Главная » Архивы для M Berg

Воровская сторона

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

Оригинал текста http://ej.ru/?a=note&id=10331

Эта фишка — объявить реконструкцию Триумфальной площади, как, впрочем, и предыдущие разводки оппозиции 31 числа: проводить автошоу, брать кровь у гнилых доноров и прочее — как это все знакомо. То есть всем все понятно, но как доказать, если суды и менты в отстое и неважно, как они называются — милицией или полицией? Это то же самое, когда вор твердит: не пойман — не вор. Или кричит: держи вора! — хотя все знают, что он сам вор, но все равно смотрят на того, на кого указано, и некоторые даже руки тянут. Ну просто по инерции. И по-существу плевать на репутацию, потому что сам институт репутаций как бы в отсутствии. То есть он есть, но совершенно другой и имеет принцип типа у кого понты круче. А вот насколько понты соответствуют реальности, это мы опять же решим на стрелке и терке, когда у кого замазки важнее, тот и прав.
Коли внимательно посмотреть: все, не только мы, живут (живем) не столько по писаным законам, сколько по неписаным. Другое дело, что у многих народов писаные от неписаных почти не отличаются. То есть понятно, что неписаные были раньше, как тропинки в парке, по которым потом дорожки проложат, но и писаные тоже существуют по тем же принципам: где удобнее и правильнее ходить. Или, говоря иначе, по поводу чего есть общественное согласие.
Совсем не то у нас: у нас между писаными и неписаными законами — пропасть. То есть и рядом не лежало. Писаные, конституция, разные судебные или правоохранительные своды правил, ну вообще вся эта внешняя законотворческая лабуда — она носит исключительно декоративный характер. Она нужна властям предержащим для отмазки от международной и внутренней критики: мол, у нас все по закону, наша сталинская конституция самая демократическая в мире. И правда, так как писаные законы существуют лишь для отвода глаз, что там написано — про какие права и какие обязанности — разницы никакой. Потому что это только для таких вот терок, когда разные правозащитники или кандидаты в президенты щеки дуют и нудят: дай, Путин, свободу, дай! Не нам, своему бедному народу! А он: да куда уж больше, скажи, брат Сурков, ведь так, да!
Но при этом туго знает, что народ эту писанину за фуфло держит, и живет, и управляется властью, и оценивает власть по законам неписаным. Да и невозможно это записать, потому что там такие джунгли, что Сомали отдыхает. Со стороны это так и выглядит — абсолютные непонятки, но только — учтите — со стороны, потому что мы все живем и все конкретно понимаем. То есть любому ясно, если идешь на зеленый, то все равно смотри сначала осторожно налево, потом вглядывайся напряженно направо — а не как на гребанном Западе, внутрь себя, будто ты как папа римский в броневике. Потому что любая тачка может остановиться, а может и нет, так что будь готов (всегда готов) прыгнуть в сторону, иначе задавят. То есть светофор, разметка, правила ДД — это все писаные законы, а вот неписаный — кто круче, тот и прав. А круче тот, у кого замазки гуще, у кого тачка дороже, у кого в ментах свой человек, ну и так далее, вплоть до президентской администрации.
То же самое, если заболел и нужна операция и у тебя обычный медицинский полис, как у всех, но это все — писанина, то есть чупуха на постном масле, так как ты же не позволишь, чтобы тебе серьезную операцию делали в тифозном бараке времен покорения Крыма, ты сядешь на телефон и за реальные бабки получишь реальную медицинскую помощь. И чем бабки будут больше, тем помощь будет более качественной.
Разница между писаными и неписаными установлениями ясна любому, жившему или живущему на одной шестой (теперь одной седьмой). И проблема только в том, чтобы понять — какие они, эти неписаные законы, почему сформировались, как поддерживаются в работоспособном состоянии, как трансформируются (если трансформируются) и поддаются ли реформированию (потому что это не скрижали Мозеса по имени Моисей). И хотя очень даже понятно, что уходят они в прошлое, как млечный путь в небо, но какому-то анализу вполне даже подвластны.
Но так как у нас не монография для библиотеки университетского кампуса, а колонка в инете, то пойдем мы не путем, страшно сказать, дефиниций, а от подобия и сравнения к метафоре и метонимии. Пойдем искать схожее, которое, на самом деле, и искать долго не надо. Потому что любой живущий, который не сравним, знает, что более всего неписаные наши законы похожи на…? Да конечно — на воровские понятия. То есть, к Чурову не ходи, есть здесь и сходство, есть и различия; но если сравнивать — по авторитету в обществе, по распространенности в культуре, по языковым традициям, когда хоть пацан в соседнем подъезде (хоть очкарик этажом выше, хоть депутат Госдумы, хоть губернатор или президент) другие языки, акромя русского, это вряд ли, а вот по фене ботать или понимать — ради бога!
Можно начинать с любого угла. Можно с уже упомянутого: кто сильнее, тот и прав. Можно с присказки: я начальник, ты — говно. Можно с поговорки: работа не волк, в лес не убежит (или в высоком штиле: есть блуд труда, и он у нас в крови), вспомнив, что для вора работать западло, пусть суки стараются. Поговорки и пословицы русского народа в изложении Даля вообще куда точнее описывают нашу воровскую страну, чем что бы то ни было другое. Скажем: вор на воре, вором погоняет.
Все находит свое соответствие. «Наши» — приблатненные малолетки. Начальство — паханы. Бизнесмены — бугры. Протесты несогласных — бунт сук против воров в законе. Не нравится? Но в воровском мире нет такого понятия: правозащитник или оппозиционный политик. Попробуй объясни без распальцовки, что это такое. Законник — так это всегда авторитет. А раз ты противу воровских законов — ты сука и больше никто. И не надо никакому Путину или Медведву что-то специально говорить: надо только кидать понты против всяких там чужих на нашей поляне — этих Европ и Америк, у которых глаза завидущие, руки загребущие, к нашему родному добру цельнотянутому так и рвутся захапать. То есть больше и делать ничего не надо: тот мир, где правит писаный закон, мир европейский и якобы цивилизованный — это мир других, чужих воров, лохов и фраеров, вряд ли честных. Кроме того, это мир дураков, потому что верит (или делает вид, что верит) бумажкам, договорам не по понятиям, и ему в ответ на все глупые и вредные упреки надо кидать и кидать понты, которые на другом языке называются великодержавием. Потому что мы не дураки и не лохи, мы — простые мужики, которые знают, что воры — круче, потому что они блатные. А у блатных своя гордость.
Мы, воры, господа, воры (комерсы, мужики, суки, бляди), даже если сами почти ничего не украли, кроме рабочего времени, когда начальство ушло, но — воры, потому что живем (или вынуждены жить) по воровским понятиям в воровской малине по имени РФ. И даже если осуждаем всю эту петрушку, и видим это дно подробно, на семь футов под килем, и пытаемся изменить писаные законы, и апеллируем к разуму, и приводим доводы, подчас красноречивые. Все едино. Ибо смешно призывать не красть и не врать в воровской стране, у которой самая авторитетная мораль — блатная, а лицемерие естественно, как развести лоха — удаль, и больше ничего. И есть подозрение, что сначала надо изменить воровские понятия, чтобы они, как самые главные, изменили массовую культуру, потому что массовая культура в стране и есть то самое…
Помню, как в середине 80-х, увы, ныне покойный Веня Иофе сказал мне, описывая ситуацию среди поп-героев эстрады: разве не симптоматично, что самые популярные у нас — вор и проститутка? Имея в виду, так сказать, лирических геров Высоцкого и Пугачевой. И это было до перестройки, потом в ее начале, не изменилось после, при Ельцине, утвердилось при Путине и тандеме, да и вряд ли изменится скоро. С какой стати? А вы говорите: реконструкция Триумфальной — некрасиво, подло. Да обыкновенная разводка лохов. Фильтруй базар, паря, фильтруй базар.

