Тут неделю с лишним назад случился интересный сюжет в программе «Эхо Москвы» «Полный Альбац». Мне казалось, что интернет на следующий же день взорвется комментами – нет, глухо, как в танке. Не знают, как реагировать, да и не хотят, скорее всего. А ведь произошла симптоматичная вещь – поспорили либералы разных позиций. И в результате Михаил Дмитриев, неожиданно для многих не ставший пророчить путинскому режиму неминуемую гибель, а, напротив, решивший защищать экономические достижения современной России, по всем позициям победил либералов-традиционалистов – Гарри Каспарова, Ольгу Романову, да и саму ведущую Евгению Альбац. Весь цимес в том, что Михаил Дмитриев тоже либерал, только другого свойства. К тому же экономист и социолог, подготовивший и огласивший результаты красноречивых социологических опросов и исследований в ответ на рутинные обвинения со стороны Каспарова, Альбац и Романовой, утверждавших, что при отсутствии судов, демократических выборов и прочих прелестей парламентского строя экономический рост невозможен. А Дмитриев с цифрами наперевес доказывал, что даже при полном отсутствии демократии рост не просто возможен, он есть – в том числе в мерзкой путинской России.

То есть Каспаров твердит о том, что образованный класс, можно сказать, сидит на чемоданах, плачет от бессилия и почти поголовно готов к эмиграции (каковую я, со своей стороны, всячески и категорически в очередной раз не советую), потому что отчаялся, устал биться головой о стену, олицетворяемую Путиным с камарильей; и лучше в ближайшее время никак не будет, а скорее всего, увы, будет хуже. Да и как вообще может существовать рынок при отсутствующем свободном и независимом суде, свободной и независимой прессе, а Дмитриев в ответ: «Что бы мы ни говорили, российская экономика смогла восстановиться после очень тяжелого удара в условиях кризиса. И то, что происходит сейчас, вроде бы, цены на нефть даже пониже чем то, что было в 2007-08 году. Мы не на пике. Но российская экономика на пике. Объективно на пике. У нас восстановилась значительная часть промышленности, доходы населения сейчас на 15% выше, чем они были до кризиса. И, в общем, страна такого уровня процветания не знала за всю свою историю. Объективно именно так. И говорить о том, что весь бизнес остановился, это противоречит элементарным статистическим фактам. И, кроме того, то, что мы наблюдаем вокруг. Вот если бы остановился весь бизнес, зарплаты в России не могли бы вырасти на 10% в реальном выражении к сентябрю прошлого года. Всего лишь за 9 месяцев. У нас не могло бы быть безработицы самой низкой за 20 лет. С момента начала рыночных реформ».

Ненавижу длинные цитаты, да и цитаты вообще, но слова Дмитриева в этой передаче надо прочесть внимательнейшим образом, потому что в том, что он говорил, была, повторю, очень важная симптоматика. Он не продался кровавому режиму, он не утверждал, что в России есть демократия, он просто с данными в руках подтверждал, что экономический рост мало зависим от демократии, а имеет свои чисто экономические законы. Это очень важная позиция, которая противостоит невероятно распространенной не только в России традиционной либеральной мифологеме, что демократия – есть самая короткая и единственная дорожка к экономическому процветанию. То есть когда мы твердим, что Россия – авторитарная коррумпированная страна с манипуляторными, иллюзорными, а не реальными демократическими институтами, типа суда, прессы, выборов и пр., то этим одновременно утверждаем, что Россия и экономически загнивает. А это не так. По крайней мере, этот кондовый либеральный миф, поддерживаемый большинством властей западного мира, давно опровергают продвинутые экономисты и социологи того же Запада, но вот в России до сих пор господствует эта упрощенная мифологема, которая, конечно, выгодна защищающим ее апологетам.

