя наследственное бесплодие в рамках борьбы с демографическим переходом, характерным для современных исламских обществ. Среди эпизодов романа посещение концентрационных лагерей для мусульман, которых ограждают от возможности вернуться в нормальный мир.

В случае с коронавирусом идея генетического оружия против китайцев (мол, Америке надо устранить конкурента) увяла после того, как расовая теория коронавируса была опровергнута его генетической всеохватностью. Но тут же была активирована другая из того же колчана: коронавирус, щадящий молодых и ранних, прежде всего уничтожает стариков, которых из-за прогресса медицины скопилось слишком много. Поэтому, мол, антивирус, словно вытеснивший всех из гнезда Мальтуса кукушонок, клюет преимущественно пожилых, мешающих предыдущим поколениям (как та молодая шпана, что сотрет нас с лица земли).

В том, что коронавирус, как мировой циклон, прежде всего, оказался на руку правым консервативным политикам и правым, мракобесным убеждениям, естественно. Любая правая сила так или иначе тяготеет к идеям почвы и крови, то есть к природе, традиционно противостоящей культуре (как чему-то искусственному). Коронавирус – это тоже природа (пока его рукотворность не доказана), а природа природе глаз не выклюет.

Когда Трамп сооружает стену против чужих, мигрантов, он пытается соорудить границу между своей расой и расой пришельцев, и эта стена ничем не отличается от стены между своими (якобы здоровыми) и чужими (потенциально больными). Кровь и почва по своему статусу в консервативной идеологии — это не просто наши кровь и почва, это то здоровье, которое можно оградить от болезни только карантином.

Но коронавирус удивительным образом опровергает правую идеологию, он как все то, что пишется с заглавной буквы (Любовь или Смерть), преодолевает любые границы, доказывая своим всепроникающим статусом (есть упоение от бездны мрачной на краю), что все эти абстракции – нация, государство, право – прозрачны, призрачны, несущественны, а попросту говоря, не существуют. Он как призрак коммунизма бродит по Европе и остальному миру, предъявляя свое превосходство над идеологическими конструкциями, рассыпающимися при его приближении в прах.

Вне зависимости от того, где и когда коронавирус остановит свою презентацию ничтожности человеческих поселковых заборов, это та показательная акция, которая останется напоминанием тщеты. Но останется только в культуре, которая единственная и способна отрефлексировать его, найдя ему приемлемую для себя гавань, конуру, как для чего-то типа сенного гриппа или домашнего животного.

Но иллюзорность крови и почвы все равно останется: репетицией, напоминаем, что самое важное существует поверх барьеров, как история или репутация.

Таня выставила фотографии с нашей свадьбы на фейсбуке и написала: «45 years ago. Пролетели. Туфли на церемонию одолжила однокурсница, хорошая приятельница Ира. У нее была свадьба в январе». Я спросил электрика Юшкову, зачем она решила сверкать старыми фотками на не вполне круглую дату, на что она с женской парадоксальностью ответила: потому что коронавирус подступает, до круглой мало ли что случится. Мы с утра были в бассейне, и ее поразило, что бассейн почти пустой, как и фитнес, плюс Алеша прислал подарки, что ее потрясло еще больше, сил терпеть не осталось. Ей наставили кучу лайков наши старые-новые друзья-френды.

Восстановление через век с мелочью самодержавия с лохмотьями конституции, за ночь, как после девальвации, превратившейся в коллекцию фантиков; переход к форме правления, более всего похожей на монархию (пока еще не наследственную, но его урок – другим наука) – все это как бы неожиданно; хотя, конечно, давно ожидаемо и, в общем, банально.

Все знали, что у Путина нет хороших карт, выиграть, не мухлюя, он уже не мог, но сама мизансцена с настолько бедным реквизитом, с такими второсортными, запинающимися исполнителями, не выучившими роли, насколько убога, что совсем не соответствует грандиозности произошедшего. Если ничего не произойдёт, Россия медленно, как Китеж с подбитым крылом, начнет уходить под воду, погружаясь в прошлое по горло (пока). Но не то, о котором кто-то, может быть, мечтал, с чернобровыми смолянками, бравыми юнкерами, заседаниями Дворянского собрания, а с тем же самым контингентом наскоро окончивших школу партхозактива колхозников, плохо владеющих лицом и еще хуже языком. Россия включила обратную скорость и ускоренную перемотку, она возвращается туда, куда нет пути, нет места, где плохо и, кроме как на репрессии, рассчитывать больше не на что. Это то прошлое, куда никто не хочет, потому что это зазеркальное пространство небытия, дурного повторения и вымороченной идеи.

Плохо на самом деле будет всем, в том числе и тем, кто полагает себя бенефициарами перемен, кто думает, что про царе-батюшке ему будет легче сохранить теплое место столоначальника, чем при президенте, скованном какой-то конституцией. Нет, даже у тех, кто вроде бы при козырях, у них тоже все плохо, так как проблема с конвертацией наворованного только затруднена. И надо больше замков и ключей, большей охранников, больше подвалов и полковников Захарченко, но их всегда мало.