Трудный подросток у кормила

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

Оригинал текста http://ej.ru/?a=note&id=10361

Пошел портрет: резкий, по-пацански самоуверенный и одновременно наивный; постоянно выдает желаемое за действительное, с наслаждением играет мускулами и желваками и при этом строит из себя кого-то другого, более взрослого и рассудительного. Упертый, нарочито прямой и обладающий удивительно узким кругозором, будто смотрит на мир из-под козырька детской кепочки. Но сам этого, конечно, не осознает, так как из-за обилия лести уверен, что все глупее его. И при этом по-простонародному недалек, похож на героя шукшинского рассказа «Срезал», не умеет учиться на ошибках и непреклонен до омертвения лица и души. И самое главное: не уважает того, чего не понимает. Такой политик, однако, не этим страшен. Страшно другое. Что он прав. Прав, когда говорит: я с моим народом, может, и ошибаюсь… Не ошибается, ибо народ — то большинство, которое и представляет собой общество, такое же, как этот трудный подросток. То есть точно так же это общество инфантильно, самоуверенно, принимает иллюзию за реальность, не в состоянии учиться, но при этом всегда готово учить, всегда право, категорически уверено в себе, даже когда обстоятельства разительно не совпадают с реальностью.
Г-н Путин — мой давний клиент, я написал о нем книгу более 6 лет назад, опубликовав ее в маленьком издательстве митьков «Красный матрос», так как все остальные, крупные, либеральные издательства, где каждый второй – мой близкий приятель — отказались, в чем я, честно говоря, не сомневался. Путин с разгона НТВ стал сакральной фигурой, его критика, разбор его лексики, стиля ходьбы (когда одна рука, как парализованная, прижата к ноге, будто не дает болтаться пустым ножнам, так в раскачку ходят моряки, придерживая кортик) были уже запрещены. Да и кому важно знать, что специалисты, проанализировавшие способ его передвижения, уверяют, что Путин просто физически не может ходить, так сказать, назад, только вперед; он не может двигаться спиной, не может оборачиваться, как не может размахивать при ходьбе двумя руками сразу – это последствие, скорее всего, серьезной травмы спинного мозга, полученной неизвестно когда. (Отсюда, кстати говоря, его тяга к дешевым трюкам, поражающим внимание почтенной публики).
То есть его инфантилизм, его тип – амбициозного, жестокого, плюющего не приличия подростка, живущего в очень узком, закрытом мире, который никак не может распахнуться, — это инфантильность физиологическая, помноженная на инфантильность психологическую и интеллектуальную. Но Путин по большому счету не имеет значения, вернее, имеет, но только как автопортрет, который появляется в зеркале, если в него заглядывает российское общество. Мы говорим Путин, подразумеваем Россию начала XXI века, мы говорим Россия, не имеющая шанса повзрослеть, и подразумеваем Путина.
Его интервью Андрею Колесникову — это интервью, которое один подросток дает другому: более наглый более хитрому. Интервьюер ни разу не помогает дающему интервью, сообщив ему информацию, которая помогла бы подростку, изображающему крутизну, выйти за пределы детского мира. Каждый раз, когда после соответствующей реплики дающий интервью начинает, как бабочка о стекло, биться о границы своего мирка, мы видим, что интервьюер вроде хочет распахнуть форточку, но не может, так как он, таким образом, перестал бы сам быть подростком, то есть нарушил бы правила игры.
У этой ситуации нет выхода. То есть практического выхода нет, умопостижимые, абстрактные, стратегические есть. По идее надо сделать так, чтобы количество инфантильных подростков в российском социуме уменьшалось, а количество тех, кто способ отличить иллюзию от реальности, увеличивалось. Да, для этого необходима система проб и ошибок, должно быть куда больше, чем сейчас, престижных жизненных стратегий, при которых – не иллюзия, не понты, а реальность обладали бы большим весом.
Ведь чем цепляет г-н Путин подведомственный ему электорат? В основном, надутыми щеками. То есть тем, что делает вид, что восстанавливает империю, раздувает великодержавные и националистические иллюзии, делает вид, что нас уже все опять боятся. Почему иллюзию, почему делает вид? Потому что сама империя – это иллюзия. И способ спрятаться от реальности. В юности я знавал одного молодого писателя, который, если ему делали какое-то замечание, никогда не исправлял фразу, а дописывал еще некоторое количество слов, в которых неудачная фраза тонула как в тумане. Так и с империей. У вас есть проблемы, предположим, вы порезали руку, но вместо того чтобы остановить кровь и перевязать рану, вы говорите: а давайте пойдем и кинем в окно соседу-таджику дохлую кошку, может, это станет последней каплей, и он отсюда навсегда свалит?
