Возможно, точнее других о сериале «Эпидемия» сказал Тынянов в статье «Литературное сегодня», сравнив неудачную попытку создать фантастику по рецепту Алексея Толстого в «Аэлите» и фантастику, вполне состоявшуюся, в виде сатирической утопии в «Мы» Замятина.

Неудача Толстого повторена Костомаровым в «Эпидемии»: Толстой изображает марсианскую жизнь по образу и подобию раннесоветской, Костомаров изобретает будущее, которое почти ничем не отличается от настоящего, того, что за постсоветским окном.

Все ужасы, изображённые в «Эпидемии», не холодят кровь, потому что это ужасы двадцать раз читанные-перечитанные. Каждый второй пост на фейсбуке из Саранска или Китежа полон ими. Куда страшнее были бы мемуары какого-нибудь Суркова или книга со скучными дебитом-кредитом, записями выплат всем известным, а также тщательно скрываемым агентам влияния Кремля. Кому борзыми щенками и вилами (в прямом, не переносном смысле, как кто-то подумал), акциями Сберыча и отложенными бенефитами. Удивило бы? Вряд ли, зато, возможно, развлекло.

В сериале, искусственном и малохольном с самого начала, есть все равно точка перелома, когда не до конца отчаявшийся зритель (а такие есть почти всегда) ждал, но не дождался. Когда вас ждать, всегда вас ждать. И не дождаться? Только ждать. Здесь рифма с фильмом Быкова «Завод», который тоже представлял собой кастрюлю, подогревавшуюся на огне, а читатель все ждал — взорвется, взорвется ли, неужели революция в полный рост и прямо сейчас? Нет, ответил режиссер: не революция, а всего лишь расстроенная психика и неоправданные, завышенные амбиции. Плюс обида. Не ждите социальных потрясений, лучше читайте историю болезни.

Так же в пятой серии у Костомарова, когда тягомотина неправдоподобно показываемой эпидемии и совершенно непонятного бегства пары семей с поиском воли и свободы на острове в тайге оборачивается каким-то очень знакомым террором со стороны хорошо вооружённых людей в армейской униформе. И читатель ощущает встающие ушки на макушке: как, опять террор государства против мирных граждан под видом заботы об их мирном сне? Читатель ждёт уж рифмы розы, думая простить создателю социальной «Аэлиты» неправдоподобие одиноких, но всегда тщательно очищенных от снега дорог, бесконечный бензин в бензобаке, напоминающий безразмерный патронташ у Чапаева, и даже надрывную мелодраму в исполнении известных актрис, умеющих с мхатовским надрывом читать чужие дневники, раз автор готов показать доминирующий конфликт нашего времени между властью и маленьким человеком, попадающим под лошадь (или это уже было), как вдруг все обещания быстро берутся назад. Униформа, скорее всего, куплена как всегда в военторге, вместе со сценарием в придачу.

Не надо никакой цензуры, современный автор, желающий брать зрителя на испуг, не нуждается в том, чтобы получить совет от Главлита, чтобы неожиданно прозреть и увидеть луч света в темном царстве или свет солнца в холодной воде. Он сам смущён, что семь серий портил людям и себе настроение, выдумывая неправдоподобные (потому что уже слишком известные) ужасы, и дабы компенсировать их в скомканном финале,  выдал на-гора все то, на что горазд сегодня постперестроечный социум.

Оказывается все эти театрализованные кошмары, снятые как бы натуралистической камерой, нужны только для того, чтобы привести героев (и следующих за ними по пятам зрителей) к тем трём китам, на которых стоит земля постперестроечного либерала. Фаворский свет (в виде венчания двух пар разновозрастных героев), тихий «ленинградский» рок и теория заговора.

Приводить героев к свадьбе, дабы поскорее избавиться от вопросов (после свадьбы хоть потоп) — не вполне новый после Филдинга, но вечный, как пластинка во дворе, и исправно работающий прием. Теория заговора хороша тем, что это отмычка, открывающая любые двери. Отчего эпидемия, вдруг и сразу? Так это все китайцы подсуропили, чтобы избавиться от ненужного и редкого (особенно в Сибири) местного населения и взять всю страну в полон. Голыми руками и на лыжах. Немного стремно, что китаец в белом халате, как какой-то белофинн, приходит, как шпион, с Севера. Но с другой стороны, ещё Блок предупреждал, откуда ждать опасности Рассеюшке нашей ненаглядной.

