Очередное массовое убийство в Америке (на этот раз двадцатилетний молодой человек расстрелял из автоматической винтовки сначала свою мать-учительницу, а потом 20 детей в возрасте от 5 до 10 лет в школе городка Ньютаун, штат Коннектикут) ставит перед обществом ряд неприятных вопросов. Что это за эпидемия убийств в Америке, когда молодые люди студенческого возраста и младше убивают в университетах и школах ни в чем не повинных детей или бывших сокурсников? Почему ненависть малолетних убийц обращена в сторону образовательных учреждений? И часто членов своих семей. Почему это случается все чаще и чаще. О каких пороках американской социальной системы это свидетельствует?

Попробуем ответить по порядку. Наиболее простой ответ — в Америке слишком много доступного оружия. В случае с расстрелом детей в штате Коннектикут мать сама учила сына стрелять из автоматической винтовки, в результате оружие было обращено против нее же. В США мгновенно возобновилась дискуссия о запрете хотя бы автоматического оружия. Сенаторы-демократы готовы подать в Конгресс законопроект, запрещающий на федеральном уровне автоматическое оружие (республиканцы традиционно возражают, считая право на оружие одной из важнейших свобод американцев). Такие законопроекты не раз подавались, однако традиционно не набирают нужного числа голосов. Слишком сильно оружейное лобби, да и американская традиция иметь право на свободное владение оружием. Президент Обама поддерживает запрет на автоматику, это упоминалось в его программе еще в 2008 году, но за четыре года своего подходящего к концу срока Обама вопрос о контроле за ношением оружия даже не поднимал, понимая, что оппоненты его заблокируют. Кстати говоря, в ряде демократических штатов, таких как Нью-Йорк, Массачусетс, Нью-Джерси, Калифорния, запрет на использование гражданскими лицами автоматического оружия действует.

Следующая по частоте упоминания проблема — проблема психически неуравновешенных людей. В человеке, хладнокровно убивающем незнакомых ему детей, легко угадываются проблемы с психикой. И эта проблема тоже имеет неудовлетворительное решение в США. Еще в период президентства Никсона были практически закрыты все сумасшедшие дома. Понятно, что остались психиатрические отделения при госпиталях, но для того, чтобы поместить туда больного принудительно, необходимо через суд доказать, что больной представляет опасность для себя и окружающих. Как показывает практика, сделать это практически невозможно. Или очень трудно. Ровно до того момента, когда оружие начинает стрелять.

Значительно меньшую озабоченность вызывает обстановка в самих учебных заведениях, куда очень часто возвращаются убийцы, чтобы мстить за причиненные им обиды. Американцы гордятся своими школами и колледжами, но факт остается фактом — детские и подростковые обиды являются спусковым крючком, который приводит в действие курок. То же самое можно сказать и об отношениях в семье: строгое воспитание может оказаться источником глубинных обид и унижений, впоследствии требующих отмщения у нездорового подростка. Нельзя забывать и о том, что начинающие жить молодые люди часто чувствуют себя неуверенно во взрослом мире и с помощью оружия пытаются восстановить равновесие и справедливость.

Наконец, то, о чем говорят еще меньше, но что, на взгляд независимого наблюдателя, представляется существенным. Американская система законопослушания очень строга. И выпустить пар для эмоционального человека очень непросто. Внешне все прекрасно. Никто не ругается в очередях, да их и нет, если только это не очередь заiphone5. Никто не кричит в общественном транспорте, кроме редких неуправляемых подростков из неблагополучных районов. О драках в баре можно вспомнить только в ковбойских или фантастических фильмах: любая драка в Америке сегодня — это обязательно вызванная полиция, привод в участок и черное пятно на биографии.

За семь лет жизни в Америке я не видел не только ни одной драки, я не слышал ни одной ссоры, правда, жена из окна нашей квартиры один раз видела, как ругаются водители двух столкнувшихся машин. Мгновение — и они разошлись по машинам в ожидании страховых агентов. Как говорится, младенцы не плачут, дети громко не смеются, собаки не лают — все в высшей степени благопристойно, но нервному человеку некуда деть раздражение. Прибавьте к этому практический запрет на курение, на выпивку в публичных местах, вообще запрет на ненормативное поведение. И получится, что эмоционально неуравновешенный, озлобленный, переполненный обидами человек никак не может выразить своего протеста на бытовом уровне.