Не имеет значения, обманывает ли Путин, когда манит своих сторонников потемкинской деревней Третьего Рима, или, что более вероятно, обманывается сам. Люди не хотят жить в реальности, они ее панически боятся и предпочитают представлять, что живут совсем иначе, нежели на самом деле.
Практически всякая империя содержит долю иллюзии, иначе империя не рождается, но русская империя – иллюзия иллюзии. В чем главный механизм империи? В том, что центр, метрополия, живет за счет колоний. Эксплуатирует их, обдирает как липку и жирует за чужой счет. В Российской империи все было ровно наоборот. Одни колонии, такие как Финляндия и Польша, жили куда лучше, чем сама метрополия, обладали куда большими экономическими и политическими правами; другие, как тот же Кавказ, только получали и получали все из России и ничего практически не давали взамен. Зачем они были нужны? Чтобы делать вид, что в России империя, так как империя – в теории залог силы и могущества, вон Англия, Франция, Испания – империи, и как у них все хорошо? Что получалось в результате – колонией была сама Россия, само русское население, закрепощенное, загнанное в военные поселения, эксплуатировалось, из него выжимали последние соки, чтобы элита могла надувать губы, считая, что живет в империи. И чтобы простолюдинам было не так тоскливо: ну и что с того, что живете как вшивые рабы, зато мы – имперская нация, и нам все подчиняются.
Что изменилось в советской империи? Ровным счетом ничего, наши так называемые колонии – страны Прибалтики, закавказские республики, не говоря уже о странах соцлагеря, жили куда лучше, чем коренное население России, которое эксплуатировалось, чтобы страны, изображавшие, что СССР – есть империя, жили намного лучше, чем метрополия.
То же самое с путинской империей: больше десяти лет воюем с Чечней, отняли у Грузии Южную Осетию и Абхазию, у Молдавии — Приднестровье, а зачем – чтобы вливать и вливать в бездонные бочки деньги и нефть, дабы они изображали, что путинская Россия встает с колен?
Я пишу то, что знает каждый взрослый человек в России, но взрослые — чужие на детском празднике русской жизни, где в цене не стремление к точной формулировке, к более-менее адекватно понятой сложной реальности, а искусно создаваемая, правдоподобная и льстивая без меры иллюзия сказки.
В чем главная беда перестройки? Не в том, что не признали КПСС преступной организацией, не в том, что не наказали многочисленных и бесчестных конформистов, не в том, что власть осталась в руках того номенклатурного слоя, которому до перестройки все и так принадлежало де-факто, а после перестройки стало принадлежать де-юре. Беда в том, что не удалось победить тягу большинства к чуду, не удалось разорвать связь между максимализмом заоблачных суждений и ничтожностью получаемых результатов. Что российское общество, даже получив выборы, в разной степени демократические, осталось инфантильным, и как только стало можно, обиделось на реальность, не совпавшую с образом чуда, и попросила вернуть веру в чудеса, что тут же исполнил Путин, хотя начал уже Ельцин.
Да, все реформы в России всегда происходили сверху, но ни одна из этих реформ не справилась с главным несчастьем страны – тотальной инфантильностью населения. Более того, все только эксплуатируют эту инфантильность, что, конечно, подло, как развращать детей, но я уверен, что Путин этого не понимает, и понять не сможет никогда. Козырек коротковат. Да и масла маловато.
Есть ли выходы из этой ситуации? Индивидуальные – есть. Всегда остается возможность быть нелепым, ненужным, глупо выглядящим взрослым на детском театральном празднике. Этаким Чацким на балу. Но чего делать-то? Ведь так называемая демократия – это когда люди договариваются между собой: о большом и малом, о том, что такое норма, что делать, когда она нарушается, и до бесконечности. Сверху жизнь можно перестроить, строится и растет жизнь только снизу. Так вот у этого процесса нет даже каких-либо наметок. То есть имеет место быть нечто, но в таких количествах, скажем, цемента, когда водянистый раствор не схватывает, а сколько не лей – лишь какие-то сгустки, пузыри, а так вода водой. И все ползет, течет, качается на негодном фундаменте – не тот цемент, формула не та, поставщик – вор, поздно и не вовремя привозят раствор, рабочие совсем обленились, погода к тому же испортилась. Совсем все не так. А проблема проста – воды слишком много.

