Последний роман Пелевина «Бэтман Аполло» уже успели обругать кто только мог. Скучным, что скорее всего справедливо, назвал его Дима Быков, несправедливо уточнив, что его мог написать Минаев, то есть записной кремлевский пропагандон. Не смог бы. Да и не осмелился бы. Отрицательные и разочаровывающие рецензии поместили и некоторые либеральные издания типа «Коммерсанта», где роман опять же назвали скучным и затянутым. Это так. Но самое главное посетовали на идеологическое разночтение и обман ожиданий: Пелевин в романе ругает либеральную интеллигенцию, интерпретируя ее деятельность в России как соучастие в чекистском режиме. А вот здесь имеет смысл разобраться подробнее.

Конечно, роман Пелевина отличается от его прежних вещей отсутствием обычной для автора художественной изобретательности, сюжет тянется лениво, служебно, повторяя во многом уже известные пелевинские приемы и ходы. Однако по существу последний роман тяготеет к совершенно другому жанру, нежели предыдущие — это уже не столько мистический или буддистский пародийный наркотриллер, сколько вполне даже философский роман а-ля «Моя исповедь» Толстого или «Исповедь» Руссо. Естественно, с дурацким мистическим бредом пополам. Хотя на Толстого он похож больше, ибо автор «Бэтмана Аполло», как, впрочем, и «зеркало русской революции», однажды панически испугался смерти, и об этом накатал толстую штуку.

Страх смерти выдает себя почти истерическими воплями о бессмысленности человеческой, тем более русской, жизни. И это я советую просто принять как данность: да, автору стало страшно, жизнь представляется ему сегодня совершенно бессмысленной, ходящей по кругу, как у Екклесиаста. От этой бессмысленности не помогают спастись ни слава, ни вера, ни творчество, ни социальная активность, это, так сказать, пелевинский пунктик. И это, нужно сказать, самая просторная тема в романе и, понятное дело, самая неинтересная, ибо глубоко вторичная.

Чуть более занимательна тема разочарования в России и русском социальном пространстве, хотя здесь Пелевин тоже далеко не первый и не последний. Правда, он порой действительно пронзительно говорит о мерзости русской жизни. И о ее позорной повторяемости. «О чем вся великая русская классика? Об абсолютной невыносимости российской жизни в любом ее аспекте. И все. Ничего больше там нет. А мир хавает. И просит еще… Для них это короткая инъекция счастья. Они на пять минут верят, что ад не у них, а у нас. Но ад везде, где бьется человеческая мысль. Страдает не одна Россия, Рама. Страдает все бытие. У нас просто меньше лицемерия и пиара».

Последнее утверждение отчасти справедливо: русская жизнь действительно беспощаднее и циничнее, чем любая другая; лицемерия и ханжества здесь, пожалуй, навалом, но именно беспощадности к себе и к другим (особенно к другим) — такого в других культурах нет. Или куда меньше. Вежливость, условность (что и есть на самом деле культура) и прочие социальные процедуры заслоняют, защищают человека от самого себя и от тех упреков, которые обращает к себе неугомонный русский. Хотя опять же у Пелевина все перепутано с бессмысленностью жизни как таковой, что довольно-таки быстро надоедает.

Но если юношеские страдания по поводу этой бессмысленности из романа вычесть, то останется несколько тем, вполне даже здравых, хотя и они подчас подаются с занудством хрестоматийного скептика Радзиховского. Тем не менее, о них имеет смысл поразмышлять, потому что именно они смертельно обидели либеральную интеллигенцию, которую Пелевин подчас называется каргоинтеллигенцией, то есть интеллигенцией, которая фетишизирует либерализм, не очень понимая, что он на самом деле представляет. Я бы назвал его византийским либерализмом, как и весь наш капитализм, хотя можно и карго, так как речь идет о том, что форма в нем важнее содержания, причем в сто, тысячу крат важнее. Как, впрочем, во всем.

«Классический либерализм — одно из высших гуманитарных достижений человечества. Ухитриться даже из него сделать грязную советскую неправду — это уникальное ноу-хау российского околовластного интеллигента, уже четверть века работающего подручным у воров. Превратить слово «либерализм» в самое грязное национальное ругательство — означает, по сути, маргинализировать целую нацию, отбросив народ на обочину мирового прогресса. Однако российских мафиозных консольери называют «либеральной интеллигенцией» по чистому недоразумению. Для этого существует не больше оснований, чем именовать каких-нибудь приторговывающих своим народцем африканских колдунов «европейцами» на основании того, что они в ритуальных целях носят голландские кружева. Такое возможно только в обществе, которое восемьдесят — а сейчас уже и все сто — лет жило строго по лжи, полностью ею пропитавшись…»

И этот упрек Пелевина может быть вполне очищен от псевдохудожественных напластований и оценен как обычный идеологический довод, в определенной степени справедливый, в определенной — нет. Начнем с конца: этот довод несправедлив, потому что есть принципиальная разница между разными слоями интеллигенции. Между разными социальными и культурными позициями. Есть интеллигенция, которая с самого начала дружила с властью, которая еще при Ельцине и Гайдаре создавала ширму борьбы с коммунизмом, в то время как специалисты пилили за ней госсобственность на крупные непрожеванные части. И до сих пор в разной степени поддерживает власть, создавая или улучшая ее имидж. Это, увы, российская интеллигенция делала и при советской власти, и при оттепели, и при застое, и после перестройки — и именно поэтому упреки Пелевина вполне справедливы.