И, наконец, фундаментальное соображение, касающееся проблем современной цивилизации. В свое время в книге «Новые этюды об оптимизме» В. Иофе отмечал, что право на легитимное убийство было зарезервировано государством за взрослыми мужчинами в форме. То есть когда убивал солдат, полицейский, врач, делающий аборт, — общество порой морщилось, поскольку не могло быть абсолютно уверено, что убийство справедливо. Но, с точки зрения закона, все было в порядке. Все церкви, все конфессии, все религии и культуры в конечном итоге освящали убийства, совершенные своей нацией, и число возражающих пацифистов было ничтожно. ВXXвеке, под воздействием женской борьбы за эмансипацию, начали рушиться вековые кодексы очевидного преимущества мужчины, касающиеся права на легитимное убийство. Женщины, поступившие в армию или единолично принимающие решение на аборт, стали отвоевывать у мужчин право убивать. А дальше полным ходом пошло размывание возрастных ограничений, что в соответствии с логикой эмансипации облегчило переход от подросткового убийства к детскому. Убивать — значить быть равным. Убивать — значит мгновенно повзрослеть. Убивать — разом решить проблему конкуренции, то есть вознести себя на пик цивилизации и культуры. Неслучайно американцы любят поговорку про Сэма Кольта, который всех сделал равными.

Иначе говоря, во все учащающихся убийствах в школах и университетах мы имеем дело с оборотной стороной нашей, в первую очередь западной, цивилизации. Цивилизация требует от человека корректности и послушания, от молодого человека и ребенка — долго учиться и трудиться, чтобы стать вровень со своими родителями и вообще взрослым миром. Но проблемы политкорректности обнажают проблемы меньшинств, которым пока не удается (а если говорить о возрастных ограничениях, и не удастся) стать окончательно вровень со взрослым мужским миром.

Почему, однако, убийства чаще происходят именно в Америке, а не в других местах, где оружие также в той или иной мере разрешено? Потому что Америка дальше продвинулась по пути цивилизации. И одновременно — по уровню эмансипации меньшинств: женщины уже давно стоят практически вровень с мужчинами на социальной лестнице, но давление остается; однополые браки разрешают во все большем числе штатов; национальные меньшинства несколько замедлили свое восхождение, потому что американцев продолжает пугать ислам, зато уже два штата, Вашингтон и Колорадо, добились свободного употребления марихуаны. Тренд отчетлив. Поэтому можно запретить автоматическое оружие, можно вернуть психически неуравновешенных людей под надзор врачебной системы, можно еще строже карать агрессию и эмоциональную распущенность, но массовые убийства себе подобных, совершенные молодыми людьми, вряд ли прекратятся. Для того чтобы они сошли на нет, надо остановить развитие цивилизации, оборотной стороной которой эти убийства и являются.

Итоги года 2012-го, как в известном анекдоте, имеют хорошую и плохую стороны. Хотя, что такое хорошо и плохо в культуре, в которой популярна поговорка «нет худа без добра», это еще вопрос. Но сперва то, что кажется хорошим.

Год начался с просвета. Тысячи людей вышли на площадь, объединенные желание сказать «Хватит!». То есть хватит врать и мухлевать на выборах. И оказались приятными интеллигентными людьми, с которыми можно не только пойти на разрешенный оппозиционный митинг, но и просто посидеть-поговорить, выпить рюмку-другую, не боясь, что после третьей изо всех швов полезет густая националистическая гадость. 5-7 процентов вменяемых людей в стране (или в Москве?) — не так и мало. Я сам ходил в Питере на Конюшенную площадь, радостно орал вместе со всеми «Россия без Путина!», с легким смущением слушал доморощенных ораторов, которые почему-то считали, что с нами надо говорить как с дворником или слесарем ЖЭКа, случайно затесавшимся на заседание университетской кафедры. Рублеными фразами, как молодой Хемингуэй в газетных сообщениях, но без его драйва и так называемого таланта.

В любом случае ни митинги, ни шествия, ни различные прогулки писателей вместе с греющими душу «оккупаями» монолитно-истуканную власть с места всерьез не сдвинули. То есть ни перевыборов, ни политических реформ без манипулятивной составляющей не дождались. Только легкого трепета власти и ряби на ее лице. Что не означало, что власть не ранена, не испугана, не обижена. Ранена и обижена. И скоро стала отвечать: сначала устроила провокацию на шествии 6 мая, а потом забросала общество комьями мракобесных законов, неуклонно превращающих авторитарный путинский режим в подобие тоталитарного. И общество не то чтобы скисло, но как бы приуныло. Да это и понятно: чай, не герои Шипки, не записные революционеры, а обыкновенный средний класс по-русски, в котором есть совесть, но есть и страх. Есть сильное желание жить в стране без тотальной лжи, но нет никакого желания лезть под танки. Или под дубинки полиционеров.