Три источника, три составные части русского апокалипсиса

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

У каждой культуры свои мифы. Свои фобии. Свои приемы самообмана. Среди наиболее важных русских мифов – один, который одновременно является источником страха и самообольщения, — это миф о демократии. То есть такой комплекс идей, вместе создающих представление о демократии, как явлении, что пугает, отталкивает, вызывает отвращение и притяжение, как полюс чего-то недостижимого, как самая главная тайна. Другим открытая, нас только соблазняющая.
Так как озвучивают социальные фобии не толпы, а интеллектуалы, то можно рассмотреть довольно типичное отношение к мифу о демократии у одного из вполне популярных, Леонида Радзиховского. Он некоторое время назад, еще до Лужкова, в ответ на оправдание присяжными тех, кого обвиняли в покушении на Чубайса, заявил, что это и есть истинный глас народа и одновременно репетиция той самой демократии, к которой столь опрометчиво призывают прекраснодушные либералы. Мол, верни сейчас Путин отобранную десять лет назад демократию, в том числе выборы, понятно не имитационные как сейчас, а хотя бы такие, как в начале 1990-х, то к власти в России пришли бы не воры и коррупционеры из числа бывшей советской номенклатуры, а русские нацисты.
То есть дай свободу и демократию простому русскому народу, он выберет то, что ему по душе, а по душе ему современная версия самых оголтелых черносотенцев и ксенофобов, отчего возникает спазматическая реакция шапку в руки, детей подмышку и драпать из этой страны, куда глаза глядят, как только очертания реальной демократии появятся на горизонте. Иначе говоря, демократия есть момент истины (как ни дискредитировано это понятие одноименной передачей) или лакмусовая бумажка, проявляющая латентную неполноценность русского общества, ее цивилизационное отставание, ее неумение построить социально устойчивое пространство, наподобие тех, что существует в большинстве цивилизованных стран. То есть демократия – это ящик Пандоры, только сними все замки, как оттуда такие джины русской духовности повылетают, что хоть святых выноси.
Что можно на это возразить, имея в виду, что русская душа и так дезавуирована в прошлом веке до самой крайности, как нечто, препятствующее нормальной социальной жизни благодаря исконному максимализму, лени, тяги к чуду, отвращению к постепенным и небольшим улучшениям, ну, то есть Иван-дурак из народных сказок. Возразить можно многое, например, что душа – это невероятно архаическое описание психики человека, и куда отчетливее и современнее говорить не о душе, а о наборе социальных и психологических практик, которые различаются степенью распространенности в социуме. Или, что почти то же самое, о социальных и культурных традициях.
А можно начать с конца и возразить, что демократия – не тот русский миф о ней, что уже несколько веков не дает покоя русской культуре. Ибо реальная демократия – это совсем даже не полное освобождение от всех оков, не воля – в традиционном и анархистском русском понимании, а система невероятно жестких и суровых правил, жесткость и суровость которых вполне, да простят меня Джон Локк и Обама, сопоставима с суровостью и непреклонностью тоталитарных режимов. Без показной кровожадности, но и без каких-либо отступлений от неизбежности наказания за нарушения законов, даже самых что ни есть – казалось бы – периферийных.
Откройте страницы происшествий американской прессы, и вы убедитесь, что в стране, которая является для многих олицетворением демократии, за пренебрежение любым законом может последовать самое фантастическое наказание. Я уж не говорю о разных курьезах, типа запрещения в некоторых штатах тех или иных любовных поз, за исключением миссионерской. Без дураков, вот характерная история. Некоторое время назад известный игрок национальной баскетбольной ассоциации ночью переходил дорогу. Машин не было, темень, на часах что-то между двумя и тремя. Шел он из бара к парковке и нес в пластиковом стаканчике что-то, потом оказавшееся алкоголем. Чем именно – полу выдохшимся пивом или остатком сладкого коктейля, не запомнил. Из-за угла выруливает полицейская машина. Звезду НБА забирают в участок, все понятно, и чтобы сократить время рассказа, переходим сразу к наказанию. Он получил восемь месяцев тюрьмы, огромный штраф, был отчислен из команды, так как уже просто не мог быть после этого игроком именитого клуба (ибо какой пример он может показать остальным, а том числе молодежи?). За пятьдесят грамм выдохшегося пива или сладкого коктейля, которые он не выпил, но вынес в публичное пространство, нарушив один из федеральных законов.
