Главная » Архивы для M Berg

Праздник послушания

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

Оригинал текста http://ej.ru/?a=note&id=10082

У общества потребления, каковым является современная Россия, два основных вида праздников. Коммерческие, когда символика события заставляет потребителя тратиться на покупку подарков, в основном, наиболее рекламоемких брэндов, еду и питья для застолья. Чистой воды праздник потребления. И праздники идеологические, когда символическая основа позволяет воссоздать иллюзию единения между слоями управляющих и управляемых и получить власти дополнительную легитимность.
Сегодня главным идеологическим праздником является День Победы, но так было не всегда. Сразу после войны, в сталинскую эпоху, 9 мая не было праздником, было рабочим днем, а символическую конструкцию единения народа и власти создавали 7 ноября и 1 мая. То есть апелляция к революционным истокам общества полагалась куда более актуальной, чем обращение к недавним и трагическим событиям войны с немецким нацизмом. И это, в общем, понятно. Слишком кровавой была война, слишком отчетливо помнились потери и лишения, которые с тех пор стали незаживающей раной не теле социума. По данным Википедии, из 170 (по другим данным – 196) миллионов советских граждан было мобилизовано более 34 миллионов, из них более 10 миллионов погибли, 22 миллиона было ранено, 5 миллионов попали в плен, плюс погибло 15 миллионов гражданского населения. Слова трагедия, несчастье, катастрофа меркнут на фоне их бесчисленного употребления, но страна действительно лежала в руинах, причем не только физических, но моральных и демографических. Если добавить, что практически все, побывавшие в плену, подлежали репрессиям, советская Россия представляла собой после войны буквально социум-инвалид.
Понятно, что такой опытный идеолог социальных манипуляций, как Сталин, не мог не зарезервировать для власти пропагандистскую возможность использовать окончание войны, как способ поднятия авторитета своего государства. Для этого было сделано два шага. Первым под надуманным предлогом было отвергнуто подписание капитуляции немецким командованием в Реймсе 7 мая (мол, подписавший его советский военачальник не согласовал свою подпись с Кремлем). Поэтому появлялась очередная возможность дистанцировать, отгородить советский народ от всего мира. Если весь мир отмечает окончание войны 8 мая, то советская Россия, настоявшая на повторном подписании капитуляции на следующий день, дала возможность появиться чисто советской дате – 9 мая. Мол, у нас все свое, в том числе и Победа.
Вторым шагом была отвергнута толерантная интерпретация этого дня в мировой истории как Дня Европы, и опять в противовес всем день окончания войны был назван Днем Победы. Не долгожданный мир наступил, а победа.
Так закладывалась вторая внешняя интерпретация конца войны, как государственного события. Если внутренняя, народная интерпретация полагала 9 мая концом почти пятилетней трагедии, концом процесса непрерывных смертей и похоронок, завершением национального несчастья, освобождением от него, просветом в тучах, именно миром. А государство резервировало возможность отчетливо внешней интерпретации, как вечного противопоставления себя внешнему врагу. Не мир, но меч.
Однако Сталин слишком хорошо понимал, какой ценой, несопоставимой с потерями ни одной другой страны Европы, досталось это освобождение, как еще много людей, помнящих страдания и мучения войны, и поэтому даже не попытался присовокупить День Победы к числу главных идеологических праздников. К ежегодно отмечаемой годовщине Октябрьской революции и Международному дню солидарности трудящихся. Он полагал, что единения управляющих и управляемых в этот день достигнуто не будет, да и линия противопоставления внешнему врагу до сих пор шла не столько по линии победы-поражения во Второй мировой войне (к этому времени с бывшими союзниками отношения уже испортились, благодаря отчетливо имперской политике сталинского руководства), единение продолжало идти по линиям революционного, классового размежевания.