Ну, а то, что апофеоз поиска и обретения смысла происходит под пение Гребенщикова, показывает, что автор выкладывает все карты на стол. Если вас не убеждает батюшка, тридцать лет живущий дремучем лесу (то есть ушёл в лес ещё при Ельцине), но при этом венчающий рабов божьих в новенькой с иголочки церкви по новорусскому образцу и моде на дерево со слезой, то пусть все это случится под песню БГ, где акцентом звучит слово «господи» (без уточнения — зеленоглазый ли он, или вышел, как все из народа, из зеленоглазого такси).

Сказать, что это и есть — настоящие ужасы нашего городка, настоящая эпидемия, не позволяющая режиссёру в продукте, предназначенном натурально для масс, не быть настырно банальным, скорее всего, самонадеянно.

Большое расстояние между безыскусным фильмом «Срок», в котором приемом становится отсутсвие натужного приема, и попыткой испугать ежа голой лысиной в «Эпидемии». Троица банальностей не в состоянии искупить гулкое и слишком просторное повествование от стойкого ощущения ненужности, исчерпанности самой идеи поиска источника страха где-то вовне. Вряд ли русскому человеку стоит бояться чего-то больше, чем себя самого.

 Исчерпанность и маломощность не в китайцах в белых одеждах (как своеобразный рефрен к перестроечному роману Дудинцева), не в том, что плохой сериал легче не смотреть, чем рецензировать, а в этом вечном поиске вируса (и противоядия от него) с помощью чудесных перестановок. Три карты, три цвета времени. Немного Брамса в холодной воде. Немного солнечного мая, и тоненький бисквит ломая, лишь вездесущая цитата бесконечного тупика. Ты ненакрашенная страшная, и накрашенная. Но ненакрашенная, конечно, страшнее. Какая есть, с утра, невыспавшаяся, с кругами под глазами, без беллетристического макияжа.

Хотя, поиграв в безумие храбрых, Трамп и Иран ушли в распасы, вопрос, в очередной раз разделивший российское общество: стоит ли убивать противника, похожего в гриме на мистера Зло, остался. Тем более с длинным донжуанским списком злодеяний.

И здесь ответ содержится в постановке вопроса. Если перед нами персонифицированное зло, то о чем спор: зло чистое, как злато, не требует юрисдикции, на него нужны только инструмент и решимость, как осиновый кол или серебряная пуля. Или булат для рифмы.

Но проблема в том, как доказать, что зло у нас сказочное, без привкуса человечинки, чтобы никакая баба Яга (мой авторедактор некстати попытался подставить фамилию Бабченко) не возопила: здесь русский дух, здесь Русью пахнет. Потому что как только возникает сомнение в том, что зло беспримесное, то с человеческой частью зла начинаются проблемы и разговоры: пусть лучше суд рассудит и суд накажет.

Понятно, если грузить с походом и обозначать клиента Гитлером на вырост, то на первый взгляд все уже решено риторическим приемом. Вы бы при покушении на Гитлера тоже бы спрашивали разрешение Гааги?

Но в том-то и дело, что Гитлер здесь не один, на каждого Гитлера есть Сталин с винтом, а на него — Гитлер с закоулками. Потому что в любом правом политике, да ещё с перцем харизмы, с народной любовью взасос, Гитлер есть как бы изначально, как косточка в сливе.

И, конечно, иранский генерал — Гитлер, его таким совсем нетрудно увидеть; но ведь и Трамп, его уничтоживший, тоже Гитлер, его очень часто так называют. И Путин наш — тоже Гитлер от родных осин, приемы очень похожие, да и Нетаньяху — Гитлер, его так не только палестинцы кличут, но и политические оппоненты в Израиле, если хотят пригвоздить к стене позора (она же — плача). Да и кто здесь вообще не Гитлер, пусть бросит в него первый камнем. 