Давайте здесь помедлим. Речь ведь не о том, что развитые демократические институты и парламентский строй – не благо, так сказать. Благо (хотя тех, кто и в этом не уверен, понять можно), как благо то, что называется свободой, которую эти институты репрезентируют и поддерживают. Но давайте не будем защищать свою позицию с негодными средствами и опороченными (точнее – просроченными) концепциями. Увы, как ни хотелось бы, чтобы было иначе, но мухи здесь отдельно, а котлеты отдельно. Мухи, в нашем случае – олицетворение гуманитарных ценностей. Котлеты – возможность экономического роста. Я-то как раз за гуманитарные ценности, которые считаю более важным измерением жизни общества, тем более такого, как наше – упертое, закостеневшее, бессильное и дезориентированное. И не только Китай, о котором упоминал в передаче Дмитриев, демонстрирует завидный экономический рост безо всяких попыток утвердить у себя демократические институты. Примерами могут быть и Чили, и тот же Сингапур на первоначальном этапе, да и другие. В любом случае, надо отчетливо понять, что в современной либеральной теории существует не одна позиция, которую взяли на вооружение большинство российских либералов, а, по крайней мере, две. Защищать вторую – свобода отдельно, а экономика отдельно, и друг на друга они влияют очень даже не очевидным образом – тоже можно.

Для западного мира первая концепция – сначала свобода по европейскому образцу, а потом экономика – служила источником и оправданием многих уже дискредитированных измов: колониализма, экспансионизма, европоцентризма. То есть мы вас захватываем не только для того, что освободить от собственных тиранических режимов (а заодно и поэксплуатировать), но и чтобы поставить вас на современные рельсы, которые неминуемо ведут к экономическому преуспеванию. Не ведут. И последняя «арабская весна» тому очередное подтверждение. Арабы в Тунисе, Египте и Ливии восстали не столько, мечтая о демократии на европейский или американский лад, сколько по двум причинам: первая – нищета, вторая – недостаток справедливости. Это не были демократические революции, и поэтому появление партий и прочих демократических атрибутов не ведет ни к уменьшению несправедливости, ни к экономическому росту. Более того, скорее всего, справедливость и экономический рост (по крайней мере, в данном случае) являются чем-то вроде антонимов. Потому что сама по себе демократическо-парламентская составляющая не ведет к экономическому процветанию, что Михаил Дмитриев и доказал в своих выступлениях, лишив кондовых либералов каких-либо аргументов. И порой дара речи.

Конечно, защищать довод, что так называемая свобода хороша сама по себе, а не в прикладном порядке, труднее, чем уверять, что свобода – ступенька к богатой, экономически престижной и столь же желаемой многими жизни. Но лучше быть честным, чем твердить эти либеральные пропагандистские мантры о невозможности существования процветающей экономики без свободных судов и независимой прессы. Суды и пресса, свобода совести и вообще свобода, в том числе политическая, как, впрочем, и свобода от стереотипов – представляют самодостаточную ценность, их стоит защищать без постоянных отсылок к экономике. У нас на шее висит отвратительный режим, которому, благодаря нефтяной ренте, удалось поднять уровень экономической жизни, но он от этого не стал менее отвратительным.

Более того, он защищает свои позиции апелляцией как раз к экономике. А это многие люди ощущают на себе, и уверять их, что экономический рост им только кажется, что его не может быть без тех же самых судов и прессы – все равно, что утверждать, что не надо верить своему отражению в зеркале. Значит, надо говорить правду, как бы ни была она неприятна. Россия не перестала быть невероятно запущенной, социально ущербной, нищей в своих провинциальных и внегородских проявлениях. Но экономический рост имеет место. Путин предложил обществу обменять свободу на экономический рост, и общество в его наиболее широком срезе согласилось. Все остальное осталось – группа бесчестных и жестоких людей у власти, которая выдает свои интересы за интересы страны, невиданная коррупция и головокружительное, тотальное воровство, вранье и мракобесие в обнимку с самым консервативным вариантом православия, желание править вечно и не пускать потенциальных конкурентов даже в прихожую созданного ими мира. Все это достойно того, чтобы общество восстало и добивалось свержения этого режима с той силой, на которую оно способно. Но упрощать все равно не надо. Себе дороже.