Однако через двадцать лет после окончания войны, к середине 1960-х, ситуация переменилась. Умер Сталин, был свергнут Хрущев, попытавшийся провести десталинизацию общества, которая не оказалась успешной и последовательной, но идеалы революции и международной солидарности померкли. Что отчетливо ощутило брежневское руководство, решившее ввести в пантеон идеологических событий 9 мая, придавая-возвращая ему имперское значение и запуская маховик патриотической интерпретации войны как подвига именно советского народа. По еще не остывшим следам войны пошли десятки тысяч идеологов и пропагандистов. Расчет был на то, что выросло, по крайней мере, одно послевоенное поколение, на знающее кровавой правды, не помнящее, что Сталин и его военное командование оказалось профессионально непригодными, что все победы стали возможными, только когда сталинские соколы обеспечивали многократное преимущество над немцами в силе и технике; что именно война стала самым откровенным подтверждением вопиющего, преступного неуважения власти к жизни обыкновенного человека, который буквально был превращен в пушечное мясо. И все сражения достигались столь же многократными потерями, а особенно взятие Берлина, когда каждый день гибло до 15 тысяч солдат, потому что Сталин спешил оставить как можно большое пространство за собой, а на людские жертвы было как всегда наплевать.
К 1965 году, когда День Победы стал нерабочим и праздничным днем и когда был даже проведен парад на Красной площади, боль в социуме поутихла и можно было впаривать победные интерпретации горя и скорби непосвященным или забывшим. Однако до конца советской власти имперски ориентированное празднование Дня Победы, как дня сказочной силы, как инструмента возвышения над другими, был лишь прицепным вагоном к каноническим праздникам 7 ноября и 1 мая. И только когда пошатнулась ельцинская легитимность в 1995, 9 мая постепенно становится главной символической основой новой российской власти. А при Путине он уже обретает свое настоящее значение имперского камертона и слепого самолюбования своей силой.
Казалось бы, существует множество разумных обстоятельств, препятствующих единению управляющих и управляемых вокруг этой даты. Позорные — и это спустя 65 лет после победы — программы наделения ветеранов-победителей жильем, при том, что в странах побежденных такой проблемы не было уже спустя несколько лет после войны. То есть управляющие и управляемые живут в двух практически разных Россиях. Начало войны на стороне агрессора, то есть оккупация Польши и Прибалтики. Перелицовка беспощадной кровопролитной войны, в которой советская армия показала себя силой, способной побеждать исключительно числом, а никак не умением, в некий ратный подвиг чистого и светлого, как сон ребенка, советского солдата, не знавшего что такое мародерство, насилие и жестокость. То есть превращение обыкновенного, реального солдата в былинного чудо-богатыря. И трансформация долгожданной победы в порабощение освобожденных от немецкого нацизма государств восточной Европы, что до сих является причиной размежевания, а не единения с большинством европейских стран.
Другое дело, что российской власти традиционно выгодно отделять управляемый ею социум ото всех, настаивать на исключительности России, ее истории, культуры, ибо только таким образом можно стереть реальные социальные отличия между приватизировавшей страну посткоммунистической элитой и остальном населением. Символика праздника является волшебным экраном, ширмой, защищающей слой управленцев от упреков, безответных вопросов и гнева управляемых. И только перевод стрелки упреков – с отечественной элиты на внешние, абстрактно враждебные силы дает возможность тянуть эту ширму за собой постоянно, с дней и месяцев подготовки к празднику, к его обсуждению и проведению, а потом к кропотливому отслеживанию всех идеологических и спасительных брызг и рукотворных всполохов. То есть превращению праздника в своеобразный гидравлический пресс, способный, где надо давление поднять, где не надо опустить.
Конечно, вслед за поэтом можно было бы сказать: «вот, вы все тужитесь наружу, а надо б тужиться вовнутрь». Но власти не выгодно тужиться вовнутрь, зачем, лучше праздновать День победы.