Конечно, все эти разговоры про тюбик и пасту — ерунда. Пасту в тюбик не втиснуть, но ничто не мешает взять эту пасту и спустить в унитаз, а с полки достать новый тюбик с другой пастой. Опять же — не Франция, которая якобы не проживет без трехсот интеллектуалов. Россия давно и спокойно спускает интеллектуалов в унитаз и не очень скорбит по этому поводу. Ну, совсем жиденький стал генофонд, совсем тупым стал плебс, совсем наглыми стали те, кому — чем глупее, тем лучше. Важным было другое.

А являются ли вышедшие на площадь — представителями более широкого слоя, или они представляют только самих себя? Ответа твердого на этот вопрос нет, но намек, толстый такой намек на тонкие обстоятельства, есть. Я имею в виду «закон Димы Яковлева» и пресс-конференцию Путина 20 декабря, на которой совершенно отчетливо проступило недовольство Путиным и его клевретами со стороны вполне зависимой прослойки российской интеллигенции — журналистов. Легкое, но отчетливое недовольство и раздражение. «Спасибо, Вова, за людоедский закон». 8 к 61. Между прочим, 7,6 %.

Кстати, понять Вову, который выступает за людоедский закон, можно. «Акт Магнитского» представляет собой не что иное, как покушение на суверенное управление вертикалью. До принятия акта Путин управлял своими клевретами единолично. Акт — это дополнительное дистанционное управление его кодлой. То есть если раньше Путин обменивал лояльность на крышу, которую предоставлял своим чиновникам, то теперь чиновники оказалась как бы беззащитными перед американскими властями. Если последние посчитают тебя вором или нарушителем прав человека, то никакой Путин защитить тебя не сможет. По меньшей мере, твои бабки. И стерпеть это Путину действительно трудно. И по-настоящему страшно: потеря управляемости грозит реальной аварией. Поэтому он в ярости и пошел на «закон Димы Яковлева» — чтобы ущучить либералов всего мира больнее. Но реакцию тех, в ком либерально-человеческие чувства еще живы, можно было предвидеть. В любом случае, без митингов на Болотной и Сахарова, возможно, не было бы того общественного возмущения, которое вылилось в неприятные вопросы для Вовы. И это без сомнения положительный итог 2012 года. Общество есть, и оно вопиет, когда власть переходит все границы.

Но есть и отрицательный итог. Власть никогда бы не перешла все человеческие границы, если бы не была уверена, что ее действия можно интерпретировать как антиамериканизм, антизападничество, как постсоветский патриотизм, как имперское служение нашему людоедскому государству. То есть не ощущала бы поддержку и энтузиазм миллионов. И первые социальные опросы это подтверждают. Тоня Самсонова приводит результаты, полученные компанией Tiburon Research. Опрошены были не какие-то провинциалы-бюджетники пенсионного возраста — нет, опрос охватывал пользователей интернета от 18 до 55 лет. И 52 процента из них категорически высказались за запрет усыновления российских детей американцами. При этом «96% понимают, что Россия плохо относится к своим сиротам, но две трети опрошенных считают, что дети-сироты — ресурс России, который нельзя передавать другим странам». Иначе говоря, человеконенавистническая, государствоцентричная Дума России — плоть от плоти и кровь от крови нашего народа. Такого духовного, такого православного, что у него почти три четверти миллиона сирот, больше, чем в каком-либо другом государстве, причем 80 процентов из них — сирот социальных, то есть сирот при живых родителях, которые от них отказались.

Кстати, характерно, что среди православных иерархов только один высказался против закона подлецов, все остальные промолчали. Среди священников встречались разные: и те, кто выразил людоедам свою православную поддержку, и те, кто возмутился «позорной» «дешевой пиар-акцией».

Что произойдет, если мы сравним положительный и отрицательный итоги в одном абзаце? Увы, плюс на минус нуля не даст, потому что минуса куда как больше. Пусть это мы знали и раньше, только получили нашим подозрениям реальное подтверждение. Россия, безусловно, страна уникальная, невероятно жестокая и себя ненавидящая. В ней, как мы помним, два (по крайней мере) народа: один, которого побольше, социально не вполне вменяемые люди, которым и своя шейка — копейка, и чужая головушка — полушка. Другому, к счастью, ничто человеческое не чуждо, в том числе милосердие и сочувствие. Соотношение социально вменяемых и невменяемых — не константа, я даже готов высказать оптимистическое соображение, что за последний год количество первых увеличилось. Но достаточно ли это для того, чтобы ледяная корка растаяла? Чтобы простые человеческие чувства, внятные и тунгусу, и другу степей калмыку, восторжествовали на одной седьмой суши? Увы, нет. Потому что вместо человечности у нас — духовные скрепы. А эта штука пострашнее «Фауста» Гете будет.

