Фильм «Француз» построен как анфилада комнат, галерея (из неба и резной кости), возможно, музей, где переходят из одного зала в другой, знакомясь с экспозицией, но все равно движутся от начала просмотра к концу. Как бы путешествие в советский ад, неизвестный Данте (но это проблема Данте), где вместо Вергилия множество экскурсоводов-рассказчиков, знатоков тех или иных особенностей советского ландшафта времен хрущевской оттепели.
Единство обеспечивается фигурой экскурсанта, внешнего наблюдателя, который как бы чистый лист, мало что знающий о совке французский студент с русскими корнями в Москве, чичероне – разные. Разные и экспозиции, одни занимательнее и подробнее, другие менее.
Общим является и колорит черно-белого кино, возможно, продолжение за горизонт «Июльского дождя», той его недосказанности, которую угадывал продвинутый российский зритель. С очень приличным задником (все-таки музей, архив), работа художника с подробностями быта впечатляет осознанностью поднятого культурного слоя.
Хотя легко представимо, что бы сделал с этим материалом Герман: до какого ужаса исчерпания всего живого дорос бы каждый кадр, но после Германа это и так легко представимо.
А Смирнов осознанно занимает промежуточную позицию, он рассказывает о советской истории первой оттепели с тем скепсисом, который не впадает в осуждение или бичевание, эхо тех или иных перипетий. Эти перипетии, своеобразные медальоны советской жизни, с которой знакомится главный герой, молодой французский коммунист, приехавший учиться в Москву и заодно искать своего предполагаемого отца. Это эпизоды жизни тех или иных второстепенных героев олицетворяют спуск по лестнице с одного этажа на другой, вниз. Или нет, спуска по лестнице нет, есть просто уходящий все ниже и ниже пол, пол незаметно уходит под ногами, то есть экспозиция построена по нисходящей, которая обратно пропорциональна уровню предполагаемой трагедийности, и это, наверное, главная тема.
То есть абстрактно, рассказы о лагерном опыте, перемежаемые рассказами об оттепельной культуре, могли быть окрашены в сгущенные до черного тона графические рисунки, но этого нет. Напротив, повествование как бы подсвечивается легким, никогда не пропадающим светом, хотя его природу не так легко определить.
Можно предположить, что этот свет как бы сопровождает молодого героя и его наивность, его надежду на те механизмы, которые действительно позволяют жить практически при любых обстоятельствах, скажем, пружина пола, которая распрямляется и тянет за собой дверь почти всегда с возрастом мужания (любовная линия не самая сильная, но любовная линия, как сюжетное основание, уже давно и никому не удается, ушло время, вытек смысл в откровенно массовую культуру).
Но и сам герой не делится рефлексией, не ужасается особо, он губка, а не фонтан, в известном противопоставлении. Скорее, ровный неглубокий свет – часть режиссёрского замысла: не показывать то, что именуется трагедией, как трагедию. То есть в рамках личного переживания те или иные обстоятельства могут восприниматься как трагедия, но зритель, в соответствии с культурным кодом режиссера, эту трагедию воспринимает как нечто, не имеющее трагического эха.
Все дело в акустике, которой позволяет автор фильма появится в своем рассказе: никто не ужасается в ответ на те или иные истории, и дело не только в том, что они рутинны, никто не является усилителем чувств, которых немного. Это достаточное скупое на эмоции и, тем более, пафос художественное свидетельство, что, однако, не мешает автору сказать многое из того, что российские авторы не проговаривают, возможно, не зная, что с этим делать.
Центральный смысловой и композиционный эпизод фильма, это когда блудный отец, старый политзэк, отвечая блудному сыну, говорит, подводя итоги рассказу о своих лагерных мытарствах (да и итоги фильма, экскурсии по советским памятным местам): «Мы жили одной ненавистью. Выжить, выйти и отомстить этим сукам. Генералам от параши. Когда война началась, мечтали чтобы Труман на нас атомную бомбу сбросил (поет песенку про янки). Готовы были в этом грибе сгореть, чтобы псов этих с собой прихватить».
Понятно, что это редкая в российской культуре и очень точная рифма к короткому разговору в романе «В круге первом» Солженицына (за этот эпизод Солженицына люто ненавидела советская номенклатура, да и советская интеллигенция тоже морщилась), рассказу лагерного дворника протагонисту автора, в котором дворник первым мечтает об атомной бомбе, что стерла бы с лица земли и его самого, и его близких, и вообще всех людей, главное, чтобы «отца Усатого и все заведение их с корнем».