Хотя в реальности жизнь почти не изменится. То есть она вообще как бы не изменится, если вы не политический активист, и не планировали добиться либерализации для себя и того парня, для них, конечно, пространство возможного будет сужаться и сужаться, потому что на ком-то надо тренировать страх, а теперь без страха никуда.

Понятен ряд возможных реакций. Первые, наиболее эмоциональные, фокусировались на второстепенных персонажах, хотя какой особый смысл реанимировать биографию Терешковой, доказывать, что и космонавткой она была так себя, и только из-за рабоче-крестьянской биографии. Но поиск виноватых вполне ожидаемая стратегия: ведь если кто-то виноват (или виноват больше), то с того, кто этого виноватого определит, как бы уходит часть вины (если она есть), как лишняя кожа, что психологически понятно.

Точно так же очевидно, что те, кто не видит возможности сопротивляться и протестовать (этот смысл остается, только ставки повышаются), будут с ускоренной скоростью рассматривать варианты эвакуации и эмиграции, от реальной до внутренней. Все эти подсчеты, сколько будет мне в 30-м или 36-м, из этой серии. Особенно трудно молодым людям с начальным социальным капиталом, преумножить его будет затруднительно, переход к самодержавию типа перехода Суворова через Альпы, только сплачивает всех, находящихся поблизости к власти, и все остальные стратегии будут заморожены или отменены.

Но у эмиграции из сегодняшней России есть свои особенности. Понятно, что припевом будет: я не хочу прожить при Путине всю оставшуюся жизнь, как мои родители всю свою прожили при Брежневе. Но вот в чем дело. Уехать, эмигрировать от Путина легко, вышел, распахнул дверь — и вбирай в ноздри воздух свободы; уехать, эмигрировать из русской культуры, Путина и все остальное породившей, куда более проблематично.

Потому что если не упрощать, не облегчать себе и другим жизнь с помощью самообмана, то ни в Путине, ни в Кадырове, ни даже в Терешковой причина того, что при всех социальных трансформациях, при любых социально-экономических обстоятельствах, Россия очень быстро выбирает самодержавие, как самый желанный и легкий способ достижения устойчивости.

Я не говорю, что нет спектра личной ответственности, что нет разницы между обыкновенными конформистами (без которых, однако, путинский режим не выполз бы из чрева ельцинского) и номенклатурой, которая выиграла куда больше других. Но раз такая у нас национальная игра: искать, кто виноват больше, то будем хотя бы честнее. Ведь какой уровень мы ни определим как самый виновный, куда свой скальпель анализа не погрузим, везде рано или поздно возникнет ощущение мягкого дна. И здесь прогнило, и этот слой – не причина, а следствие из совокупности предыдущего. Вот, скажет кто-то (и вполне справедливо), не устроили суда над КПСС, не выпотрошили мерзкий слой чекистов и продажной советской номенклатуры, не настояли на обнародовании дел стукачей; вот сделали ли бы — и что? Ведь не сделали по очень простой причине: кто был бы судьями, как не из того же слоя, что потенциально обвиняемые? А почему не нашлось на гребне перестроечной волны людей, не запятнавших себя, почему их было столь мало, что раствор не схватывал, воды много, цемента на донышке. Потому что все страна давно погрязла в том, что гордый писатель Солженицын называл ложью и двоемыслием. Лгали почти все, кто больше, кто меньше, и найти твердую почву, чтобы поставить ногу уверенно, было практически невозможно.

А почему так получилось, что огромная страна с традициями террористического сопротивления, так легко сдалась предыдущей версии самодержавия? Почему малахольная февральская революция и надежда на демократизацию промелькнула как сон, как утренний туман, а вот поклонники грубой силы и большинства опять взяли вверх? А потому что традиции террора были, традиции просвещения народа тоже, только народ своих просветителей сразу сдавал жандармам, а вот традиций того, что именуют демократической рутиной, не было и не было никогда. Как и традиций возражения большинству.

Вот вчера потерпел окончательное поражение последний проект робкой русской демократизации. Жизнь по закону не получилась, потому что по закону, а не по понятиям (по той или иной версии справедливости) жить почти никто не хотел. Этого нет, нет того культурного слоя, который позволяет традициям, даже насильно прерванным, длиться штрихпунктирно, в быту, в обыденной и профессиональной жизни. Потому что закон – это заасфальтированная дорога со столбами вдоль обочины. Но дабы по этой дороге ездили, а не норовили чуть что опять по целине и чужим полям, эта дорога должна быть глубже, там, где расположены культурные стереотипы и ценности, которые не обманешь.

Потому что конституция – это писаное право, а культура – неписаное. Но если что-то противоречит стереотипам неписаного права, писаному нет пути-дороги. То есть сначала все тропинки протаптываются в культуре, и только потом они появляются на поверхности и превращаются в законы.