Так Григорий Ревзин, накануне того дня, когда его избили, назвал тех, кто посмел наехать с критикой на Владимира Познера за дружбу с Абрамовичем, Мильнером, Швидлером, Юмашевым, Дьяченко и прочими элитными обитателями известных пляжей. Попутно прошелся по поводу Шендеровича, который ему уже ответил, хотя, на мой взгляд, слишком бархатно, а также Удальцова и Навального, брезгливо заметив, что мысли у них маленькие, коротенькие, как у Путина. То есть чума на оба ваши дома. Известная сегодня песня. Что Путин, что Навальный — одна мелкотравчатость. Удобная позиция. И при этом всех запачкал Луговым. То есть приравнял тех, кто позволил себя поднять голос на святого Владимира сына Владимира Познера, да и, кстати, на Абрамовича, к ВОХРе и безмозглым охранникам русских олигархов. Здесь бы в самый раз сказать типа сам дурак, но не будем упрощать, это не так: Ревзин — умный и толковый искусствовед, давно и плодотворно трудится в уважаемом «Коммерсанте», а в последнее время стал писать и на злобу дня. Уже не столь удачно. Это, однако, не помешает нашей попытке разобраться в том, что же такое либеральное быдло, раз уж благодаря Ревзину оно появилось на свет.

Дело, конечно, не в том, что Навальный и Удальцов умнее или честнее Ревзина, не умнее, хотя они репрезентируют себя настолько в разных областях, что некорректно и сравнивать. Они, конечно, не интеллектуалы, как Ревзин, а политики, причем независимые, то есть несистемные и штучные, что в сегодняшней России никак не меньшая редкость, чем вменяемая искусствоведческая статья. Да, власти удалось запачкать Удальцову подол, пытаются замарать и Навального. Но сразу скажу, что меня высокомерно-снисходительный тон Ревзина разозлил настолько, что я позволю себе его заслуги искусствоведа мысленно отставить.

Начнем с Познера, за которого Ревзин и вступился, назвав его человеком выдающимся и обладающим такой репутацией, что его присутствием в нашем времени стоит наслаждаться и гордиться. Спорное и льстивое суждение. Чай, не Буковский. В советское время не по лагерям за свободомыслие мотался, а долгие годы работал спецпропагандистом на советском зарубежном радио, убеждая америкосов в преимуществах социалистического лагеря над загнивающим капитализмом. Причем до сих пор этого не стыдится, гордо уверяя, что делал свою работу так ладно, что его боялись пропагандисты с противной стороны. Возможно, позиция многолетнего советского пропагандиста представляется Григорию Ревзину небесной вершиной репутации, но здесь, как говорится, на вкус и цвет: кому-то и Слава Сурков — отец русской демократии. Даром, что управляемой.

Почти то же можно сказать и о сегодняшней деятельности Познера: конечно, если сравнивать его с Пушковым, Марковым, Леонтьевым, Мамонтовым и прочей путинской шелупонью, то тогда Познер — смельчак и умница «с терпким мужским обаянием» (как написала в инете одна дама). Но если оценивать Познера как журналиста не в разрешенном путинском пространстве, а, как говорится, по гамбургскому счету,  то он — неглупый, вальяжный, сверхосторожный, редко когда интересный и в меру острый журналист, несомненно, нужный путинской системе для создания мнимого многоголосия и столь же мнимой свободы. Он занятен как указатель уровня разрешенного на официозном телевидении, такова отведенная ему роль, за рамки которой Познер редко когда выходит, потому что хочет оставаться системным журналистом с либеральной репутацией и соответствующей популярностью. Это ему удается.

За это ему и благодарны почитатели типа Григория Ревзина. Для них он маркирует легальное пространство респектабельности: если Познер воплощает далекий горизонт, то можно быть еще более сервильным если не по отношению к Путину, то по отношению к олицетворяющему его социальному слою.

Ведь из-за чего, напомним, возник базар: Познер засветился на одних фотках с путинскими олигархами, причем, как правильно заметил Шендерович, не в роли вездесущего журналиста-репортера, исследователя бесконечного человеческого муравейника, которому что в навозной куче копаться, что с Абрамовичем загорать — все материал для анализа на благо просвещения общества. Нет, Познер дал основание предполагать, что он свой на путинском празднике жизни. И это серьезное обвинение, чреватое опасениями по поводу репутации журналиста. По меньшей мере, требующее срочного объяснения или опровержения. Потому что, и это сегодня очевидно, нами правит не Путин, а трюизм в виде слоя олигархов и чиновников, получивших свой кусок пирога при комсомольско-кагэбешной приватизации. Или потом, при участии в операции «преемник», бандитском распиливании бюджета, ЮКОСа и пр., когда отметились уже путинские чекисты и конкретные друзья по нездоровой жизни. В том числе те, что на фотографии с Познером в модных полосатых трусах. Это все кандидаты на люстрацию, на судебное разбирательство по поводу захвата власти путинской сворой. Или по поводу обслуживания их. В том числе интеллектуального.