У Сулеймани, как у Гитлера, как сказал Трамп, руки по локоть в крови, но и у Трампа они в крови по ту же ватерлинию. И у Путина по локоть, даром, что локоть близок, а не укусишь. И у Нетаньяху, и даже у Буша-младшего, который тот ещё Гитлер, кстати, заваривший свою маленькую победоносную войну на чистом фальшаке с химическим оружием у Саддама. Вот уж кто Гитлер в полный рост, не повёл бы свою бурю в пустыне на соседний бархан, не было бы никакой ИГИЛ тебе в качель, не было бы сегодня шиитов в Ираке, не было бы Сулеймани как главного серого кардинала от спецслужб из темных подвалов в Тегеране. Но у него был свой Гитлер — Усама бин Ладен, смесь Гитлера с дедом Морозом от полюса зла и холода из Нигерии в снегах. Кощей бессмертный. Но и этого бы Гитлера не родила мать-сыра земля, как бы Гитлер из Кремля — в виде Лени Брежнева с бровями-тараканами (брови как двойная рифма усов), не пришёл бы свергать своего Гитлера и строить свою утопию в Разливе в афганской сухой и тоскливой, как песнь ямщика, земле.

То есть это такой круговорот Гитлеров в природе: Гитлер — это такая мертвая вода, которой окропляют труп, и он становится мертвее мертвого, чернее чёрного, всего круглей земля, таким мертвым, что убивай-не убивай, все равно получишь рубль. И желающих убить чужого Гитлера, хоть отбавляй,  потому что его ты окропляешь мертвой водой, а свой электорат — живой. В одном флаконе. Вместе с перхотью. Смертью смерть поправ. Вода одна и та же, из сказки про мертвую царевну, сорок спецназовцев из «Альфы» и с ними Гитлер — дядька Черномор. Это если у Черномырдина язык отрезать, а бороду, как у Усамы бин Ладена (как черт ладана) приладить.

Конечно, чужой Гитлер — он всех на свете страшнее и ужаснее, а свой — прекрасней и милее. Своя ноша не тяжела. Свой запах не воняет. Не рой, пидор, яму другому. Не лучше ли, кума, на себя оборотиться? Ведь кто в зеркале — оборотень в погонах, сегодня он играет джаз, а завтра родину в утиль. Оказался наш отец — не отцом, а Гитлером, японо-финно-угорским шпионом. Накось, выкуси. Промсосиска, лимонад.

 Вариант текста

У российской власти и оппозиции (если так обобщенно и комплементарно обозначить облако людей с разными интересами) много бесстрашно декларируемых противоречий, но есть и сходства. Скажем, на обоих берегах русского Стикса страшатся революции и насилия. Того самого насилия, о котором кто только не писал, как о праве народа на восстание, что закреплено в конституции многих стран от американской декларации о независимости до французской. И до декларации прав человека, принятой ООН, где право на насилие закреплено, как последнее, но легитимное средство.

В частном порядке, в неконтролируемой приватной рефлексии многие понимают, что у насилия, особенно в такой ситуации, которой обернулась общественная жизнь вРоссии, есть не только заведомо отрицательные коннотации, но, возможно, и положительные (или не до конца додуманные и проверенные).

Например, реакцией многих на предновогоднее нападение лубянского стрелка на приёмную ФСБ в Москве стало словцо «началось». Что началось? Чего, собственно говоря, тайно ждут многие или некоторые, не всегда себе давая в этом отчет?

Точнее многих это описал Буковский, рассказав в книге «И возвращается ветер» о частом видении, когда ему то ли снилось, то ли мнилось, как поздно вечером к парадномуподъезжает грузовик, открываются борта и какие-то люди, плохо различимые в темноте начинают раздавать винтовки, с матово поблёскивающими дулами, и все молча разбирают их, как и автор рассказа, понимая, что никакого объяснения не надо. И так все понятно.

Но это — Буковский, волос, выбивающийся из проборарусского смирения, а в словце «началось» хоть и присутствует тайное одобрение (или понимание резонов: типа, нет сил терпеть), но одобрение именно чужих действий: кто-то там, неведомый и нетерпеливый, не вынес гнета режима и начал попытку его демонтажа. Но это одобрение присутствует, в основном, на уровне почти неосознанной рефлексии, потому что в формулировках и декларациях никакого одобрения каких-либо форм насилия по отношению к дискредитировавшей себя власти, нет.