Полюбите нас черненькими

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

Оригинал текста http://ej.ru/?a=note&id=10099

 

Ответы на критику типа: «Они нас просто не любят, поэтому мы их можем не слушать», по крайней мере, неконструктивны. Но популярны, потому что действенны. Так, советская власть своих критиков называла злобными антисоветчиками и придумывала статьи в уголовном кодексе, чтобы заткнуть критикам рот. Так, апологеты современной российской власти часто называют своих критиков махровыми русофобами, что должно понизить значение критики: мол, раз критикуешь без любви, значит, твоя критика необъективна. И точно так же критиков политики израильских властей их оппоненты называют антисемитами, перенося акцент с конструктивного или неконструктивного аспекта критических замечаний на более общий национальный или националистический уровень.
Но любовь или нелюбовь оппонента не имеет отношения к уровню конструктивности высказываний. Неконструктивна может быть как любовь, так и ненависть. Так что дело не в чувствах, которые есть лишь одна из форм самоутверждения, а в том, как чувства противопоставляются рациональным соображениям, в разной степени нелицеприятным, комплементарным или критическим.
В принципе эта статья является репликой на заметку Дмитрия Сидорова о якобы антиизральской политике современных американских властей, где автор благоразумно не обсуждает ни одного из серьезных критических замечаний, высказанных в эпоху Обамы наиболее известными политиками Белого дома, а сводит весь этот критический пафос к одному еврейскому анекдоту, рассказанному бывшим спецпредставителем на Ближнем Востоке, и к отрывку из выступления одного бывшего цээрушника. Анекдот – вполне забавный, в меру, обидный, но анекдоты на национальную тему есть непременная часть любого фольклора. И почти всегда сочиняются для собственного употребления: еврейские анекдоты чаще всего придумывают евреи, русские, армянские и т.д. — соответственно. Враги редко сочиняют анекдоты друг на друга, потому что ненависть ужасающе серьезна, а вот ирония – по меньшей мере, снисходительна.
Но и это непринципиально – кто придумывает анекдоты, или почему вырванный из контекста кусок выступления не может служить ничем иным, кроме попытки заткнуть рот своим критикам. Да, американская администрация довольно резко и отчетливо критикует современные израильские власти, но их критика вполне конструктивна, я бы сказал, дружелюбна и обоснована. Обоснована она желанием найти шанс для примирения на Ближнем Востоке, для чего Белый дом опирается на международное право и резолюции ООН, принятые со дня решения о создании двух государств – Израиля и Палестины, до других постановлений, сопровождавших войны между Израилем и арабским миром, в том числе последнюю компанию Израиля против ХАМАСа под названием «Литой свинец».
Я, впрочем, не вижу никаких особо негативных чувств в желании опереться хоть на что-то реальное в этом катастрофически непростом противостоянии. То есть опереться на международное право, которое защищает не только Израиль и его границы, но и Палестину, часть территорий которой после ряда арабо-израильских войн находится под управлением Израиля. США настаивают на том, что надо прекратить строительство израильских поселений на этих территориях, если Израиль серьезно хочет говорить о мире со своими оппонентами. Израиль, в свою очередь, не хочет даже слышать о том, что, по решению ООН, эти территории принадлежат Палестине или другим арабским странам, что Иерусалим, согласно той же ООН, должен иметь международную, а не национальную юрисдикцию.
Я здесь не буду говорить обо всех нюансах плана «Два народа. Два государства», я даже не буду обсуждать, кто в этом кровавом конфликте более прав, а кто более виноват, или как его правильно сегодня разрешать. Тем более, что я действительно этого не знаю. Я просто хочу отметить роль интеллектуалов любой национальности в обсуждении сложных межнациональных конфликтов. На мой взгляд, нет ничего опаснее, чем противопоставлять чувства доводам. Ярких и болезненных чувств в любом конфликте полно. На чувствах национальной обиды играют все сторонники жестких линий, будь это террор, с одной стороны, или никак не менее жестокие операции возмездия, с другой. Как бы не был запутан узел, разрубать его чувствами, деля то, что останется, на черных и белых, правых и виноватых, цивилизованных и не очень, глупо. Такие узлы не разрубаются, и как бы не было тяжело их распутывать, для интеллектуалов нет другого пути, как доказывать и объяснять, стараясь сохранить толерантность по отношению к оппоненту.
Если у интеллектуала появляется национальная пристрастность, его позиция моментально девальвируется: у интеллекта нет национальности, нет конфессиональной принадлежности, то есть они есть и могут быть заявлены, но в рамках вычитания из этой самой интеллектуальности. Как бы не был ценен мир чувств, пытаться заставить критиков любить оппонентов труднее, чем заткнуть им рот. Камю в своем романе описывает, как опасно судить за чувства, отсчитывая именно с такого суда начало нацизма. Я понимаю страх перед любыми фобиями, но разрешить сложнейшую межнациональную проблему, делая одну из сторон белой и пушистой, невозможно. Можно двадцать тысяч раз перепевать, как это делают многие противники нового курса Белого дома, мотив отчества Барака Обамы, его детских лет в Джакарте, его Нобелевской премии мира за стремление быть другим, нежели Джордж Буш. Но совершенно очевидно, что эта премия была дана за желание разрешить ситуацию на Ближнем Востоке не так, как это пытались сделать почти все предыдущие администрации, безапелляционно становясь на сторону Израиля, а насколько это возможно — справедливо для обеих сторон.
Америка сегодня куда отчетливее, чем раньше, ощущает ответственность за предыдущие ошибки, хотя продолжает делать новые, но затыкать рот критикам это, без сомнения, самое опасное, что можно себе представить. И то немногое, что, возможно, равняет всех: Америку, Израиль, арабский мир, Иран, Европу, Россию. Я, конечно, прекрасно понимаю, что критиковать Израиль из толерантной Швейцарии или Финляндии, это совсем не то, что критиковать его из России. Что в лопающейся от черносотенного национализма путинской России критиковать Израиль почти то же самое, что, кажется, заливать пожар в машине бензином. Может быть поэтому, Россия – одна из немногих стран в Европе, где либералы говорят об Израиле как о мертвом или неизлечимо больном: или хорошо, или ничего. То есть не критикуют Израиль ни при каких обстоятельствах, в частности, за нарушения им прав человека и нежелание прекратить строительство поселений на оккупированных территориях. Но оглядка на имперское мракобесие и другие отрыжки отечественного своеобразия не должна приводить к игнорированию реальной сложности. Из ситуации на Ближнем Востоке растут ноги практически всех сегодняшних конфликтов, и объявить одну из сторон (неважно какую) невинной жертвой, а другую жестоким агрессором из-за боязни быть непонятым державным болотом, значит оставить этот конфликт неразрешимым и чреватым новыми проблемами по всему миру. То есть лакировать и припудривать открытую рану. И как критика русского империализма – не русофобия, так и критика Израиля – не антисемитизм. Да и вообще бессмысленно требовать от оппонентов любви, достаточно будет толики конструктивности.