Рифм много: дворник – ночной сторож (работы будущей нонконформистской культуры). Генералы от параши – Сталин и его институции с институтками в придачу. Готовность на аннигиляцию, как признание чего-то вирусного, смертельно опасного внутри советской культуры, которое лучше стереть с лица земли, даже если за это придется заплатить жизнями посторонних, по-разному вовлеченных в круговорот тоталитарных инстинктов. Но и есть важная разница. Рассказ Солженицына цветаст, в нем множество ярких языковых оттенков, эмоций, пафоса и многоголосия, сам дворник Спиридон Данилович – говорит той ломкой, якобы простонародной речью, в которой косноязычие извиняется чувствами, и смертоносный призыв может быть списан на эмоциональное перевозбуждение, падкое на перехлест и неточность.
Герой Балуева сух и лапидарен, он смотрит на то же самое не из оттепельной эйфории, которая всегда предназначена для призыва к миру между волками и ягнятами, а из тупика сегодняшней отчетливости разочарования, в очередной раз похерившего надежды на свет, исходящий сверху. Подводя итоги. Уже не предварительные.
Сразу после уже приведенной цитаты отец — странник по советскому аду — упоминает бога (типа – он уже точно не дождется возмездия, но бог вразумил — не ждать), и блудный сын с индуцированной надеждой спрашивает, надеясь, очевидно, на смягчение и просветление (тем более, что, как выясняется, в заключении отец написал работу по математическому доказательству существования бога): «Вы их простили?» — «Никогда. Они свое получат. – И после короткой паузы: — Может, нет, кто его знает».
Понятно, это ремарка сегодняшнего дня, потому что режиссёр и его зрители знают, что никто никакого наказания не получил, никакой урок извлечен не был, все повторяется в русской истории, идущей по кругу, но уже не по первому, и не по второму даже.
Но и здесь лёгкое свечение кадра не прерывается, ламентации запрещены в этой оптике, трагедии отказано в праве на экранное существование. Неотомщённый скиталец и свидетель советского ада через пару минут умирает, его спокойно хоронят, вместе с его мечтами о возмездии. Ни капли отчаянья, ни слова упрека, нет даже той спазматической тягости, которая исходит от строк: и повторится все как, как встарь — аптека, улица, фонарь.
Скорее, невольная возможность увидеть высказывание об истории как своеобразный ответ другим недавним повествованиям об оттепели или предперестроечном времени, в одноименной «Оттепели», в «Лете». История как бы одна, этажи разные. Даже не упоминая о проработке культурного слоя. Уровень надежды совсем иной, ее, кажется, нет совсем. Но и это не смущает.
Понимаешь ли, Игорек, если я не сгребу всю эту либеральную хуету в одну мусорку, они рано или поздно сгребут в охапку тебя, меня, всех патриотов — не плачь, не плачь, Игореха, потому что ещё не пора — сгребут всех нас в одну охапку, и пиши пропало. Я сам бы так сделал, поэтому я на опережение: Госсовет вместе с минимальной оплатой труда сельсовета в одной конституционной статье, через запятую, как в стихотворении: Москва, крестьянин торжествуя, на Кремль свой направляет путь. И весь этот револьверный лай журнальных борзописцев не заглушит радостный рев всех алкашей всея Руси: еби их, еби, папа, до первой крови!
Эх, Вова, тебе бы рОманы тискать, кстати, не говори гоп, может ещё будешь нам на кичи всем свои байки травить за покурить. Ты подумай, вот мне вчера в пивной ребята сказали: главное в любом деле — энтропия. Смотри сюда: если энтропия увеличивается, то любая система, в том числе твой сраный путинизм или как его, он как бы дрожит, как пух на ветру в текстах школы гармонической точности, я ведь с тобой не как-нибудь, а как филолог филологу. Короче, не морщи коту усы: энтропия от твоей конституции растёт, как самомнение у Чубайса от ётафона. И я тебе, старик, честно скажу: ты, конечно, гений, старик, мозги пудрить — мастак, но мудак каких мало даже на нашей Лиговке после тринадцатой.
Fuck you! — Фак, что? — Фак, — ты, а не фак you! Факты, где факты?