Вот это и называется демократий. Демократия вам – это не лобио кушать. Потому что демократия это мелкое-мелкое жесткое-жесткое сито с крючками, зазубринами и колючками, которые обдирают до крови все, что не умещается в дырочки законов. Поэтому не надо, господин Радзиховский, бояться, что переход от авторитаризма к демократии, может обернуться какой-то безумной вольницей, какой-то мракобесной вакханалией ксенофобов и русских нацистов с их идеями, на самом деле инициированными властью (начиная, кстати, с Горбачева) для создания страшилок у интеллигенции и каналов канализации для толпы реальных националистов. Ничего подобного, если, конечно, на политической сцене России, так или иначе (в результате двух подряд новых засух или по причине падения цены на нефть до 8 долларов за баррель), появится не русский миф о демократии, а реальная демократия в американском или европейском варианте. Эта вам не авторитаризм, когда жестокость законов исправляется их неисполнением, демократию на кривой козе русских социальных практик не объедешь.
Но давайте представим себе совсем плохой случай. Что, по причинам всех понятных исторических традиций (ибо народовластие – есть изначально добровольное согласие по поводу тех или иных социальных правил), демократия, которая окажется на месте путинско-медведевского персоналистско-авторитарного режима, будет более походить не на реальную демократию, а на ее русский мифологический субститут. Или, иначе говоря, дырки в сите окажутся не дырками, а дырами и провалами, а крючки и колючки будут поставлены совсем не там, где надо, а где, ой, совсем даже не надо. То есть опять же русская анархическая вольница, только из чувства национальной неполноценности, называемая по-западному демократией. И сквозь эти дыры в душе на политическую сцену вылезут черносотенные и жестокие Степаны Разины и Емели Пугачевы под флагами святого Михаила Архангела с радостными лозунгами типа «Бей жидов — спасай Россию».
Насколько реально установление нацистского режима типа гитлеровского, когда сначала в серии погромов будут частично уничтожены, а затем интернированы все эти еврейско-кавказские русофобы, чтобы лозунг Россия для русских воссиял, наконец, в чистом и сине-голубом русском небе? Да шансов на это практически нет. Ведь нам только кажется порой, что у российского социального пространства нет ни законов, ни тормозов, ни границ, выход за которые чреват еще большими потерями. Россия, благодаря глобализации, как бы к ней не относиться, множеством артерий, сосудов и вен соединена с мировым сообществом, причем, намного прочнее, чем это иногда кажется. И нарушать основные человеческие нормы в нацистском экстазе даже русской анархисткой вольнице никто не позволит.
Более того, мы имеем опыт прихода националистов к власти. Будь это Австрия, где вполне демократическим путем в правительстве оказался ультраправый блок Йорга Хайдера, или в той же Италии, ибо что такое «Вперед, Италия» Берлускони, как не современные националисты. Каждый раз крайне националистскому электорату обещаются тотальные гонения на незаконных эмигрантов, на этих черных исламистов, понаехавших из Азии и Африки, но в результате все ограничивается вполне конституционными баталиями по поводу той или иной статьи эмиграционного законодательства.
Если же кому-то националисты Австрии или Италии кажутся слишком цивилизованными для скифов с раскосыми и жадными очами, можно посмотреть на страну, где националистические идеи воплощены в конституции и, несмотря на многолетнюю критику правозащитников, регулируют социальную и политическую жизнь. Я имею в виду Израиль, в котором власть, от возникновения государства до сегодняшнего дня, последовательно переходила от левых к крайне правым, избираемым все более правеющим населением. Страна, которая так и называется демократическим еврейским государством и где неевреи официально лишены ряда важных прав, что, конечно, ужас, но – имея в виду нашу тему — не ужас-ужас. То есть да, ксенофобия и исламофобия, но до окончательного решения палестинского вопроса дело не дошло и не дойдет, как бы этого не хотелось совсем оголтелым фанатикам из числа наших бывших соотечественников. Ибо давление общественного мнения заставляет даже самых правых у власти в Тель-Авиве быть в меру цивилизованными правыми.
Я это к тому, что помимо мифа о демократии существуют мифы о тотальной ксенофобии русского общества, о влиянии на него самых оголтелых и жестоковыйных националистов, что вполне работает в плане мифологизации политики, но всегда оказывается иным, будучи воплощенным в реальности. Ни демократия, которая вполне жесткая социальная система, ни реально популярная сегодня в России националистическая идеология, не чреваты апокалипсисом, хотя бы потому, что сам апокалипсис – ничто иное, как религиозный миф. Да и для попытки устроить нечто вроде апокалипсиса нужна огромная энергия, пусть злая, но большой такой сгусток, типа атомного взрыва, но как раз энергии, в том числе социальной, больше всего не хватает сегодня российскому социуму. В конце концов, демократия – это не фейерверк, не экстаз, не безотчетного неба игра, а рутинный социальный опыт, который рано или поздно воплощается в определенных социальных правилах общежития. И Россия здесь, как, впрочем, и везде, не уникальна.