В этой связи расскажу одну историю. В 90-х годах прошлого века один мой приятель еще по советскому андеграунду работал в известной ежедневной газете светским репортером. У газеты был прекрасный отдел культуры, вообще газета была умной и культурно вменяемой. Но светская жизнь тогда только начиналась, и материала не всегда хватало, по причине чего мой приятель порой пускался в отступления. И раз, вполне, кажется, к месту, рассказал о грибной охоте: мол, как хорошо ранней осенью в ближнем Подмосковье — шляешься по лесу, отдыхаешь от бурного городского ритма, собираешь от нечего делать грибы, представляя, как будет здорово открыть на Новый год баночку с собственноручно замаринованными белыми, воткнуть вилку в сочную шляпку с прилипшей веточкой укропа и усугубить все это дело рюмкой холодной водочки. Так, в духе Пришвина и написал. Но когда газета вышла, этого фрагмента в статье не оказалось, а редактор устроила ему специальную выволочку: мол, наши читатели занимаются бизнесом, а не шляются по лесу, и грибы собирают не сами, а покупают в дорогом шопе. То есть наш читатель — не просто какой-то неудачник из НИИ, не учитель из захолустья или ученый на государственном бюджете, а новый русский с деньгами, которого мы хотим и будем обслуживать, описывая жизнь так, чтобы она казалась ему правильной и ценной.

И здесь мы опять вернемся к так называемому либеральному быдлу. Конечно, кому как, но по мне либеральное быдло — это те, кто продал интересы интеллигенции в 90-х; кто придает сегодня путинскому режиму респектабельность и видимость либеральной опрятности; кто обслуживал слой, уверенный, что те, у кого нет миллиарда, могут идти в жопу; кто утверждает, что профессионал — всегда профессионал: и при тоталитаризме, и при авторитаризме; для кого даже в процессе общественного преступления остается возможность хорошо делать свое дело; кто, наконец, утверждает, что между Путиным и Навальным нет разницы. Увы, российская интеллигенция слишком долго терпела. Слишком долго обслуживала интеллектуальные потребности сначала ельцинского, а потом путинского строя. Слишком долго была ширмой. Сегодня она проснулась, что очень даже хорошо. Один вопрос: не поздно ли?

Важно понять: кого ругать? Потому что ругаться очень хочется. И как при этом кого называть? То есть кто больше виноват — яйцо или курица? Народ или власть (это если  по старинке)? Проклятое прошлое (история) или настоящее (кровавый, хотя пока не столько кровавый, сколько мерзкий, вонючий режим)? Общество наше несчастное или номенклатура, структурно почти неизменившаяся за без малого сто лет?  Церковь наша православная или менталитет, наследие монголо-татарского ига или византийская прививка лицемерия, ханжества и украшательства? Природная жестокость или правила манипуляции социумом, которые власть имущие применяют на протяжении столетий? Продажная интеллигенция, которой под ручку с властью сподручнее, или категорически истощившийся генофонд? Имперская сущность или нежелание поправить забор, который облез и покосился еще при прежней власти? Короче — кому в морду-то давать, кого тащить за шиворот в Нюрнберг, то есть в Гаагу или Страсбург? И из кого первого по капле выдавливать раба, потому что сам раб ничего из себя, кроме гадостного одобрям-с, не выдавливает…

Последняя фишка — это объявление мерзкого путинского режима фашистским. С одной стороны, после сиротского и антигейского законов Путина с думской компанией можно называть уже как угодно, у них брань на вороту не виснет, чепчик с репутацией давно закинут за мельницу, ни на какие ругательства не откликаются, только знай себе гайки винтить, то есть завинчивать. С другой, даже если сто тысяч раз назвать путинский олигархат  фашистским, он от этого ни на йоту не изменится. Как, впрочем, и если назвать его сталинским, кровавой диктатурой, восточной деспотией, африканской людоедской монархией. Тем более что он куда больше не фашистский, не африканский, а социал-националистический, а еще точнее — имперский.