Княжна Мэри

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

Ежедневный журнал

Оригинал текста http://ej.ru/?a=note&id=10226

Россия, конечно, своеобычна. И природа этой своеобычности, как известно, порой только кажется очевидной, но при этом непроста для артикуляции. Хотя можно, перефразируя современного поэта, сказать, что она (Россия) одновременно тужится наружу и при этом тужится вовнутрь. То есть власть, прямо обращенную на себя, ненавидит, как приморские партизаны ментов, и видит ее, что называется, насквозь, до десятого колена продажного чиновничества. А власть, грозно обращенную вовне, то есть на других, Америку и гнилой Запад, боготворит и воспринимает, скажем так, некритически. Или, перефразируя одного академика, одновременно переживает комплекс неполноценности и комплекс превосходства. Неполноценности, если смотрит на свою жизнь, жестокую и беспощадную, как она, блин, есть из окна на кухне, и превосходства, когда смотрит на других, не православных и не духовных, не желающих у нас учиться, с высоты исторических кремлевских башен.
Это все, казалось бы, настолько очевидно, что подтверждается даже социологическими опросами. Так ВЦИОМ обнаружил, что 84 процента населения у нас считают себя непримиримыми патриотами России, то есть по-нашему — тужатся наружу. А по другим опросам, как ВЦИОМа, так и Левады-центра, почти такой же процент уверен, что вся муниципальная и федеральная власти насквозь коррумпированы, эгоистичны и озабочены только тем, как захапать побольше и отвалить.
Хотя с этими 10 процентами тоже надо бы по-хорошему разбираться, из кого он, этот процент, состоит, хотя на фоне того, что патриотизм и национализм давно превращены пропагандой в национальную идею, примерно более или менее понятно. Но чтобы дальше не зацикливаться на процентах, можно уже сказать, что подавляющее большинство противостоит маргинальному меньшинству, и так как других инструментов у нас вроде бы нет, попробуем определить это большинство через отношение к меньшинству, и наоборот – меньшинство, как остаток от большинства.
Как определить это большинство вроде бы ясно. Большинство вместе с властью, которую оно так или иначе выбирает и которая в свою очередь этому большинству промывает мозги (меньшинство же в таком разрезе получается из тех, кому мозги не промываются, то есть промываются, но результат выходит обратный тому, что при промывке мозгов у большинства), это большинство вполне вроде бы определяется по результатам своего, так сказать, предпочтения. Посмотрим на групповой портрет той власти, которая большинством избирается или избиралась (все игры власти, состоящие в постоянном сокращении списка избираемых в данном случае не имеют значения, выборка и так вполне репрезентативна).
Посмотрим на физиономии, причем буквально, на физии, лица, так сказать, муниципальной и федеральной власти снизу доверху, то есть от муниципальных советов до присутственного состава Думы и Совета Федерации, и что увидим? Тотальное недоверие, даже, можно сказать, тотальную ненависть к интеллекту. Перефразируя одного писателя: лица, искаженного печатью интеллекта, днем с огнем ни в Думе, ни еще где в нашей родной власти – не найдешь. То есть партии в той же Думе, кремлевской или муниципальной, могут быть разные, но интеллигентного человека, с потомственной интеллигентностью во взоре и в чертах лица, нема, как будто этих десяти процентов и нет в помине. А если и попадается по вторичным признакам лицо вроде бы отдаленно напоминающее о прослушанных некогда лекциях, то и тут явно что-то не ладно, а самое главное физиономически подтверждено.
Можно, конечно, опять все свалить на нашу несчастную власть: мол, она, власть эта — законный приемник власти советской, почти цельный век проводившей целенаправленную селекцию. И начиная с революции и гражданской войны эта власть уничтожала (да и уничтожила почти целиком) интеллигентское сословие дореволюционной России вместе с ее аристократией, а тех, кого не уничтожила, выперла за пределы Родины. Так что в результате осталась только одна рабоче-крестьянская прослойка, которая, конечно, создала свою пролетарскую интеллигенцию, но настолько пролетарскую и рабоче-крестьянскую, что до сих пор это сквозь лицо прет.