Так я же тебе сказал: тебе кажется, что ты всех объебал, кинул кость ядерному плебсу, и провертел на вертеле всю эту либеральную тусовку, которая, получается, против того, чтобы бедным и убогим богоносцам платили их милостыню по конституции. Но ведь когда придёт пора меня названья, за это нас только выше на дыбе вздёрнут, и на кол непременно посадят, потому что энтропия, понимаешь, наука, типа сиськи-масиськи. Ты же только раздуваешь угли, а нам потом всем жопой на них греться-отдуваться — Грету не упоминай всуе — придётся.
Нет, не видишь ты всей картины целиком, я тебя за это и взял, что ты — козел ужасный и дебил к тому же. Но включи остаток мозгов: если всему течь по течению, то нам давно одна дорога — по тундре, по железной дороге в Воркуту, где нас вертухаи за прошлые заслуги жалеть не будут, а поставят раком, как новеньких. И только вот такая движуха, от которой мозги, и не только твои, извини-подвинься, недалёкие, но и покрупнее даже — каруселью пойдут. И пока голова привыкнет к качке — раз, а мы уже в дамках, на новом повороте, и нас не догонишь. Понял, а? да вынь ты хуй изо рта, я все сказал. И не сиди в партийной печали, будто черти укачали.
По поводу бенефициара реформы конституции, затеянной Кремлем, мнение практически единогласно. Реформа нужна, дабы первое лицо могло встретить зарю следующего века верхом на белом коне, впереди всего отряда. А если не первое лицо (кому-то всегда хочется поиграть в эту иллюзию сложности, которую для увеличения ореола зовут объективностью), то приближенные к первому лицу — то облако людей, что вроде и по именам известны, но сам закон, по которым попадают на это облако, как бы интуитивно понятен, но не сформулирован. Класс новой постсоветской номенклатуры, если не к ночи вспомнить Джиласа и Восленского.
И пожалуй, лишь профессиональные максималисты и беспримесные пессимисты, русофобы и те, у кого вообще ничего святого, готовы, возможно, предположить, что в бенефициарах чаемых перемен конституции народу-то куда больше, и здесь отнюдь не только начальство с деревянными лицами.
Ведь о чем, собственно, речь: ну да, слово «подряд» поматросили и бросили, ну, отец нации, место которого еще надо обустроить, как кукушонка в гнезде. Вся эта тонкая машинерия транзита из грязи в князи. Но не в ней, возможно, суть, хотя и эта цель маячит как апостроф, но не она позволяет подозревать, что будущая конституционная реформа может рассчитывать на поддержку и энтузиазм миллионов, которые в этом пусть пока и не признаются, но вода дырочку найдет.
Главное, конечно, в приоритете отечественного права над международным, которое пока еще отстает от нашей передовой юридической мысли, но мы ничего, подождем на переправе, потопчемся ожидаючи, моряк ребенка не обидит. Пусть они пока научатся, как у нас здесь ходют и сдают, а потом и оценят наши законодательные горизонты. А то, что какой-нибудь Америке-Юпитеру позволено ставить телегу впереди лошади, а нам, православным и просветленным, можно сказать, западло?
Понятно, как эту реформу будут критиковать, как варварскую дикость, как попытку отгородиться от всего просвещенного мира, вырыть окопы, построить линию Маннергейма с Берлинской стеной и железным занавесом в придачу, но на самом деле, о чем речь? О том, чтобы спокойно могли спать те, у кого что-то есть на завтрашний день. Ибо если впустить в наш курятник лису-юриста с лицом Кондолизы Райс, получившего свои корочки на диком Западе, то по ихнему закону преступниками могут оказаться все, кое-что имеющие в загашнике, не исключая многих критиков этого оккупационного режима, в том числе.
Пару недель назад, когда о конституционной реформе еще ни слуха не было, ни духа, один весьма тонко чувствующий мембрану момента политолог, казалось бы, без всякой связи с предыдущим написал, что, мол, вы вот надеетесь, что свергните эту власть и заодно всех, кто нагрел на этом огне руки? Так вот не надейтесь, власть рано или поздно поменяется, а вот отнять ни у кого, кроме самых борзых и глупых, ничего не удастся. И даже думать об этом наивно. Нужно приучать себя к мысли, что надо будет строить новую жизнь с теми же ее лицами в партере, они только пересядут из первого ряда во второй.