А у нас нет этой культуры. Наши гении, чуть что заявляют, что недорого ценят те права, от коих ни одна кружится голова. И, мол, однохуйственно ему: зависеть от царя, зависеть от народа. А это ничто иное, как асоциальность на аристократической подкладке пренебрежения к тому, на чем и можно что-то социально вменяемое строить.

Или гордое и высокомерное заявление, что страну нашу – аршином общим не измерить, у нас свое суверенное право и представление о себе, у нас свои суверенные зеркала, в которых они – уроды, а мы – красавцы.

И тут дело не в стихах, не в отдельных строках, потому что культура – это не тексты, не артефакты, не симфонии, то есть и они тоже, но на том животворящем фундаменте, что вроде как колеблется как трясина, но и порождает авторитетные образцы поведения, контуры будущего и прошлого, впитанные всеми нами  и работающие камертонами. И наша культура, такая, казалось бы, чудесная, с таким глубоким проникновением в душу персонажа, на самом деле несостоятельна. Она несостоятельна как фундамент непротиворечивого социального строительства, она противостоит как каменистая почва всему тому, что политически кажется желаемым урожаем, а социально – недостижимым.

И от этого не эмигрировать. Путина забыть легко, выйти из русской культуры – затруднительно. Да и неохота. И именно поэтому ощущение оскорбительного и окончательного банкротства испытывают не все, конечно, а многие, потому что это русская культура породила очередной самодержавный выкидыш из попытки забеременеть демократией и породить нечто, не похожее на то, что было всегда. А значит и стать тем, кем так хотелось (не хуже других) опять не получилось и вряд ли получится, пока вместо поиска настоящих и болезненных причин будет Терешкова. Не Терешкова и не Путин причины очередного облома. Кто, не знаю, спросите у Пушкина.

Поехал Путин перед инаугурацией с Медведевым в Эмираты, типа отдохнуть, погулять анонимно в незнакомой тесной толпе, понырять за амфорами во внутреннем бассейне с охраной в три обхвата, послушать игривых цикад на вечернем берегу, утопающем в душных запахах кунафы и хариры и шорохах в саду пугливых влюбленных в сандалях на босу ногу. Не пузо же на забаву гопоты из Крыжополя греть на пляже. В одну из ночей в президентском номере, соединенном с номером для новобрачных крытой стеклянной галерей из неба и резной кости, внезапно зажегся неделикатный свет, будто вставили в зенки бенгальские огни, влетели маски-шоу в черном камуфляже с арабским акцентом, и всю компанию загребли в каталажку по доносу коридорного Омара, который на поверку оказался Захарием Полипчуком из села Блудники с Ивано-Франковской области, в синих атласных трусах с вышитым трезубцем спереди.

И Омар-Захарий, спотыкаясь, как конь на кладбище, донес, постоянно сглатывая слюнку и кося левым глазом с назревшим ячменем в форме слезы, что постояльцы пилятся в жопу еженощно, по многу бесконечных дебютов, без перерыва на намаз.
Вызванный на следующий день судья в чалме, в белом ихраме (черный не достали) с узкими туфлями с загнутыми носами, с накинутой на плечи джуббой, гортанным голосом, будто полоскал горло хлоргексидином и пробулькивал сквозь него хрипотой из песни “Порвали парус”, поинтересовался: “Спрошу только раз, балабан, потому пеняй на себя, сколько раз имело место богопротивное сношение, называемое у вас пустить по шоколадному цеху или шашлыком, а может, скажешь, просто играли на флейте? Только мне здесь не валить на безглазого, раз соврете, по яйцу без корней Омар Лаврентьевич из Блудников оторвет на медальон без предупреждения, два соврешь, и ни гони беса, это уже не ко мне”.

“Три”, хватаясь за голову, запел дисконтом на мотив “Полета шмеля” Димон, “два” прервал нервно старшой как лопатку саперную вкопал. “Так три или два, это, объясню популярно: в одном случае — побивание камнями и каторга или рабство у пиратов в Сомали, пока не возьмёте Босфор и Дарданеллы, во втором — Ваша честь, Дима не в теме, я сейчас все объясню, у нас тоже есть — только два, а потом все — Гаага, но если третий с мылом в жопе, то уже можно, и за третий это не считается. Вот Панфилова говорит — алямс-тралямс, ебал я твою Панфилову-шиксу, не вспоминай здесь за нафталин без нужды, это у вас третий с мылом в жопе не считается, а у нас еще как считается, пакуйте апельсина вместе с додиком, и покажите ему эдельвейс со всей охраной». “Я узнал его, узнал, Вова, это Сечина эшафот, у него и судья поддельный, это Валуев из Думы в роли амбала для отвязки, только обритый и с бородой Черномора, кричи Шойгу, он где-то здесь на подхвате, его песня, пусть с кичи нас достает, иначе кора…”.

Ничего ему по слухам никто не ответил, только гулкое эхо из коридора. Как будто от порыва ветра сильно ударила незакрытая на шпингалет оконная рама. Раз, ещё раз. Ора-ра. Орара? Мама орара, и папа орар. Орарь, двойной какой-то.