Помимо бурной дискуссии внутри России по поводу отказа Михаила Шишкина представлять Россию на книжной ярмарке в Америке, неожиданно бурно отреагировала среда зарубежных славистов. Я-то грешным делом думал, что коллеги-слависты (в том числе в академической сети SEELANGS) тоже зайдутся в радостной истерике либерального одобрения, но оказалось, что трезвых людей и здесь немало – и слова «товар», «политическая спекуляция», «попытка сделать бизнес на дешевой популярности» были самыми мягкими из тех, что произносились в эти дни. Многие здесь задаются вопросом – а принимать разные там «Национальные бестселлеры» и «Большие книги» от Абрамовича было не западло?  А представлять ту же Россию на ярмарке в Америке в прошлом году было не противно (кстати, вместе с Димой Быковым, Ольгой Славниковой, Владимиром Маканиным)? А сначала соглашаться несколько месяцев тому назад, а потом передумать в этом году – что произошло уж тут такого-то? Отчего у вполне обласканного современной российской элитой писателя внезапно открылись глаза на неприглядную российскую действительность? Или захотелось к существующей репутации писателя-разрешенного интеллектуала добавить пару звездочек от оппозиции, после того как окончательно выяснилось, что западный либеральный истеблишмент на дух не приемлет путинский режим? То есть хлебал-хлебал из кормушки, а потом вдруг возмутился и назвал кормушку кормушкой? Эдакое владимирпознерство в худ. литературе.

Короче, Шишкину слависты не очень верят, в общем и целом одобряя сам смысл его протеста (сказано все правильно, хотя и в соответствии с либеральными прописями), а вот пафосу не доверяют, полагая, что это все хорошо продуманная игра в популярность. За ночь передумал и тут же побежал в «Гардиан» с заранее написанным письмом и готовностью принимать поздравления за меткую храбрость. Поздняк метаться, почка отвалилась. Так взрослые люди не поступают. Хотя на самом деле, если говорить о русско-советской игре в карьеру, именно такой путь и есть наиболее успешный. Сначала сделать тщательную советскую карьеру, а потом объявить себя антисоветчиком с детства. Сначала собрать все призы от российского истеблишмента, а затем объявить этот истеблишмент преступным. Самый короткий и проверенный путь к успеху.

Тут, чтобы быть правильно понятым, я должен сказать, что не принадлежу к поклонникам таланта Михаила Шишкина. То есть пишу о гражданском поступке писателя, который мне не нравится. Это надо иметь в виду. Как человек он, правда, симпатичный, мягкий, неглупый, вроде неконфликтный. Но олицетворяет тот стиль, который представляется мне адаптационным, приспосабливающим реальные достижения предшественников для более массовой аудитории. То есть является своеобразной разрешенной сложностью, за которой ничего не стоит, кроме умения эту сложность имитировать. Нельзя сказать, что совсем бессмысленная задача, но мне неинтересная. Хотя вполне соответствующая нашему времени (эпохе Путина) с его (ее) отказом от всего радикального, инновационного (как любил говаривать президент, а теперь премьер Медведев), актуального. То есть рвущего и переступающего через границы искусства: Шишкина здесь не в чем упрекнуть, то, что он пишет – худ. проза и ничто иное. И, как говорится, слава богу – в любой житейский момент находятся люди, которым необходимо отделить себя от простонародной массы: для этого сложное на вид искусство и требуется. Но никакого нового представления о времени, в котором мы живем, никакой репрезентации очередного чудовищного изгиба истории России, представления о реальных проблемах современного мирового искусства – нет и в помине.

Но это неоднозначным образом корреспондирует с гражданской позицией. Хотя мой опыт свидетельствует: чем выше градус культурной вменяемости, тем  реальнее та самая гражданская позиция и проявляется. Говоря на текущем примере – если ты понимаешь суть того, что сделали  Pussy Riot в Храме Христа Спасителя, то, скорее всего, будешь и отчетлив в своих политических предпочтениях. А если говоришь, я, конечно, не одобряю того, что эти дурочки сделали, но двушечка – это через чур, вполне достаточно было выпороть по белой наглой попе, то и политическая позиция твоя двусмысленна и не последовательна. Говно ты порядочное, вот что.