И нет не только по соображениям самосохранения: власть, боясь восстания и сурового отпора более всего, карает даже за мысли о возможном сопротивлении. Даже не за мысли, а за возможность помыслить на эту тему, для чего сама провоцирует неосторожную или случайно попавшуюсяюность на действия, оканчивающиеся показательными процессами.

Но даже если за мысли о противостоянии власти не только словами и разрешенными формами ничего не грозит(скажем, по причине удаленного доступа), сама идея насилия отвергается и преследуется оппозицией и ее лидерами с не меньшей отчетливостью.

Несколько лет назад автор проникновенных и суровых арт-акций Павленский был награжден премией Гавела, но как только он заявил, что отдает денежную часть премииюристам приморских партизан, как тут же премии его лишили. И это более чем симптоматично. Те, кого именуют оппозицией, отрицают любые формы размышления о насилии с порога, что не помешает нам попытаться проанализировать плюсы и минусы насилия в некоторых измногочисленных видов и жанров, которыми богата политическая история, в том числе, России.

Так как большая часть российского общества относится с общественному насилию здесь и сейчас отрицательно (или с резонной опаской), то начнем с очевидных минусов. Россия – пионер и законодатель моды на применение вооруженного насилия против опостылевшей, жестокой и не желающей меняться власти. Сама идея политического терроранаиболее полно воплотилась в действиях народовольцев и эсеров, которые, убедившись (или уверившись) в бесплодности словесного сопротивления режиму, перешли к бомбометанию, выбирая своими мишенями царя и наиболее одиозных фигур, ответственных по их мнению, за установление политической безысходности в стране.

Но к чему это привело, спросят доброхоты? К октябрьскойреволюции и террору большевизма, истоки которогонесложно отыскать в идеологии террора по версии тех же адептов, скажем так, дореволюционного нетерпения. Сюда же легко приплюсовать соображения с христианскойподоплекой (не в версии раннего христианства, фундированного идеями социального протеста, а в той канонической форме, которая была найдена по согласованию с властями тех стран, решивших принять христианство как удобную форму сдерживания) с ее апологией подчинения власти и фирменного отказа от насилия. В обиходе это сводится к морализаторскому утверждению, что ненависть иссушает, возлюби лучше сахарный Кремль, как себя самого.

Здесь много самооправдания своего бездействия и конформизма, но много и вполне себе адекватных сомнений о круговороте, инерции насилия, о праве на легитимное насилие только со стороны легитимных же властей (насколько они легитимны в ситуации подтасовок на выборах, развращения судейского корпуса и всех иных ветвей власти, остается дискутируемым вопросом).

Некоторые из публичных спикеров приводят свои мотивыпо отрицанию насилия, одни резонно предвидят, что такие эпизоды будут использованы властью для еще «большего закручивания гаек».

В любом случае минусы насилия в виде спонтанной, эмоциональной или продуманной и выношенной, но все равно аффектированной реакции на несправедливую и нечестную власть вполне имеют и рациональные обоснования, но поговорим и о плюсах.

В публичной части интернета (в частных реакциях полно реплик типа: они дождутся, разбудят лихо, их еще всех на столбах будут вешать, что лишь выброс пара в семейном или дружеском обиходе) немного обсуждений самой возможности насилия как политического приема. Но они есть, от сдержанной констатации, что горизонт действий лубянского стрелка, в отличие более спонтанных действий благовещенского и керченского стрелков, как и приморских партизан, был масштабнее и конкретнее: «Никаких случайных целей. Четкая, осмысленная стрельба без спешки по тем, кого стрелок определил врагом”.

До вполне себе продуманной на фоне жестокого подавления властями летних московских протестов и эмоциональной и отчаянной уверенности, что никакие мирные протесты в России сегодня не принесут чаемых изменений: “Все останется как есть, пока герои-самоубийцы не станут взрываться в толпе росгвардейцев и в приемных ФСБ. Пока преступных ментов, судей и прокуроров не начнут резать и отстреливать в подъездах. Пока автомобилисты не примутся массово таранить кортежи ФСО. Пока в так называемых депутатов не полетят камни и коктейли Молотова”.