Именно имперская сущность нашего народа, общества, менталитета позволяет власти в России, как до революции, так и после, как до перестройки, так и после прихватизации, нажимать на заветную кнопку великодержавия, которая у великоросса как третий глаз светится во лбу, аккурат между бровей. Понятно, что если быть честным и хоть чуть-чуть научно корректным, то и этот глаз, эта кнопка, эта великодержавная сущность не что иное, как результат социальных манипуляций, вошедших в кровь и плоть, то есть ставших чем-то вроде укорененных социальных привычек. Потому так любим Сталин, что он никакой не социализм строил, а российскую империю реанимировал. Потому и сегодня среднесписочное большинство голосует за Путина, что он имперскую пятку не забывает почесывать, а русскому человеку по большому счету что социализм, что капитализм — это до лампочки, главное — чтобы его, то есть нас, все остальные боялись и уважали, а то, что у него (нас) морда пьяная и кривая, на это сто раз наплевать и забыть.

Вот и Лилия Шевцова, мне, безусловно, симпатичная, заговорила а-ля Пионтковский (и он тоже вполне симпатичен, хотя криклив, категоричен и истеричен порой) об агонии, о переходе от преступной путинской власти к чему-то выборному и демократическому с судами наичестнейшими наперевес. И при этом ни слова, ни полслова о таком отвлеченном предмете, как собственность. То бишь разобрать три пути, три составные части перехода к счастью — это есть, а вот что делать с собственностью, которая клей и суть режима, — об этом молчок. Лилия Федоровна, глубокоуважаемая моя, нет никакой агонии и вряд ли без резкого падения цены на нефть (и без поднятия вопроса об этой самой собственности, будь она неладна) она (агония) вообще возможна. Ибо терпелив народ наш русский необычайно и столь же необычайно неповоротлив и завистлив. Да и нравится ему Путин, дает жара этим интеллигентикам зажравшимся и пидорасам, не позволяет почивать на лаврах своего сомнительного ума с западными и антипатриотическими завихрениями. И не надо поэтому про агонию, хотя причины и так понятны — хочется этот проклятый режим как-то ущучить, испугать, подтолкнуть в нужном направлении к свету. Но ему это все глубоко равнодушно, все эти наши упреки и кричалки: он будет стоять до конца, а конца этого, мне по крайней мере, не видно — нету у меня, наверное, эсхатологической зоркости Пионтковского и Шевцовой. И их апокалиптического предвидения.

А вот стремительный рост репрессивности вижу, ибо хотя он пока больше находится в области символического, перспективного, обозначаемого, но есть непреложный закон перехода символического в материальное. Как революции сперва начинаются на символическом уровне, на уровне войны слов, так и политическая реакция точно так же начинается с этой самой символической области, а потом неизбежно материализуется. Нету, действительно, у путинского паханата другого пути, как усиливать репрессии — и с чего он начнет, с введения выездных виз и закрытия Интернета, с постепенного перехода от православного мракобесия, ксенофобии и национализма к обыкновенному, не менее православному нацизму? Или с контроля за арендами квартир, что составляет существенную часть дохода столичной интеллигенции? Это как бог даст.

Тут сдерживающим моментом является малодушие путинского управляющего класса, его желание (вполне, кстати говоря, разумное) как можно дольше задержаться в символической сфере — то есть больше пугать, чем сажать, а если сажать, то не культовых персонажей, а проходных. Путин к большой крови пока не готов (да и паранойи сталинской в нем кот наплакал), хотя его самый главный партнер по репрессиям — народ, так сказать, готов в полный рост. Давно нашему богоносцу хочется, чтобы начали жарить на углях богатых и умных, и если начнут не с богатых, а только с умных, и то ничего, с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Так что у Путина не так-то много ходов в запасе осталось — либо войну начинать (не символическую с пиндосами, такая война давно идет), а нормальную, с реальными жертвами и реальным же взлетом патриотизма и сплочения вокруг власти. Или надо всех, кто может, вовлекать в крупнокалиберное преступление, от которого, будем уж честны, общество недалеко ушло. Вот только вчера еще доносило, стучало друг на друга, допрашивало, пытало, сторожило, натравливало собак, для собственной души и радости (плюс служебная надобность) мучило и унижало. И никак у нас не стало меньше злобы и садизма, Путину стоит только попробовать, позвать, и закрутится опять беличье колесо. Как уже закрутилась Дума. Что останавливает? Да только мысли о том, что кровь — это бумеранг, уралвагонзавод этого не помнит и не знает, у него память совсем короткая, как шерсть у бульдога, а у начальства кожа на заднице понежней будет — она запах паленого дольше помнит.