Хотя будь на моем месте какой-нибудь писатель типа В. В. Розанова, то он бы обязательно сказал, что неча на родную комсомольскую власть всех собак вешать, ибо началось это совсем даже не в 17 году, а раньше, с великих наших русских классиков Толстого и Достоевского, которые в своем кадении простому народу, этому мужичку-богоносцу, удивительным образом находили полюс добра и мудрости исключительно в человеке неграмотном и непросвещенном. То есть если неграмотный, да еще давно и потомственно неграмотный, значит — источник мудрости, морали и правды. А коли грамотой порченный, то брысь с возу, возу только легче.
Иначе говоря, это недоверие, эта ненависть к интеллекту была впитана (и впитывается) с молоком великой русской культуры, которая, грубо, конечно, говоря, проводила и проводит с самой школьной скамьи и школьного порога ту же самую селекцию, что избиратель нашей родной Думы. Почему – примерно и так понятно. В эпоху Толстого и Достоевского, или даже во времена Пушкина, были, так сказать, баре, которые по своим социальным привычкам учились, учились и еще раз учились, что без всякого Чезаре Ломброзо рано или поздно проявлялось в их физиономии; и бедный народ, который не учился, не учился и не учился по тем же социальным условиям, да и по вполне объективным причинам отсталой бедности России. И в результате возникло неписанное, можно сказать, мнемоническое правило: если искра мысли в очах, — значит, враг. А если мысли нет – свой, брателло, наш в доску. А Пушкин тут тоже был не к ночи упомянут, потому что, с одной стороны, он, конечно, кудесник слова, гордость наша и энциклопедия русской души, но, с другой стороны, гнал имперскую волну в своих антипольских и националистических виршах так, что другие совиные крыла отдыхают.
Иначе говоря, тужиться наружу и тужиться вовнутрь, это совсем не Путин с младым Сурковым придумали, это наше, можно сказать, родное и знакомое. И то, что на протяжении нескольких десятков лет бар тщательно искали и вычищали, как вшей, а при этом себя считали самыми умными и идейно-духовно-развитыми, то это далеко не только рабоче-крестьянское и пролетарское, но и исконно даже культурное и народное.
Понятно, что бар гнали по их социальному признаку, но узнавали в толпе и запоминали именно по физиономическому, и то, что все власти, начиная с советской, взяли столь простой способ деления на вооружение, то это понятно. То есть жизнь так, увы, складывается, что без этих интеллигентов, пусть и своих рабоче-крестьянских, никуда. Но если мысль в глазах появилась: все, доверия нет. И в советское, и в путинское время способов указать этим выскочкам на место было много: и зарплату этим умникам, учителям, врачам и инженерам, платили осознанно мизерную, чтобы пресечь, так сказать, маргинализацию на корню. И во власть, понятное дело, не брали. Потому что они и тужиться наружу не хотят, ибо после полученного образования часто просто не могут, и волком в свой интеллектуальный лес рвутся, а это тот самый лес, который нам по-родному чужд и по-идейному враждебен.
Вот эта своеобычность и есть по большому русская идея. А потому и Путин, и Сечин, и Иванов со всеми товарищами — в ней свои, Кудрин и Греф — на подозрении, а у 10 процентов вообще нет шансов. Только в интеллектуальной подсобке. И если кто знает, что здесь нужно делать, то я – нет. То есть совсем. Можно, конечно, еще 200 лет ждать, чтобы все у нас стали как Пушкин. Но если Пушкин в смысле свободу Польши ненавидеть, то он уже давно тут. А если в плане всемирной отзывчивости, то на эту отзывчивость тоже имеется резон с пристрастием посмотреть. Ибо уж очень этот зов, что у нас песней зовется, похож на желание все переделать у них по-своему.
Можно, конечно, повторить, что у нас две культуры, одна большинства, другая меньшинства, и они не смешиваются, как кровавая Мэри. Но что с этой Мэри делать, если не пить, мне не ведомо.