Две большие разницы

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

Разлад в рядах «Стратегии-31» неслучайно совпал с их первой общей победой. Разрешение властями митинга на Триумфальной обозначило границу, существовавшую на самом деле всегда, но просто ставшую сразу актуальной. Эту границу можно обозначить как уровень претензий к режиму. Он принципиально разный у сторонников Алексеевой и Лимонова, просто раньше не было случая серьезно эту разницу обнаружить.
Хотя оппозиционная пресса либо принципиально отказывается разбираться в конфликте, считая его досадной случайностью, либо встает на сторону Алексеевой, которую резким словом оскорбил Лимонов, попытаться разобраться в позициях сторон имеет смысл. Их отличия в самом общем виде репрезентирует практически выпавшее из современного российского либерального словаря (да и вообще из словаря российского общества) слово буржуазность. Дело, конечно, не в том, что одни оказались удовлетворены вырванным у власти согласием на акцию протеста здесь и сейчас (то есть в том месте, которое оппозиция выбрала, и в то время, которое она для акции протеста назначила, пусть власти и урезали количество возможных протестантов), а другие не согласились с этим ограничением. Не в том дело, что одни пошли на соглашение с властью, а другие считают договариваться с преступным режимом можно только об окончательной капитуляции.
Договороспособность одних и максимализм других упирается в самый принципиальный момент – что именно не устраивает первых и вторых в существующем в России строе? И если одних не устраивает то, что власть нарушает собственные правила игры, то есть не исполняет конституцию, которую сама для себя и приняла; то другие считают само основание строя негодным, так как он построен на удержании не только власти, захватившей ее (как это принято называть) корпорацией «Озеро», но и состояний, полученных в результате приватизации, в этой среде почитаемой бесчестной и несправедливой. Иначе говоря, одни согласны, чтобы сложившийся после приватизации 90-х строй существовал, только бы не нарушал собственные законы, другие считают, что это невозможно, так строй основан на преступно нажитых состояниях, которые должны быть отобраны у их владельцев, потому что они, эти владельцы, на самом деле и являются главным фундаментом этого строя.
Как бы нам не были близки позиции одной из сторон, имеет смысл признать, что в демократическом обществе право на существование имеют как сторонники первого, условно говоря, праволиберального мнения, так и сторонники второго, условно говоря, леворадикального. И если говорить о позиции властей, то легко увидеть, что первых власти не любят и не уважают, вторых — боятся и ненавидят. Кстати говоря, власти не первый раз пытались разделить временных союзников, выгородив резервацию для правых либералов, только бы они разорвали связку с левыми радикалами.
Понятно, почему между группами совершенно разных политических ориентаций довольно долго существовал вполне плодотворный альянс. Одни – сторонники Алексеевой – вносили в общую копилку респектабельность старой правозащитной закваски, другие – ярость, категоричность и силу молодежного протеста. Мы, увы, привыкли к поляризации всего, что открывается нашему взору, во всем видя полюс добра и полюс зла. Имеет, однако, смысл хотя бы на время отказаться от жесткой поляризации и признать, что разные политические позиции есть следствие разных социальных и культурных условий. И совершенно нереально, чтобы у молодых людей из пролетарских и провинциальных семей были те же самые политические идеи, как и у умудренных опытом пожилых интеллигентных правозащитников. Мы прекрасно понимаем, что выходить на жесткое столкновение с ментами, бьющими по головам дубинкам, сподручнее молодым радикалам, а не уставшим от жизни, зрелым и интеллигентным людям. И то, что их отоваривали дубинками в равной степени, свидетельствует лишь о близорукости властей, сумевших настроить против себя не только молодежь, у которой реально при этом режиме нет никакого будущего, но и вполне профессионально состоявшихся интеллектуалов, которым просто стыдно жить и ничего не делать в условиях, когда власть опять отвратительна, как руки брадобрея. Но союз первых и вторых оказался плодотворным, как брак аристократа с крестьянкой – одни, повторю, придали этому протесту оттенок политической респектабельности, другие впрыснули в него молодую и здоровую кровь.
Я представляю, сколько возражений может вызвать этот эпитет здоровый применительно к прыщавым национал-большевикам. Да, если сваливать на них все грехи Эдички Лимонова, его империализм и русскую великодержавность, его стрельбу из сербской пушки по жилым кварталам хорватов и поддержку последней войны против Грузии, то о политическом здоровье (хотя что это такое, я не знаю) говорить затруднительно. Я писал про этого человека-антифлюгера более пятнадцать лет назад, анализируя то, на сколько спорной является его фирменная стратегия всегда плевать против ветра и быть в оппозиции любой силе и любому большинству, только потому что это сила и большинство. Но если говорить о реальной надежде на то, чтобы сволота, засевшая у власти, не осталась там навечно, то это надежда на молодой и здоровый протест, вырастающий из социальных низов, протест тех молодых и отчаянных, которым терять нечего, и власть это прекрасно знает и панически боится.
Почему власть не принимает всерьез праволиберальную оппозицию? Потому что, противореча по пустякам (для нас не пустякам, но для них – да), в самом главном она играет по ее, власти, правилам и не посягает на святое. Возьмем такого яркого и непримиримого публициста, как Юлия Латынина: как она костерит нелепый и глупый путинский режим, как отчаянно выводит на чистую воду продажных и коррумпированных чиновников, а от власти никакого скрежета зубовного, никакой опалы, никакого реприманда. А почему? А потому что неукротимая Юлия – правый либеральный публицист, то есть не выступает против общества потребления и в каждой второй передаче или статье не забывает напомнить, что частная собственность священна и куда важнее такой ерунды, как демократия. Или, что то же самое, посылает власти мессэдж – относительно фундамента вашей власти ничего не имею против, более того, укрепляю этот фундамент как могу. Потому что власти готовы дискутировать, насколько они демократичны, созрела ли Россия для свободы или еще не созрела, главное не ставить под сомнение результаты приватизации. И это понятно, Юлия Латынина — способный и состоявший буржуазный публицист, которому все эти баррикады и революции еще в той жизни надоели.
Но мы же демократы, почему нам тогда не посмотреть с пониманием на этих мальчиков и девочек из бедных неблагополучных семейств, не имеющих никаких социальных перспектив в обстоятельствах дурацкой российской буржуазности, которую даже Сорос называл бандитским капитализмом? У них есть право требовать не только соблюдения правил игры преступной власти, развалившейся на троне, но и пересмотра этих правил, то есть фундамента режима.
Я совершенно не хочу сказать, что союз усталого, пожилого интеллигента и молодого отчаянного радикала невозможен. Союз основан на обмене, в котором до поры до времени выигрывают обе стороны. Сила и бесшабашная смелость на уважаемую европейскую репутацию, и вместе они, конечно, сильнее, чем порознь. Но если пришла пора прощаться, значит, просто общество достигло того уровня, когда разные политические позиции должны репрезентировать себя разными способами. А если говорить откровенно, то культурно, социально и психологически мне, естественно, ближе правые либералы, но я при этом не сомневаюсь, что единственная надежда России – максимализм юных душ и их непримиримый радикализм.