Но и выхода нет. Можно еще двадцать три дела навесить на Навального, можно еще пуще грозить Сердюкову, можно очередного несчастного прохожего арестовать за Болотную, но, как говорил мне когда-то мой первый тренер по каратэ, пока я тренировал маваши гери в спарринге, хватит обозначать и показывать — пора бить. Иначе противник расслабится и поймет, что все эти замахи и угрозы — фальшак, ненастоящие, и перестанут бояться.

У нас же одна проблема — нас мало, нас, может быть, трое. Ну не трое, но три процента — это максимум. Да и эта разрозненная кучка состоит из настолько разных и всяких, что дунь, внеси умело разлад, и вот уже лимоновские подло бьют удальцовских, Илья Пономарев, как Петр, отрекся, КС трещит от раздоров, а от конформистов в театрах и на эстраде тесно, что на твоем стадионе с приехавшим Лионелем Месси. Водоканал освещает водопроводную воду, химики и физики боятсясвоего научного знания, врачи и училки мухлюют на выборах, а ведь это все интеллигенция. Да, бывает, что и малое число побивает не числом, а умением. Но ведь для этого нужна народная воля (и лучше с большой буквы), а без нее остается только ждать в море погоды, пока Путин поскользнется на гнилой корке на пути в Гаагу, пока нефть не станет дешевле воды, пока маятник не качнется в обратную сторону и не начнется новая перестройка, которая поменяет инициалы начальников у руля и скважин, а всем остальным позволит вдоволь сосать лапу и мечтать о светлом будущем. Оттепель. Эренбург. Качели.  

Мне без дураков понравилось последнее подробное интервью Лимонова. Оно роскошно. И дело не в том, что поэту, скажем осторожно, в летах обычно трудно даются не только новые, но даже привычные амплуа (качественно повторяться не так-то просто, как кажется), а Лимонову проникновенно удалась роль настоящего цветущего мерзавца, упивающегося своей подростковой мерзостью. Конечно, мне возразят, а разве не разил мерзотностью Эдичка, разве не воспроизводил Лимонов образ талантливого подростка-негодяя и раньше, что и было одним из его главных литературных открытий? Да, конечно, множество раз, но — в литературе. А тут полновесный мерзавец-нарцисс в собственном соку. В той самой реальности, о которой с эпилептической поспешностью писал Достоевский — в невыдуманной реальности, в ничего не стоящем проходном безгонорарном интервью. Раз — и явился, засветился как кинопленка, настоящий матерый человечище. Понятно, что надо поаплодировать интервьюеру, классная работа, но явить свою натуру с такой отчетливостью можно лишь тогда, когда она готова раскрыться. Сладостный женоподобный негодяй, девяностовосьмипроцентный.

Причем, что самое важное, подал себя в полный рост не в каком-то фиксированном поступке, а в стилистическом единстве устной речи. Мне, конечно, хочется цитировать, но я себе не позволю эту роскошь — читать надо от начала до конца, там прелестно все. Или почти все.

Нужно ли уточнять, что Лимонов действительно хороший поэт и стилист, хотя вершин «Эдички» он больше никогда не достиг и теперь уже не достигнет. Что жаль, «Это я — Эдичка» — замечательный роман с действительно новым для русской литературы героем, найти которого — большая творческая удача. Лимонов предсказал многое и многих, в частности феномен Путина, потому что при кажущейся разнице в них много общего, самое главное — простонародная ненависть к интеллигенции. Лимонка — кинуть в интеллигенцию! С этого начинался Лимонов-политик. С бунта против умных и образованных. Потому что Лимонов талантлив, но не умен, яростен, но не образован. И образованцев по-детски ненавидит.

Однако еще пару слов о Лимонове-писателе. Есть огромное количество приличных литераторов, неглупых, хорошо образованных и обаятельных людей, увлекательных рассказчиков, тонких, кстати, стилистов, которым своего литературного героя, нового по отношению к сонму уже существующих, создать не удалось. То ли дело Лимонов: не мастер формулировок, далеко не остроумен, выдавать сентенции — не его конек. Зато создать нового героя — честного негодяя-подростка, бесстрашно и откровенно перевернутого отражения классического героя русской литературы — ему удалось. Визитная карточка классического русского литературного героя — благородство и возвышенная порой до отвращения натура: эдакий плохо подстриженный Левин с косой в руках. Эдичка — его полная противоположность, явленная со страстью. Однако правила хорошего литературного тона запрещают соединять воедино литературного героя и автора. В нашем случае ноу-хау в том, что мерзок не герой, а автор. Авторское «я». Мы это, конечно, подозревали, но теперь получили полное и совершенное удовлетворение от совпадения выстрела и мишени.