Это то, что подсознательно или по понятным причинам отгоняя от себя подобные мысли, понимают, скорее всего, многие, не давая себе труда формулировать: власть, пустившая корни так глубоко, не выполоть как сорняки на клубничной грядке (о тех сомнениях, что сопровождаютлюбой бумеранг насилия, мы уже сказали).

Но если без обиняков: какой плюс обществу, если где-то будут происходить какие-то точечные теракты, за что власть остервенело будет карать правых и виноватых, давя гусеницами ирепрессиями гражданское общество, пытающееся обыграть ее на ее же поле? Я бы сказал, главный плюс в расширении клавиатуры. То есть сегодня власть по сути выдумывает полюса радиальности, необходимые ей для того, что растянув пальцы, взять аккорд на всех доступных ей нотах. Она мухлюет, делая вид, что полюс радикальности существует, она как бы сама назначает радикалов из числа аквариумных рыбок, но все равно держится за право покрыть всю клавиатуру из числа возражающих ей. Но появление политического террора с энергией народовольцев или эсеров (конечно, в иных формах, ибо полицейское государство в эпоху интернета использует удобную для него информационную прозрачность общества), очень быстро изменяет возможный диапазон. Это на фоне безрыбья Навальный и его активисты – зияющие высоты радикализма, в условиях расширения палитры политических действий, мирная словесная борьба окажется чем-то вполне допустимым и не требующим внимания.

Хотя и усиление давления по всему спектру общества со стороны власти тоже возможно, но расширение клавиатуры все равно может произойти, что вполне вероятно приведет к усилению того невнятного и очень удобного для многих чувства оппонирования власти, которое есть сегодня, изменению статуса уже существующих позиций. Да и по тому, как боится власть именно революции и насилия, идя на общество с наивными аргументами типа фильма “Союз спасения”, можно судить о действенности именно вполне легитимного насилия: это, конечно, довод от противного. Но и это довод.

В некотором смысле в России не завершена антифеодальная революция, произошедшая во всех без исключения европейских странах: то, что было начато Февральской революцией, во многомбыло дезавуировано консервативными и самодержавными последствиями революции октябрьской, как и консервативной контрреволюцией во второй половине перестройки.

Если свобода приходит нагая, бросая на сердце цветы, у нее мало шансов задержаться в суровом климате с заскорузлыми консервативными традициями патриархальности и незыблемого авторитета силы. Бархатные революции хороши для бархатного климата, на семи ветрах они продуваются и обесцениваются быстро. Поэтому так стремительно потерпели поражение робкие демократические основания перестройки, предпринятой сверху и отрицанием каких-либо радикальных устремлений (не будем устраивать охоту на ведьм).

Стоит ли собор на крови устойчивее, чем на лебяжьем пуху, вопрос, конечно, риторический. Но вРоссии право на насилие традиционно зарезервировано за сильным, слабому отказано даже в возможности апелляции. Поэтому так истошно защищается возможность домашнего насилия, отбираются права у сексуальных и прочих меньшинств, ибо сила остается силой только на фоне слабости остальных.

И на это есть поддержка и энтузиазм миллионов, даже со стороны образованного сословия, очень скептически относящегося к тем же идеям толерантности, хотя за ними лишь процесс восстановления прав угнетаемых и дискриминируемых тысячелетиями. В том числе баб, которых хотел бы продолжать лупцевать русский мужик на фоне сокрушенно кивающего головой русского интеллигента. Но разве с нашим богоносцем возможен рай в шалаше?

Но не менее актуален и вопрос о возможности антифеодальной революции с помощью уговоров и объяснений, с помощью борьбы слов с изначально урезанным словарем и суеты вокруг костенеющего в своем упрямстве самодержавия, выныривающего и оказывающегося победителем после любого политического поворота?

Или это все мнимая борьба, вполне себе удобная для любой авторитарной власти, способной дотягиваться пальцами до любых крайних клавиш приспособленной для нее клавиатуры? Не стреляйте в музыканта, он играет, как умеет. Менять, возможно, стоит рояль.

У каждого в голове сидит суфлер, не столько дающий советы (здесь у него снега зимой в Нигерии холода не допросишься), сколько оправдывающий нас в любом случае. Или дающий подсказку, как имеет смысл начать жалобу турка хотя бы перед самим собой. Слова подсказывает.