И в каком-то смысле политолог прав: власть рано или поздно перейдет из одних доверенных рук в другие, не менее доверенные, а вот денежки счет любят, и останутся при своих.
Понятно, почему так считают многие, и в реальности, возможно, все произойдёт именно так, но сказать, что это какое-то общее мнение по обе стороны границы вменяемости (то есть – государственной границы), то это не совсем так. Тот, кто внимательно следит за темой, возможно заметил сообщение, о том, что дети богатых русских (совсем не обязательно близких к Кремлю) все чаще получают отказ в визе в Европу и Америку. И тут, подчеркнем, нет, казалось бы, политического момента, один экономический. По ту сторону духовности очевидно полагают, что любое российское состояние – сомнительно, а большое состояние – сомнительно вдвойне.
Да что там – сомнительного, оно как бы содержит в себе недоказанную, но подозреваемую историю преступления. Конечно, никто, пока в Кремле все дома, искать это преступление не будет, но если представить себе, что граница станет прозрачной для международной юрисдикции, то какие будут задаваться вопросы примерно понятно по тому принципу, в соответствии с которым и составлялся список невинно убиенного Магницкого. Отнюдь не только близость к телу вела к преступным подозрениям, в санкционный список включали (за очень малым, но всегда понятным исключением) просто очень богатых людей. Давая понять то, что и так понятно: перестроечные состояния выглядят нелегитимными и пролезть в игольное ушко русскому верблюду вряд ли удастся.
Можно себя успокаивать, мол, лондонский суд защитит всех наших, но лондонский суд, как дышло, в какую сторону дверь в Кремле открывается, в ту и вышло. Сегодня ты играешь джаз и перед тобой, как инвестором, стелют красную ковровую дорожку, а завтра тебе просто не дают визы, рули своей яхтой и своим «Челси» по доверенности. Секс по телефону.
Именно это и есть главная побудительная причина как всей нарастающей гаммы жестокости со стороны российской власти, так и будущей конституционной реформы. Она должна защитить от юрисдикции суровых и слепых вопросов правосудия всех, не взирая на политические убеждения. И никакая оппозиционность и подвиги в ее славу не защитят от Савонаролы из налоговой инспекции центра мира, не знающего пощады и не взирающего на личности.
А это уже не облако людей вокруг трона на куриных ножках, не класс жестоковыйной номенклатуры, а ты, да я, да мы с тобой. Если мы, конечно, понимали в свое время толк в тонкостях процедуры приватизации и залоговых аукционеров. И тут не поможет сестра, сват и брат в оппозиции, здесь от карающего меча аудита нет заслона и опоры. Нет надежды. Разве что на того, кто за этот титанический труд по охране покоя и воли хоть чего-то там имущих хочет просто сущий пустяк, право посидеть еще на том клеенчатом стуле, к которому привык и пригрелся по возрасту.
Не там, не там мы границу проводим, полагая – с большими основаниями, конечно, мы все люди наблюдательные — что война идет между добром и злом, а поле битвы – сердце нашей родины, Красная ее площадь, нет, и еще раз — нет. То есть и площадь, понятное дело, но не там проходит граница, та воображаемая линия, по которой небо отделяется от земли (или, напротив, соединяется с ней). Это граница куда как будничнее и незаметнее, она в пыльных бухгалтерских гроссбухах, которых нет, которые сгорели, которые вообще не вели, вы просто не знаете, какое это было время, там люди высаживали окно садовой скамейкой и предлагали крышу кровельщикам в выцветших тельняшках и заходили в Большой зал филармонии с сигаретой «Прима» в зубах в поисках кайфа.
По ком звонит колокол? Для чего и кого закрываются двери, обитые рваным советским дерматином с клочками серой ваты, в полутемном зале от Перми до Тавриды? Ты думаешь, дверь закрываются для тех, кто «за», но они закрываются и для многих из тех, кто «против», двери закрываются для тебя. Если, конечно, у тебя что-то есть.
Старинная русская забава: так менять драпировку вокруг самовластия, чтобы появился хотя бы один ракурс, при котором оно бы виделось похожим на демократию. И действительно, если смотреть из каких-нибудь вселенского Вануату или Науру, то избушка на курьих ножках из Кремля напоминает, возможно, греческую агору или римский форум. Но при этом понятно, что эта наивная мимикрия попытка хуй загримировать под пизду. Если правильно на русский перевести выражение : по виду — право, по существу — издевательство.