Победа, неотличимая от поражения

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

Оригинал текста http://ej.ru/?a=note&id=10549

Ситуация с разрешением митинга на Триумфальной заставляет задаваться очевидным таким вопросом: в чем смысл этой акции, если только не в обнажении фирменной, со знаком качества, подловатости российской власти, запрещавшей то, что разрешено по закону?
В принципе то же самое делали и советские диссиденты: они так же доказывали, что власть преступна, добровольно отдавая себя на растерзание опасной роли свидетеля преступления. Чуть-чуть разные пропорции – тогда единицы, сегодня – сотни, но и риск несоизмерим: получить дубиной по башке привет от Путина и провести какое-то время в околотке, совсем не то же самое, что пять-семь лет советских лагерей. Хотя не этот риск по-настоящему страшен: страшно было и есть противопоставлять себя сплошному, как асфальт, большинству. И тогда у диссидентов эта пропорция была в сотни тысяч раз оглушительнее. Одиночество, противопоставляющее себя тому, что называется народом, трудно найти что-то более колючее.
Правда, есть еще одно существенное отличие: тогда, 40-45 лет назад, на стороне диссидентов был такой таинственный и влиятельный, такой какой-то неоново-перламутровый Запад вместе со всей своей медийной орудийностью (то есть с наиболее авторитетными средствами массовой информации, интеллектуалами-профессорами и политиками первого уровня). А сейчас, увы, совсем не то. То бишь есть поддержка, но какая-то ленивая, вынужденная, я бы сказал – вымученная. И это, конечно, симптом. В том смысле, что поведение фигурантов вроде бы одно и то же, как бы героическое, а акустика другая. И, на мой взгляд, дело совсем не в том, что, мол, человеческая природа тех и сегодняшних диссидентов принципиально различается. Нет веры, скорее. Ни в наших оппозиционеров, ни в их порядочность (думаю, разницы в разбросе человеческих свойств прошлой и сегодняшней диссидентуры особой нет). Не верит проклятый и, кстати, изрядно пооблупившийся Запад, что из этой борьбы что-нибудь получится. Не верит, что вообще что-нибудь выйдет из нашей пошехонской страны по имени РФ. Не верит ни в великую нашу родину, ни в великий русский народ, ни в нашу трудовую со знаком поражения на лице интеллигенцию.
То есть да, понятно, люди борются, отстаивают честь безучастного общества, но какая-такая, думают там, на другом берегу Атлантического океана, честь у этого болота, которое демонстративно отвернулось от столь фундаментальной штуки, как личная свобода? И действительно, ведь если нас со всей нашей культурой-мультурой, со всеми нашими гениями-хрениями, всей нашей неповторимой историей проверить на вшивость только последними двадцатью годами, то выходит один какой-то позорный бзик-пшик. Дали свободу – отдали свободу, сверху дали – наверх и отдали. Туда-сюда-обратно – тебе и мне приятно. А самое главное, не только мы сами, никто уже из серьезного люда не верит, что Россия это не какое-то заколдованное место под названием, даже не знаю, как сказать. Ну, пусть будет дойная углеводородная корова.
Но если задаться серьезным вопросом: к чему это я развожу эти занудно-печальные рулады? То я сразу скажу, что совсем не за тем, чтобы в очередной раз уколоть русскую великодержавность и щелкнуть по носу ура-патриотическую общественность. А к тому, чтобы призвать главных виновников к самой настоящей ответственности. А если кто спросит: кто эти главные виновники, то я должен-таки уточнить: мы как раз за это и отвечаем. То есть не только мы, конечно, весь российский народ, как водится, тоже в ответственности находится, но мы – прежде всего. А мы – это и есть российские демократы и либералы.
То есть, Путин и его кодла, конечно, дождутся суда истории и даже больше. Да, отнял наш коллективный ВВП свободы сначала медийные, потом судебные и избирательные, вообще отнял историю, как дистанцию для пристального взгляда, и значит, нет таких гирь, которых нельзя было бы ему вместе с компанией повесить на шею. И я сам готов намыливать веревку. Но народ наш рассейский почему-то именно нас очень не любит. И хотя никакого такого почтения к самой дефиниции народной любви я не испытываю, как вообще не испытываю ни малейшего уважения к такому понятию, как большинство; но очень даже сомнительно, чтобы вся эта нелюбовь возникла, как Венера из пены, то есть чтобы за всеми этими яркими чувствами не стояло совсем никакой причинно-следственной связи.