Я Пастернака не читал

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

(к полемике по поводу приговора кураторам выставки «Запретное искусство»)

Оригинал текста http://ej.ru/?a=note&id=10266

Что имел в виду Вольтер, утверждая, что религия существует с тех пор, как первый лицемер встретил первого дурака? Что религия – это вид древней власти, позволяющий одним манипулировать другими. И, понятное дело, автор «Кандида» не был бы столь резок, если бы те, кто манипулирует, не манипулировали бы практически всегда в пользу власть предержащих. Именно игра церкви на стороне классовых привилегий и сословных отличий против идеи равных гражданских прав вызывало раздражение философа.
Уверяя, что всякая власть от бога, церковь без стеснения занимает сторону сильного, то есть государства в его противоборстве с обществом, и почти никогда не проигрывает, призывая общество к покорности и смирению. В истории православия было лишь несколько моментов, когда церковь пыталась играть не на стороне мракобесов, а заступалась за слабых. Однако после того, как Петр I железным сапогом раздавил, размазал о державный порог позвоночник православия, превратив его – с тех пор инвалида — в министерство пропаганды, церковь лишь после октябрьской революции, попыталась встрепенуться в инстинкте самосохранения, но очень быстро превратилась, по словам поэта, в Трижды Краснознаменную дважды ордена Ленина Русскую Православную Церковь. То есть в разновидность отдела идеологии ЦК КПСС.
И, однако, именно советский период для русского православия был звездным часом. Власть только во время войны вспомнила о РПЦ, заголосив по-дурному с перепугу «братья и сестры», но в мирное время справедливо видела в религиозной утопии лишь конкурента для утопии коммунистической. Этот развод с властью был глотком воздуха для РПЦ, которым она, увы, не воспользовалась, держась за архаичную традицию повиновения и как огня опасаясь конкурентов и реформ.
Что происходит сегодня в России, и симптомом чего стал процесс против кураторов «Запретного искусства»? Смешно говорить о расцвете православия, скорее – о православном мракобесии. Даже если не перечислять священников, имеющих или имевших должности в НКВД-КГБ-ФСБ, не вспоминать о табачно-алкогольном бизнесе, который связывают с нынешним патриархом, не обращать внимания на демонстративно барский и нехристианский образ жизни с роскошными часами на запястьях иерархов, РПЦ все так же играет на стороне темных сил. Откровенна клерикализация официального православия, рвущегося к мирской власти и давно ставшего младшим партнером режима Путина-Медведева в процессе лишения граждан (паствы) прав во имя увеличения прав все той же власти. Все эти призывы к имперскому патриотизму, вся эта антизападная риторика, продуцирование нетерпимости к иноверию и инакомыслию, пропаганда конфессионального и национального превосходства, попытки прорваться в школу и в армию, то есть в общество, чтобы рулить в пользу церкви Путина, Медведева, Лужкова и пр. В той версии православия, которая навязывается сегодня обществу, прежде всего очень мало именно христианской толерантности, зато очень много великодержавной спеси и византийского лукавства.
Может ли современное искусство не реагировать на это? Только если оно слепо. Черная икра в серебряном окладе – это то же самое, что часы «Брегет» за 50 тысяч долларов на руке высшего православного иерарха, без стеснения талдычащего о приоритете духовных ценностей над материальными. Перед нами отчетливая критика наглого и самоуверенного клерикализма, который никогда не поднимает голос в защиту слабого, никогда не скажет: господин президент или господин премьер-министр – мочить в сортире своих собственных граждан, только потому, что они хотят свободы, что они не согласны с тем, как вы поделили народное добро и принадлежащую обществу власть,- это не по-христиански! Нельзя уничтожать меньшинство, противно заповедям кичиться силой, нельзя поддерживать ксенофобию и развращать общество — ваша власть не от бога, а от дьявола! Нет, никогда мы этого не услышим, потому что РПЦ всегда на стороне силы и богатства, на стороне традиционной тьмы, так как представляет собой – в огромной степени – сборище трусливых конформистов, умеющих устраиваться в жизни лукавых властолюбцев, а те немногие исключения, которые имеют, конечно, место быть, лишь подчеркивают правило. И, значит, нет той критики, которая была бы избыточна по отношению к современной русской церкви.
Сами художники и кураторы – это особая статья. Я с пониманием отношусь к тем, что говорит, что ему это искусство не нравится. Современное искусство не может нравиться, это изображение не красоты, а схемы мысли. Не прекрасная Елена, смежив синие веки и скрестив длинные ноги, позирует современному художнику, а границы между искусство и не-искусством, допустимым и возможным, утопическим и противящемся утопии. Никакого отдохновения, улыбка сквозь зубы в случае понимания и два-три полукивка подбородком. Это банальная истина: уровень свободы в обществе соответствует уровню понимания современного искусства. Серьезные музеи современного искусства появляются только, если гражданского общество уже существует и обладает силой. Это, конечно, ликбез, но есть еще и культурная вменяемость, то есть понимание того, что такое культурная иерархия и кто в многообразной и разнокалиберной российской культуре сегодня обладает мировым признанием?
То есть то, что Россия может продавать только нефть, газ и прочие полезные ископаемые, знают все. А вот то, что именно те художники, что были выставлены Ерофеевым и Самодуровым, единственные признанные мировым сообществом, как культурная ценность, почему-то не афишируется. Сказать, я, там, Кабакова или Булатова в упор не вижу, не люблю-не понимаю, то же самое, что в начале позапрошлого века это же сказать о Пушкине, в середине прошлого – о Мандельштаме, а в конце его о Бродском. Не любишь, не понимаешь – пойди в интернет, набери фамилию в строке поиска, узнай то, что, как вроде бы культурный человек, знать должен: эти ребята – то немногое, чем, кроме нефти и газа, может гордиться страна. Потому что они единственные соединяют нас с историей, остальным миром и будущим, других мостков пока нет.