Конечно, сегодня мы живем на исходе литературоцентризма, и писатель перестал быть той авторитетной фигурой, которой был еще четверть века назад, при позднем совке. Его слово не ловят журналисты и восторженные читатели, не оценивают как последнюю инстанцию истины; писатель, увы, в основном олицетворяется с женским романом и детективной серией. Тем более в ситуации идеологического и политического разделения, когда против мерзкой власти оказались и левые, и правые, и либералы, и радикалы. То есть и порядочные, и не очень. В этой ситуации труднее формируется широко авторитетная модель, канон для правильного поведения; примером исключения из правил является, скажем, Сорокин, угадавший со своим романом «День опричника», но во многом благодаря этой попытке (попытке стать широкоупотребительной моделью) практически перешел границу, отделяющую современное искусство от массовой литературы. Что делать, в России сегодня победил рынок, победил самый примитивный вариант дикого капитализма с его культом шелестящих денег и сладкого массового успеха. Требовать от писателя вменяемости, то есть радикальности, то же самое, что требовать от него отказа от мыслей о самом минимальном успехе.

В этом смысле история с Михаилом Шишкиным симптоматична. Писатель двадцать лет не говорил о своей политической позиции, не артикулировал ее, всячески скрывал за намеренно орнаментальной прозой, чтобы быть более удобным для сегодняшней российской элиты. Чтобы быть узнанным и признанным как псевдоноватор. А тут почувствовал, что может не успеть на уходящий пароход и заволновался. В начале перестройки Тимур Кибиров уже описал подобный случай на примере поэта Кушнера.  Перефразировав его (Кибирова) строчки, можно сказать: «Если Шишкин с политикой дружен теперь, я могу возвратиться к себе». То есть если умные конформисты политизируются и спешат заклеймить путинский режим, значит – у Путина и компании дела действительно плохи. Значит, дело уже, считай, швах. Значит, счет идет на месяцы. Ну, если не на месяцы, то все равно пахнет горелым. У этих ребят нюх, как у гончей перед куском колбасы.

Общественная реакция на громогласно-неожиданное обличение Михаилом Шишкиным путинского режима, в которой (реакции) я уже поучаствовал, ставит один главный вопрос: о репутации. Какой в современной России надо обладать репутацией, чтобы твои слова были услышаны адекватно их смыслу? Чтобы означающее и означаемое совпали. Чтобы тебя никто не заподозрил в расчетливости и тщеславии, в попытке сделать себе имя на широковещательном пафосе? Есть ли вообще такие люди?

Конечно, кому как (об этом «кому как» — мы еще поговорим), но для меня есть. Вот Вячеслав Всеволодович (Кома) Иванов, знаменитый наш филолог, назвал шелестящим шепотом Путина злодеем, от которого можно в этой жизни ждать чего угодно, и я ему совершенно, с какой-то радостью, поверил. Не в том, что Путин злодей, я это знал и без Комы, а в том, что он сказал то, что думал, и его мотивация носит, так сказать, общественный, а не личный (тщеславный) характер — вот, мол, какой я смелый, или какой я пророк.

Ольга Седакова вообще полагает, что мотивация здесь не имеет значения. Она ошибается, при любом высказывании мы задаем себе вопрос: кто говорит, а лишь затем что, как и зачем говорит. Ибо как Кома Иванов, так и Шишкин сказали то, что мы знали и без них, но в одном случае (в случае Иванова) его речь у многих вызвала благодарность узнавания и понимание, а в другом случае (когда Шишкин произнес слова, являющиеся либеральной прописью) — недоверие. Почему? Потому что у Комы Иванова и Михаила Шишкина разная репутация.

Кома Иванов далеко не первый раз резко и беспощадно говорит то, что думает, он это делал, и делал публично, десятки лет, всю жизнь; он публично защищал Синявского и Даниэля еще в середине 60-х прошлого века, избрав для этого изобретательный жанр — заявление в нотариальную контору. Хотя дело не в том, что он сказал то, что думал, он в очередной раз подтвердил свою репутацию человека, которому имеет смысл доверять. Он поставил на одну доску со своим высказыванием свою жизнь — как бы предложил, берите мою жизнь свидетеля, я готов ею расплатиться за то, чтобы вы мне поверили. И предложил не где-нибудь, а в совке, жестокость которого невозможно сравнивать с жестокостью путинского режима.