Несколько лет назад заметил, что иногда, казалось бы случайно, я шепчу про себя непроизвольно «устал, устал». Даже не помню, когда это началось. Давно, скорее всего. Потом заметил, что это скорбная констатация не обязательно появляется днем, порой и ночью, во сне, я, вспоминая что-то неприятное, слышал эту подсказку, которую сам себе и предлагал: «устал, устал». И только пару лет как понял, что суфлер из подсознания появляется не просто так, а лишь когда я вспоминаю что-то меня перед собой компрометирующее. И тогда-то я стал отчетливее осознавать, насколько на самом деле много таких эпизодов, в которых я, оказывается, собой недоволен, категорически недоволен.

Чаще всего (если непрошенная ремарка сознания появлялась в полусне) это касалось всего лишь такой невинной субстанции как формулировка. То есть я вспоминал какой-то спор или разговор, в котором использовал тот или иной аргумент, а вынимающее из сачка памяти всю эту подоплеку сознание фиксировало то, что я вроде как и не подозревал: я ответил настолько для себя неудовлетворительно, что услужливый суфлер уже подстилал на всякий пожарный соломку: устал, устал, ты просто устал, поэтому и не нашел нужных слов. Не устал бы, продемонстрировал бы точность руки Данко, поражающего больное сердце.

То есть «устал, устал» это такая отмычка, универсальный пароль ко всем тайным аккаунтам разочарования, он подсказывает версию интерпретации: ты потому ответил неудачно, что просто устал, переработал как всегда, ты потому поступил так, а не иначе, что переутомился: не был бы уставшим, все пошло бы как по маслу. Но все равно при моем более чем рутинном контроле и учете слов, жестов, не говоря о поступках, это было чем-то вроде откровения: узнать, что, оказывается, и здесь я ночью, в полусне, собой определенно недоволен. А оправдание почти универсально: какой с усталого человека спрос, как с козла молока.

Но такой прием не один, их на самом деле множество. Так как я всю жизнь делаю зарядку, перекочевавшую в обиход из спортивной юности, я заметил один кунштюк, на который падок мой суфлер. Делаю я, предположим, еще не до конца проснувшись, упражнения на пресс, и про себя считаю: раз, два, три. Но если со сна в членах маята и не растворившаяся до конца печаль, лень и слабость духа, то очень часто, после цифры «тридцать», я как бы не нарочно сбивался на «тридцать четыре». Всего лишь три повторения зажиливало хитрожопое сознание, но какая изобретательность, раз – тридцать четыре уже. И мозг начинает скоропостижно оценивать, ты ошибся в счете, или просто боишься, что в очередной раз решил пофилонить? Ничего Петров не отвечал.

Так же и в бассейне при счете кругов, вдруг пугаешься: уже 9, или 10, как подсказывает суфлер? Хер эту заводную куклу поймешь.

На самом деле попытки обмануть себя встречаются куда чаще, чем мы это фиксируем. А если фиксируем, то мимолетно, как полет бабочки-капустницы на периферии зрения. В этом колчане есть и стрела, ведущая нас по магазинам за новыми покупками. Не все, но многие (у дам есть еще фирменный прием – парикмахерская) покупают новое, потому что таким образом проще перескочить день насущный и шагнуть с широко закрытыми глазами в будущее, которого нет и которое как бы чисто, как лист ватмана (и такая тоска по черченью), от нашего недовольства собой. Примеряя новую вещь, мы примеряем будущее, которое вот оно, как новое из чистки, готово к носке. И появляется иллюзорная дистанция, между днем сегодняшним и всем сором (когда б вы знали) на его полу.

Когда мой папа приехал в Америку, то одним из его первых увлечений стали субботние и воскресные гаражные сэйлы: это когда люди перед переездом или по другой причине устраивают распродажу ненужных вещей, ставя на них подчас символическую цену. Я почти сразу заметил, что мой папа покупает странные вещи: бинокли, подзорные трубы, какие-то странные мягкие игрушки для мамы. Пока не сообразил, что он покупает то, о чем когда-то мечтал (и полагает, что мечтала мама, не доигравшая в своем военном детстве), но на это не было денег или трудно было найти в совке, а теперь скупает инвентарь для прошлого, как бы наверстывая и улучшая его.