Кто там шагает правой

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

Ежедневный журнал
 
Последние дискуссии о допустимом в политике (марш антифы и анархистов на администрацию Химок, акции несогласных 31-го числа) демонстрируют не только зависимость позиции спорящего от степени его укорененности в обществе, но и структуру оппозиционного сообщества.
Здесь любопытно сравнить западное, в том числе американское общество, с российским, ища, понятное дело, совпадения, отсутствия и отличия. Но только не из ряда очевидных типа русского авторитаризма и фиктивности практически всех демократических институтов в России. Интереснее отметить то, что вроде бы не бросается в глаза, а при этом определяет если не все, то, возможно, многое.
В России зияюще отсутствует позиция американских и тем более европейских левых. Причем, я не о том, что в России левое-правое называется почти противоположно европейской традиции, а то, что идеи, возьмем средний вариант, американских левых, их позиция в обществе начисто отсутствует в России эпохи тандема, да отсутствовала и раньше.
Как отсутствовала? — вскинется тут какой-нибудь коммунист, нацбол, или, прости господи, жириновец, а разве наша социально-ориентированная политика – не левая? Левая, по некоторым прихватам, в основном рекламного свойства, но правая — по сути. И это касается почти всех левых, из числа самых что ни есть борцов сегодня с путинским, а вчера с ельцинским режимом. Они разнообразны, отличаются риторикой, стратегией и инструментами, скажем, сюда вполне можно отнести довольно архаичное «Яблоко» неувядающего Явлинского, но ведь все эти так называемые российские левые в разной степени державные националисты, яростные или стеснительные патриоты, болельщики сильной имперской России, которой не отдадим ни пяди, то есть никакие не левые, а правые.
Само присутствие национальной ориентированности, почвы и судьбы, говорит о многом, тем более в державно-имперском варианте, а здесь вся эта компания, от Эдички Лимонова до Геннадия Зюганова и яблочного Митрохина периодически дрожит от оскорбленной национальной гордости, не готова отдать ни стоящего уже сотни тысяч жизни Кавказа, ни грузинской Абхазии и Южной Осетии, ни вероломством полученных японских Курил. То есть по американским или европейским меркам, обыкновенные правые сычи, как бы они не клеймили в антинародной политике Путина и его олигархов. Система ценностей, где кровь и судьба стоят выше социальных ценностей и прав человека, характеризирует правого политика, журналиста, человека.
В той же Америке присутствие левых отчетливо ощутимо, хотя они куда более узкий социальный страт, чем демократы и их сторонники. Это почти все университетские интеллектуалы, наиболее известные журналисты и правозащитники. Хотя по сравнению с Европой, где левым принадлежит очень часто и политическая власть, левые в Америке в ближайшее время власть не получат, ибо американское общество достаточно костное, правое, а профсоюзы слабы в том числе и потому, что слишком многие рабочие – это просто рабы-нелегалы, которым не до борьбы за свои социальные права, дай бог, чтобы из страны не выслали. Но при этом левым (что правых страшно раздражает) практически полностью принадлежит общественное мнение. За понятным изъятием правого журналистского и общественного сектора, интеллектуально куда менее влиятельного. И, кстати, наши бывшие соотечественники почти все исключительно правые, причем такие правые, что хоть новый Нюрнберг открывай. Но все равно авторитет левых идеологем практически совпадает с правилами хорошо тона не только в политике демократов, но и вообще в социальной идеологии. И произнести «капитализм» или «буржуазность» без отрицательных коннотаций мало кто решится.
Чтобы не быть голословным, возьмем какую-нибудь знаковую фигуру. Причем, обойдемся без радикально-профессиональной левизны, скажем, Майкла Мура, который, как кинорежиссер, зарабатывает на своих взглядах, в чем нет ничего позорного, но нам лучше взять какого-нибудь классического левого интеллектуала, вроде Ноама Хомского. То есть всемирно известный ученый-лингвист, профессор Массачусетского технологического института; каждая вторая статья называет его порождающую грамматику, похоронившую бихевиоризм, великой, его самого первым лингвистом нашего времени, ну и прочие эпитеты. Еще в России я слышал о нем: мол, гениальный ученый, но слетевший с катушек политик-любитель. Конечно, фигня. Просто в России, обжегшейся на марксизме-ленинизме, все социалистическое или социально-ориентированное сознательно маркируется как нечто степанразинское и пугачевское, ленинское и большевистское, мол, отнять и поделить; на что всегда следует одно и то же высокомерно-глупое: мы это уже проходили.