Такой же (в репутационном смысле) является фигура Владимира Буковского — хотя это фигура совершенно другого плана. Не мыслитель, а что еще более редко в наших палестинах — делатель, по-современному говоря — активист. Но человек такой пробы, если банально сравнить человека и его качество с металлом (что, конечно, не только банально, но и сомнительно), такого, скажем, терпеливого мужества и благородства, что для меня всегда было успокоением, что он жив, что он живет в одном времени со мной, что он своим существованием спасает репутацию не только свою, но и этноса. Вот, мол, недоброжелатели кричат, что русские рабы и трусы, терпят десятилетиями (столетиями) жестокую и бесчестную, бесчеловечную власть, а сама биография Буковского свидетельствует: неправда, не все трусы и подлецы, есть и смельчаки, каких на самом деле мало в любом этносе.

Означает ли это, что все, что говорит и делает Буковский, представляется всегда правильным и несомненным? Нет, но мотивация, качество всего, что он говорит, подкреплена его репутацией, которая неслучайно идет еще с советской поры. То есть человек не просто взял да и сказал правильные слова о том, что Путин создал преступный режим, а его пресса — проститутка, а сделал совершенно другую и куда более ценную вещь: создал уважение к своей судьбе, позиции, сделал любое высказывание или речение частью этой судьбы, за которой мы наблюдаем.

Кстати, упоминание советского опыта, то есть длительности периода, во время которого создается инструмент репутации, упомянут мною не случайно. Одной из главных проблем нашей российской культуры является разрыв между интеллигенцией (слоем интеллектуалов) и остальной частью общества. Грубо говоря — недоверие общества к интеллигенции. Тотальное недоверие, трагическое. Потому что такого недоверия к слою думающих людей, людей, порождающих смыслы и модели авторитетного поведения, нет ни в одной развитой стране. Ибо именно в этом недоверии кроется причина неумения России построить социальную конструкцию — устойчивую, непротиворечивую и приспособленную для воплощения в реальной жизни.

Кстати говоря, это в очередной раз подтвердил человек, которого я хотел привлечь в качестве третьего примера безусловной, в данном случае научной, интеллектуальной репутации — социолога Бориса Дубина. Именно он, в своем пояснении к результатам одного из последних исследований, касающихся отношения общества к Сталину, сказал о том, что с нашим российским интеллектуальным слоем произошли страшные, непоправимые вещи — к интеллектуалам нет доверия, они оказались не готовы взять на себя ответственность за общественное прошлое и настоящие, и общество перестало им верить.

На этом утверждении стоит помедлить. Ведь на самом деле Дубин и подтвердил то, что я пытаюсь сказать сегодня: у российских интеллектуалов нет соответствующей репутации, которая бы придавала весомость их, казалось бы, справедливым словам о прогнившем путинском режиме, о творящемся беззаконии, о тотальной лжи чиновнического слоя. То есть говорят правду, а им не верят. Анализируют, проводят исследования, что не менее ценно — выходят на улицы, стоят в одиночных пикетах или шествуют в маршах — а общество в ответ: вы — зажравшаяся Москва, вы слой богатеев, которые разворовали страну. Как богатеев (возмущенно), мы — интеллектуалы, мы живем за счет наших интеллектуальных способностей. Нет, говорит общество, повторяя при этом Пьера Бурдье, вы часть господствующего класса, в любом случае вы его обслуга, вы в лихих 90-х помогали советской номенклатуре разворовывать страну, делая вид, что идет борьба между демократами и коммунистами, а на самом деле создавали ширму для этого воровства.

А еще раньше при совке — создавали ширму для советского режима, делая вид, что СССР — нормальная страна, с газетами, журналами, литературными премиями, вы это делали как класс, как хваленая советская интеллигенция, а на самом деле класс конформистов. И вы это делали вместе и поодиночке, создавая себе определенную репутацию, о которой сегодня хотели бы забыть. Пытаетесь сделать вид, что этого прошлого не было, что вы в нем не участвовали, а на самом деле — участвовали, и поэтому общество вам не верит даже тогда, когда вы говорите абсолютную на вид правду. Но уважения к вам нет. Его (это уважение) можно заслужить только долгими десятилетиями непротиворечивой и бесстрашной деятельности, как Кома Иванов, как Буковский, как Борис Дубин. Но так как таких людей бесконечно мало, бесконечно ничтожно влияние слоя интеллектуалов в современной нашей несчастной Рашке. И исправить ситуацию одномоментно нельзя, если вообще можно. И если можно, то только создавая репутацию, которой будут верить в нашем недоверчивом, недоброжелательном, завистливом обществе. Но как ему быть иным, коли его бесконечно обманывали и обкрадывали на протяжении веков. И Путина оно поддерживает во многом в пику нам, в пику интеллигенции, не верит оно нам, и имеет на это право.