Кстати, я поступал точно так же, когда во время и после перестройки стал покупать книги, о которых мечтал раньше, но ни книг, ни денег не было, хотя библиотека давно перешагнула число 3, потом 5 тысяч, но я все покупал и покупал. Конечно, было оправдание наперевес. У меня рос сын, но станет ли он читать то, что было интересно мне в его возрасте: не стал. У меня на улице Бабушкина до сих пор огромная библиотека, тихо разворовываемая арендаторами.

По поводу папы и его страсти к сэйлам я поговорил тогда с Аликом, мол, вот на какие уловки идет человек, мечтающий переписать и улучшить прошлое, что твой Путин, и для этого скупающий то, что ему было остро необходимо в той жизни, которая ушла и которой не вернешь. Но Алик, как и обычно, ответил неожиданно. Пусть покупает, мы же покупаем очень часто не для того, чтобы пользоваться, а чтобы владеть. Сам факт обладания опережает подчас другие мотивы. Алик в это время скупал в немыслимом количестве фототехнику: самооправданием служило желание открыть (он и открыл за пару лет до смерти) огромную, с невероятным оснащением фотостудию, но побудительным мотивом был именно соблазн владений. Любой гобсек-олигарх выстраивается в сорокинскую (не ярмарку, но) очередь.

Мне, как и многим из тех, кто мнит себя человеком дела, свойственно эта щекотка страсти: улучшать рабочие инструменты. Какие у такого чудика инструменты: два – по родам деятельности. Компьютер и фотоаппарат (как у дам — цацки и косметика). Вот где простор для самообмана. Мне кажется (говорим мы себе, или говорит пидор-суфлер), мой комп на ладан дышит, мне нужен новый, который быстрее, мощнее, совершеннее, да и давно я хотел перейти полностью на экосистему Apple. И значит, сам бог велел мне к  iPhone и iPad прикупить для ровного счет (бог тройчатку любит) iMac с приличной комплектацией.

Хорошо еще если есть заземление в виде сварливой и жадной жены, которая хватает тебя за руки по делу и без. А если нет? Тогда не повезло. Пришла беда — открывай забрало. То есть кредитную карту какого-нибудь BH&Photo с рассрочкой выплат на 18 месяцев.

С фотографией еще проще: всегда можно убедить себя, что для моих целей Sony а7 марк 2 совсем плох, очень проблемное наведение на фокус по глазам, в то время как марк 3 фокусируется намного точнее, имеет беззвучный режим, что важно, когда вы фотографируете такой хрупкий и нервный материал, как бездомные, которых стрекот затвора при серийной съёмке порядком смущает. И вполне резонные соображения, что снимать можно на что угодно, что новый компьютер вряд ли поможет писать лучше, а новый светосильный объектив добавит, конечно, в смысле красоты боке, но тот же гран-Борис (Кудряков) в нищем совке снимал на самую дешевую Смену, а объективы порой делал сам из линз и клееной бумаги. И его фотографии печатались при застое в престижных западных журналах.

Но если наш суфлёр чего решил, то выпьет обязательно: ведь обмануть себя не трудно, коль сам: устал, устал.

На первой фотке волонтёр, обнимающий бомжа в красном колпаке: волонтеры в предверии Рождества ходят по центру города и дарят прохожим, выбирая тех, кто победнее, подарки в ярких пакетах. А тут бездомный, чувствительный молодой человек, попросил волонтера его дополнительно обнять, тот обнял, и бездомный в колпаке начал считать: раз, два, три — кажется, до минуты досчитал. Потом отпустил волонтера, что-то ему сказал, щека дёрнулась: и попросил обнять ещё раз, обнялись, и он опять начал считать — протестанты, во всем учёт и контроль. На просьбу сфотографироваться ответил торопливым согласием, занервничал, стал выбирать позы, то присел, потом встал, раскинул руки как паяц, что-то про себя вспоминая и изображая: впечатлительная натура. Ну, а так обычный холодный день, а ветер северный, умеренный, до сильного выбивает слёзы из глаз, как киём шары на бильярде.