Нельзя сказать, что Лимонов так уж скрывал свои качества, но прежде он действовал в стиле ленинской формулы шаг вперед, два шага назад. Он никогда не таил, что является патриотом самой тошнотворной версии имперской России — почти в духе Жириновского, Леонтьева, Путина, Шевченко, Кургиняна и пр. То есть такой России, которую должны бояться все цивилизованные люди. России, в которой нет ничего, кроме силы и угрозы, России как апологии страха. Бедной, наглой, нетерпимой. Такой кондовый туповатый государственник, империалист и русский националист. И при этом до поры до времени он дружил с либералами Каспаровым и Немцовым, создавал с ними национальные ассамблеи и сообщества несогласных.
Лимонов никогда не скрывал, что выбирает бедных и социально ущемленных, но до поры до времени нещадно ругал путинский режим и был его последовательным и непримиримым критиком. Порой был самым яростным критиком, более последовательным, чем его друзья-либералы, и теплил протест, выходя по 31-м числам хоть тушкой, хоть чучелом, и это тоже забывать негоже.

При этом, оставаясь патриотом всей неприбранной необразованной России, никогда не был шовинистом, то есть русский национализм до поры до времени толковал как геополитическую данность, а не как черносотенный пятый пункт в паспорте и анкете.
Что должно было произойти, чтобы туча изошла дождем, чтобы Лимонов до конца раскрылся и потек? Эдичка в очередной раз обиделся. Его не взяли с собой, его кинули либералы, он остался на Триумфальной, а либеральная толпа ушла на Болотную. Ушла, уведенная либеральными вождями. Прямо из стойла увели. И Эдичка возопил: на кого ты меня оставил?

И начал беспощадно мстить, по-бабски, как брошенная истеричная любовница, которая забывает о всех приличиях и тянется царапать изменщика коварного при людях и законной жене. Из Лимонова на глазах, как паста из тюбика, лезет ревность. Он не стесняется ее, он голосит, он закатывает истерики. И кричит про тюфяка Навального, про жирные плечи Романовой (то есть на кого меня променяли, дураки), про тонкошеих буржуазных вождей Каспарова и Немцова. И при этом зазывно хвалит себя, мол, я лучший, вы еще пожалеете, что кинули меня.

В принципе Лимонов всегда был жертвой. Это его фирменная роль. Его заманили в Америку либеральные американские проповедники демократии (плюс отечественные вожди интеллигенции Солженицын и Сахаров), и он, бедный, купился на дешевую риторику, приехал — и обиделся, увидев не то, что ожидал. Реальность, а не миф. Он, худой и долговязый мальчик-поэт, эдакий телевичок в очках, влюбился в обыкновенную бабу, которая тут же предпочла его более нормальному и более богатому. И Эдичка закричал, забулькал, как ошпаренный: меня предали, я вам отомщу, отомщу страшно и бесповоротно — я знаю, что поэт должен быть возвышенным и благородным, а сам стану мерзким педерастом-бисексуалом. Лимонов возненавидел норму, и как литератор сделал правильный выбор, но как человек стал с тех пор антифлюгером, всегда ищущим направление ветра, чтобы сс*ть против.

И вот теперь, ощутив, что крепнет эректальный протест интеллигенции, в очередной раз начал кидать в нее свои лимонки. И с удивительной легкостью перекинулся на сторону власти, начал писать свои обиженные бабские колонки в «Известиях»; вдруг забыл о Путине, готовый опять вытащить из нафталина лозунг нацболов «Сталин, Берия, ГУЛАГ». Только бы обидеть посильнее тех, кто обманул его ожидания, что он, старый мальчик в очках, должен быть первым и главным, что только за ним зарезервировано право быть антифлюгером, все остальные пришли потом, их здесь не стояло, пока он один вел свою борьбу.

Не все из того, что говорит Лимонов, одинаково ошибочно. Его «отнять и поделить» — отвратительно своей бессмысленностью и цитатностью, но акцент на том, что приватизация легла в основу несправедливого путинского режима, что Путин – Кощей Бессмертный, которой бережет яйцо, а в нем — принципы чубайсовской приватизации — это, увы, правильно. Что не отменяет убеждения, что исходящий желчью Эдичка — мерзавец, готовый ударить исподтишка, по-бабски дружить против, внезапно перейти на сторону противника, лишь бы отомстить изменщику, которого сам и предал. Далеко ли сегодня Лимонов ушел от Путина, с которым у него теперь общие враги, мы скоро увидим, но падение, как сказал бы незабвенный Федор Михайлович, человеческого в человеке — впечатляет.