Не хочется называть имена (просто из-за нежелания говорить о ком-то походя, небрежно), но посмотрите на тех, кто сегодня на свету, кто составляет сегодняшнюю интеллектуальную элиту или даже тех, кто борется за справедливость (действительно борется), но при этом имеет очень даже невнятную часть биографии, касающейся советского и постсоветского времени. Нельзя выскочить как черт из табакерки, выскочить можно, как это сделал тот же Михаил Шишкин, но получается, чем громче он сказал сегодня, тем больше вопросов возникает по поводу периода его бесконечного молчания. Право на громкое слово, право на то, чтобы проснуться героем, надо заслужить эпохой трудных слов и дел, а их не было. Поэтому вроде бы сказал правду, а получается, что соврал, соврал репутационно, биографически.

Мы живем в обществе, в котором, как масло и вода, две его части не смешиваются. Вода (общество) пытается выдавить из себя масло, надеясь, что сможет прожить без него. Масло (интеллигенция) понимает, что так жить невозможно, но ничего поделать не может, так как общество ему не верит. Приплюсуйте к этому демографическую катастрофу — то, что при всех исторических поворотах русская власть уничтожала, прежде всего, людей думающих и провоцировала (и провоцирует до сих пор) недоверие к интеллигенции, и вы получите замкнутый круг, о котором кто только не говорил. Тот же Мераб Мамардашвили, цитируя Герцена с его сомнением, выдержит ли русский национальный характер еще сто лет такого деспотизма. Не выдержал, утверждал Мамардашвили двадцать лет назад, сломался. Потому что «культура не есть совокупность высоких понятий или высоких ценностей. Она не есть это хотя бы потому, что никакие ценности, никакие достижения и никакие механизмы не являются в данном случае гарантией. С любых высот культуры можно всегда сорваться в бездну». Помочь, если не поздно, может только одно — репутация, если она есть. А для этого необходимо личное участие, непрерывное, долговременное и ежемоментное. В осмыслении ли истории, в артикуляции сложного, неизвестного и непонятного, короче — в участии, от которого невозможно отвлечься ни на секунду.

Модный в Америке телесериал «The Newsroom» (в русском переводе «Новости») начинается с того, что его главный герой, известный телеведущий, перед полным залом студентов утверждает, что Америка далеко не самая великая и лучшая страна на свете. Это приводит зал в полный ступор: такое заявление в современной Америке равно утверждению в нацистской Германии, что Гитлер – дурак набитый, а евреи и цыгане умнее немцев в сорок три раза. Но герой не унимается и начинает перечислять: по грамотности Америка седьмая, двадцать седьмая в математике, двадцать вторая в естественных науках, сорок девятая по долгожительству, сто семьдесят восьмая по детской смертности, третья по доходу на домохозяйства, четвертая по рабочей силе, четвертая же по экспорту. И если говорить о том, в каких категориях Америка действительно обошла другие страны, так это по числу заключенных на душу населения, по количеству взрослых, верящих в ангелов, и по расходам на оборону, которые превышают доходы на оборону следующих двадцати шести стран, вместе взятых, двадцать пять из которых союзники Америки. То же самое касается утверждения, что Америка – самая свободная страна на свете: в мире, как утверждает герой сериала, есть 207 независимых государств и в 180 из них свободы никак не меньше, чем в Америке.

Зачем я это говорю? Вовсе не затем, чтобы подбросить сырых дровишек в костер оголтелого антиамериканизма, который и так разжигает мракобесная путинская власть, давно избравшая Америку жупелом и символическим врагом. Скорее наоборот, чтобы подчеркнуть, что и в Америке вменяемые люди присутствуют, впрочем, как и великодержавный пафос, которому отдают должное почти все политические силы от президента до нищего бездомного. То есть и республиканцы, и демократы, хотя у первых это получается куда отвратительнее, и правые, и левые, и рафинированные интеллектуалы, и настоящие простолюдины. Сколько вменяемых людей, я не знаю, но точно не много, может быть, не больше, чем в России, просто Россия в тысячу или в десять тысяч раз беднее Америки, и многие ее проблемы именно оттуда.