Чего проходили-то? Строили социализм? Неверно, строили советскую модель российской империи, то есть отчетливо правую национальную идею, камуфлируя ее марксисткой риторикой. Но при этом больше так называемых фашистов ненавидели, именно европейских социалистов, которые потихоньку-полегоньку, недобитые Гитлером и Сталиным, построили социализм в Европе с бесплатной медициной и образованием, с нормальными пособиями по нетрудоспособности и старости. Короче, говорить можно было бы много, но речь об американском левом либерале Ноаме Хомском, который последовательно критикует корпоративно-государственный капитализм, совершенно справедливо определяя тот строй, который был в СССР, как ложный социализм. Кстати говоря, совсем в духе Пьера Бурдье и его теории иерархических обществ, которым в равной степени является и капитализм, и социализм. На языке левых это называется обществом потребления, то есть такой манипуляцией сознания большинства, когда это большинство, вместо поиска себя в жизни, занято созданием иллюзорной стратегии потребления, заслоняющей реальную жизнь частично или полностью.
Понятно, что для Хомского практически вся история той же Америки — это история колониальных захватов, дружбы с тоталитарными режимами, с которыми у американских правых всегда чудесные отношения, зато любое народовластие, будь это Латинская Америка или Африка, встречает категорическое неприятие Вашингтона, у которого единственное, что Хомский находит положительного, так это свободу слова. Главная, напомним, левая ценность.
Так как Хомский – еврей, то политике Израиля достается от него больше, чем даже можно было ожидать. Он не просто, как это делают практически все левые в Америки, в том числе правозащитные организации, критикует Израиль за нарушение прав человека и строительство поселений на оккупированных территориях. Хомский полагает, что Израиль — это государство, воплощающее колониальную миссию «белого человека»: «Я всегда поддерживал идею еврейской этнической родины в Палестине. Это не то же самое, что еврейское государство. Существуют сильные доводы в поддержку этнической родины, но должно ли там быть еврейское государство, или мусульманское государство, или христианское государство, или белое государство, — это совершенно другой вопрос».
Что я всем этим хочу сказать? Только одно: что обжегшись на молоке, Россия давно дует на ледяную воду. Ее общество не в состоянии придать авторитет, возможно, самой важной для нее именно сегодня, в условиях тотального опьянения от примитивной буржуазности, левой позиции – позиции без толики национализма и державного империализма; позиции защиты человека перед лицом государства, защиты общества, социума перед диктатом властной элиты, захватившей доминирующие роли в стране. Именно власть и ее правые элиты пугают общество страшилками – только не трогайте собственность, она священна, только без рывков и революций, а потихоньку-постепенно. Пусть пройдет век-два, а пока вы все привыкните к нашей власти, как к вечной неизбежности. И где в России сотни, тысячи, нет, пусть хоть один Хомский, который бы сказал: российская политика на протяжении многих столетий преступна – потому что по сути великодержавная, колониальная, порабощающая; и Россия должна освободить себя и покоренные народы, предоставив им свободу. Кто будет бороться за эту идею – Хомский?
Кто скажет, что идея святости частной (а на самом деле чиновничьей) собственности в современной российской ситуации – это ничего иное, как попытка увековечить тот уродливый и несправедливый режим, который сложился при Путине, хотя начинал складываться уже при Ельцине? Что именно благодаря так называемой святой собственности чинуш нами и правит Путин-Медведев со товарищами Сеченым и Сурковым, а на самом деле правит весь пласт бывших советских номенклатурщиков и их чад, ставших нуворишами ввиду отсутствия социальной ответственности, архаически именуемой совестью. То есть хрен с ними, если бы речь шла только о бабках, на которых они жируют, но они поддерживают на своих плечах власть, которую неправильно называть путинской, это власть ложных собственников, поддерживающих и продуцирующих такие социальные правила, которые проявили не только социальную, но и нравственную катастрофу.
Левая идея – это не Ленин в башке и наган в руке, а идея справедливости без великодержавия и национализма, потому что человек, любой, важнее родины и нации, так как человек реален, а нация – иллюзорна, и патриотизм — это идеология обмана неимущих имущими, которые выдают свои интересы за интересы общества. Практически всегда и везде.
Такова левая идея. Скажем, в инструментовке Ноама Хомского. Не самая, возможно, слабая инструментовка.