И причинно-следственная связь, ясное дело, стоит. Мне сейчас придется говорить от лица великого русского народа, так что если что не так — извиняйте. Но если я правильно понимаю, год, когда надломилось общественное мнение, – это год 1992. Да, реформы-деформы, девальвация-ревальвация, расслоение-перестроение. Но ведь демократы – это совсем не только гайдаровское правительство, не только лукавое обещание двух волг взамен бумажки под называнием ваучер, не только чубайсовская потемкинская приватизация. А и очень отчетливая роль демократов как дымовой завесы, под прикрытием которой и возможно стало тем немногим, кто смел, тот и съел, поделить и распилить трухлявое тело советской родины на лакомые части и заложить основы будущей несправедливости.
То есть те приятели, что пилили за сценой гири, пилили их только потому, что в это время на сцене в последнем решительном клинче сошлись демократы и коммунисты, сражавшиеся не на жизнь, а на смерть. А на самом деле сознательно или неосознанно (сознательно вряд ли) исполняли роль отвлекающего маневра, позволившего мерзкой советской номенклатуре конвертировать свою власть в деньги, а потом и очень быстро деньги конвертировать опять во власть и в те же деньги, только уже бÓльшие. Каждый из нас был на своем месте. Каждый делал, что мог. Количество демократов, я имею в виду порядочных людей среди них, получивших хоть шерсти клок с этой паршивой овцы по имени приватизация, можно пересчитать по пальцам. Я не получил, ты не получил, он не получил. Но роль-то дымовой завесы все равно сыграли, и доверия нам за это нет, не будет, хоть лавочку закрывай. Однако спросите себя, многие ли сегодня готовы на такую исповедь (если не покаяние), на которую решился Юрий Афанасьев. Уважаю без шуток.
Думаю, надо каяться. Пора. Как бы не сложилось дальше, путинский режим исторически обречен. Но ведь кто бы ни пришел потом к власти, доверия демократам, как не было, так и нет. И почему бы опять какому-нибудь наблюдателю не подумать, что новая перестройка опять будет за бабки, за власть, хорошо конвертируемую, за то, чтобы одни начальники ушли, а другие пришли, а мы – интеллектуалы – вновь исполним лишь роль очередной дымовой завесы. Кто может доказать, что так не будет и что так иногда не есть сейчас?
Да, то, что называется народом, у нас на положении неразумного дитяти, и это мягко сказано, иногда хочется попросить консультацию у детского психиатра: не олигофрения ли, не дауны ли в родне, не пила ли беспробудно мама Валя? Но это тот случай, когда ни родителей, ни их потомство не выбирают. Какой есть, такой есть наш главный наблюдатель и судия. Другого народа у меня для вас нет. Но с него спрашивать, как с рыбы за драный зонтик. Мы зря шумели. Мы не с теми сражались. Мы не договаривали тогда, не договариваем сегодня. Мы упрощали и упрощаем. Коммунисты, с которыми была борьба в прошлый раз, были неудачливой частью номенклатуры, которую победила часть никак не менее подлая, но более хитрая и удачливая. Мы ответственны за несправедливость, так как, по сути, стояли на шухере, пока фирменные бандюки-индюки набивали себе карманы. Да, мы были не в доле (а кто-то был). Но мы больше всех шумели, и благодаря этому, а не только дедушке Ельцину, к власти пришли эти самые номенклатурщики-чиновники в меховых плащах с великодержавным подбоем.
И как не смешно, Запад сегодня на стороне нашего, так сказать, народа. Он не верит в РФ в той же примерно пропорции, как электорат не верит нам. Он говорит: душой чую – ни хера у вас не получится. Я имею в виду Запад. А народ говорит: ух, и сомневаюсь я в адекватности и – как бы это безобиднее сказать – вменяемости наших интеллектуалов из демократического извода. И я вам скажу, эта связка дорогого стоит. Будущее под сомнением. И сказать, что я знаю, где выход, преувеличение. Разве то, что врагами были и есть не коммунисты, а, так сказать, конформисты. Но это и так понятно.