Но социальная система в Америке, без сомнения, не такая справедливая, как в Европе или той же Канаде. Да, американские богачи поумнее и подальновиднее русских собратьев по дикому капиталу, умеют откупаться, но отдают приобретенное с кровью, то есть очень неохотно. И стараются воспроизводить и сохранять соотношение между самыми богатыми и самыми бедными, которое в Америке столь же отвратительно, как в России.

Некоторое время назад я прочел статью в «The Atlantic » (есть и русский перевод), которая так и называется «Почему богатые не жертвуют на благотворительность». В ней утверждают, что бедные в Америке жертвуют почти в три раза больше, чем богатые: 3.2% против 1.3% от дохода, конечно. Более того, если бедные, имеющие опыт трудной жизни, жертвуют религиозным организациям и общественным благотворительным фондам, то «богатые предпочитают поддерживать колледжи и университеты, художественные галереи и музеи. Из 50 крупных пожертвований, сделанных частными лицами в 2012 году, 34 было передано образовательным институтам, большинство из которых – это колледжи и университеты, такие как Гарвард, Колумбийский университет и Беркли, где учится национальная и мировая элита. Девять из этих крупных пожертвований получили музеи и художественные галереи, такие как Художественный музей Метрополитен, а остальные пожертвования были переданы медицинским центрам и модным благотворительным фондам, таким как Central Park Conservancy. Ни одно из них не было направлено в организацию социального обеспечения или в благотворительный фонд, который в первую очередь заботится о нуждах бедных. Большая часть пожертвований, сделанных богатыми людьми, были переданы в элитные частные школы (к примеру, в Школу Хэкни в Тэрринтауне, Нью-Йорк), а вовсе не в крупнейшие национальные общественные организации, такие как фонд «Дорога вместе», Армия спасения или в фонд «Накормим Америку» (который не получил от состоятельных людей ничего)».

Автор так и называет богачей – засранцы. С ним можно согласиться. В общем, я обращаюсь к друзьям-либералам: не надо перехваливать Запад и Америку в частности, это тоже далеко не рай.

С легкой руки Бориса Березовского — из-за его последнего контрабандного интервью корреспонденту «Форбс» — в российской блогосфере стали опять модными две темы: разочарование западника в Западе, когда он на этом Западе поселяется всерьез и надолго, и ностальгия. Характерно, что в этом интервью Березовский вполне совпадает с советским образом хрестоматийно глупого и неблагодарного эмигранта, который непрерывно льет слезы о с дуру покинутой им прекрасной и неповторимой России, мечтая о возвращении как о единственном счастье, и ругает мерзкий Запад, который его околдовал, запутал, завлек и погубил — все по его недомыслию.

Это все, конечно, фигня. Фигня вполне пропагандистская, похожая на официальный заказ. Среди огромного числа эмигрантов в Америке я практически не встречал людей, мечтающих вернуться в Россию, говорящих о России не только восторженно, а вообще положительно.  Мерзкая Рашка, говорит себе и другим эмигрант, так как только таким образом может утвердиться в правильности своего непростого и часто неверного решения: уехать из страны, в которой родился. А ностальгия если и возникает, то лишь как вариант той самой клинической депрессии (в которую якобы впал Березовский, проиграв в Высоком суде Лондона Абрамовичу), когда человеку становится так плохо, что он перестает жить на котурнах и спускается с картонных (котурных?) небес на грешную землю. В том, что западная земля — вполне даже грешная (если использовать этот не вполне мне свойственный и точный эпитет), любой неглупый человек быстро убеждается на собственном опыте. 

О том, что Запад — далеко не та сверкающая елочная игрушка, что светит нам из ярких детских снов, я уже писал в серии очерков на «ЕЖе» об Америке. Чтобы не повторяться, добавлю, что тут дело еще в так называемом языке описания, в том, насколько допустим высокий стиль, иначе называемый пафосом. В чем, в чем? — переспросит недоверчивый российский читатель, считающий, что речь должна идти о свободе слова, демократических институтах, судах, независимых СМИ и прочих атрибутах так называемого Запада, которые на этом самом Западе есть, а в России разительно отсутствуют. Вот, мол, и все отличия. Ничего подобного.

Речь как раз не о существе дела, которое куда более туманно, чем кажется и хочется западнику на Западе, а о языке описания. То есть все вышеуказанные институты на Западе, конечно, есть, причем их присутствие, особенно поначалу, кажется русскому западнику на Западе ошеломляющим, особенно по сравнению с Россией, где эти институты иллюзорны, манипулятивны, то есть присутствуют только роскошными фасадами, за которыми пустота и обман.

Но в том-то и дело, что с течением времени и обретением опыта, если, конечно, и первое, и второе подкрепляется рефлексией, без каковой вообще невозможно ничего осознать, хваленые западные институты тоже обнаруживают пусть не такую, как в России, но все же зависимость и от кошелька, и от положения в обществе, которая, по меньшей мере, разочаровывает. Да, опять же, если сравнивать с Россией, то все эти институты здесь вроде бы работают. Но если сравнивать с «идеальным Западом», который живет в мозгу русского человека с рождения, типа шишки мудрости, то оказывается, что и институты — говно, и работают они совсем не так, как хочется. Не каждому, как Березовскому, пришлось в этом убедиться на собственном опыте, но здесь точно так же большая карьера делается почти исключительно по протекции: отпрыски богатых и влиятельных людей, из которых и состоит элита, совершают восхождение по лестнице успеха не благодаря собственным блестящим талантам, а во многом благодаря семейным связям. Ну, и так далее.

Однако вернусь к уже заявленной теме: одним из главных разочарований для русского западника на Западе является так называемый язык описания. То, что принято в виде хороших манер на Западе, в России практически запрещенный прием. У нас считается неприличным говорить высоким штилем; хвалить в глаза собеседника, друга или самого себя — невозможно, даже члены «партии жуликов и воров», объясняясь в любви к Путину, Первому, Единственному и Ненаглядному, не осмеливаются подняться на тот уровень пафосной репрезентации, который в той же Америке не просто обыденность, а единственно легальный вариант вежливости и обходительности. По сравнению с рутинным американским общением стиль русской насмешливости и цинизма — грубость и хамство, чем они очень часто и являются. Однако не всегда: наш страх пафоса, наше неприятие высокого стиля, комплиментарного преувеличения, характерные, в том числе, для вполне образованных и интеллигентных людей, и есть главное отличие русского человека от человека, скажем, американского. Различие в языке, в лингвистических конструкциях, в устойчивых выражениях, и есть та самая процедура, которая есть суть вещей на Западе и которая тотально отсутствует в России. Плюс соблюдение дистанции, также являющееся одним из обязательных правил хорошего тона.

Это ли доконало Березовского или просто характер его нервной системы оказался несовместимым с западным регламентом, тушащим страсти как всплески недопустимой и грубой реальности, от которой человек во имя приличий должен отказаться, — но Березовский, как ни странно, оказался слишком нежным и искренним для западного мира. Он брызгал слюной, говорил торопливо, навязывал свое мнение, не очень умел быть лицемерно-обходительным (то есть умел, но на русский, а не на западный лад) — и естественно, ничего на Западе не добился. Он жил в Лондоне, но исключительно российскими интересами, щедро тратил то, что накопил (пусть и не совсем праведными трудами) в России; он не состоялся на Западе, в результате потерпев там сокрушительное поражение. Как, в общем, и большинство россиян, переселяющихся из смердящей и ненавистной России, для которой, кажется, ни закон не писан, ни обходительные отношения в рамках общежития не предусмотрены, — в мир шикарной западной сказки, которая погубила не одну тысячу способных и умных русских людей.

На Запад надо ехать гастрономам, сибаритам, прекраснодушным и самовлюбленным болванам, которые никогда не докопаются до глубин общества и собственной натуры и, значит, не разочаруются ни в себе, ни в окружающем мире. Которые никогда не воскликнут: а еще у меня есть претензия, что я не ковер, не гортензия! То есть не перейдут границы разрешенного и приличного, а сумеют плыть по волне общественного мнения, считая его единственной реальностью. Что, конечно, не так.