Не справедливы они по отношению к тем, кому вменяемости хватило и при совке не поддерживать большевиков, и при Ельцине-Путине не вставать на сторону режима, только прикидывающегося либеральным, капиталистическим и просвещенным. Пелевину, похоже, все равно: что Чубайс, что Евгений Ясин, что Сорокин, которого он выводит испуганным истеричным идиотом. Зря. Понятно, если считать, что жизнь совершенно бессмысленна, то разница между позициями вообще отпадает, но эта разница существует, хотя Пелевин, увлекшийся разоблачениями, ее не видит. Но в чем Пелевин прав, так это в том, что либеральная околовластная интеллигенция несомненно является частью господствующего класса и отвечает за происходящее не меньше, чем чекистский режим. Да и является, конечно, его оборотной стороной.

«Как только под чекистской хунтой начинает качаться земля, карголиберальная интеллигенция формирует очередной «комитет за свободную Россию», который так омерзительно напоминает о семнадцатом и девяносто третьем годах, что у зрителей возникает рвотный рефлекс пополам с приступом стокгольмского синдрома, и чекистская хунта получает семьдесят процентов голосов, после чего карголибералы несколько лет плюются по поводу доставшегося им народа, а народ виновато отводит глаза… Потом цикл повторяется».

Многим неприятно, что Пелевин критикует и протестную интеллигенцию, тех, кто вышел на Болотную и Сахарова и кого сегодня без каких-либо оснований судят. И хотя я сам ходил на митинги протеста в Петербурге и отношусь к креативному классу скорее с симпатией, считаю, что от упреков Пелевина не стоит отмахиваться, как от досадной несправедливости и неточности.

В наиболее распространенных интеллигентских ламентациях: у нас во всем виноваты либо власть, либо народ, а мы сами страдающая, пассивная и потерпевшая сторона. А Пелевин (как до него Розанов и не только он один) говорит, что во всем виновата интеллигенция. И это далеко не так абсурдно, как на первый взгляд кажется. Кто не смог справиться с искушением деньгами в перестройку? Кто допустил, что в эту самую перестройку власть взяли чекисты и комсомольцы? С кого вообще можно спрашивать в нашей стране, бедной на смыслы, если не с интеллигенции? С Холманских и Трапезникова? С героев труда? С «Уралвагонзавода»? Мы проворонили перестройку, мы ответственны за приватизацию, только увеличившую несправедливость в несправедливой стране. Мы ответственны за Путина и его феодализм. Так что порой послушать злобного Пелевина — невредно будет.

По мере того, как активный протест, увы, скукоживается, а властный режим переходит в психическую атаку, все больше желающих потоптаться на временно проигравших. И опять восславить конформизм. Вот, и Валерий Панюшкин, человек способный, хотя торопливый и, так сказать, эксцентричный, написал в «Ведомостях» довольно-таки противную и глупую статью, поставив под сомнение чувство собственного достоинства у протестующих (он, конечно, имеет виду Болотную, Сахарова и т.д.).

А чтобы не так был заметен его конформистский пафос, его неприязнь к протестующим, вообще поставил под сомнение возможность чувства собственного достоинства у «дельных» людей в глобальном, так сказать, масштабе. Мол, дельный человек, будь он врачом или конюхом, моет сфинктер лощади или делает операцию человеку без всякого чувства собственного достоинства. То есть либо грязь, либо достоинство. Вранье или дурацкая ошибка. Мол, «человек действительно устроен не так и действительно ни одного стоящего дела, сохранив достоинство, сделать нельзя… Одним словом, нет достойного человека, который не наплевал бы на достоинство ради хорошего дела, пользы какой-нибудь, красоты, добра…» Для полноты ряда Панюшкин приплетает Пушкина, у которого, мол, тоже нет никакого чувства достоинства, потому что он «валялся в постели и грыз перья». Удивительная наивность для взрослого человека и вроде бы писателя. Или не читал: «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон», или вообще не понимает ни в чем, кроме философии малых дел.

Об этой статье можно было бы и умолчать, посчитав ее курьезом. Но в том-то и дело, что это отнюдь не случайный всплеск негодования отдельного человека, а тенденция, которая характерна сегодня и была характерна вчера для довольно–таки большой части советской интеллигенции, в том числе умной и талантливой, но использующей теорию малых дел для объяснения и оправдания своего конформизма. Мол, да, мы подлецы и трусы, если вам так угодно, зато мы делаем свое дело, пишем свои стихи, статьи и романы, которые публикуются в советской печати, вступают в контакт с широким советским читателем, в то время как вы все критикуете, но и пишите только в стол.

Характерна была эта тенденция и в самом начале перестройки, да и потом, когда капитализм, названный Соросом бандитским, встал на ноги, а часть интеллигенции, вполне, кстати говоря, здравая и культурно вменяемая, стала обслуживать интересы нарождающегося господствующего класса богатых и успешных людей, высмеивая тех, кто это не делает, как неудачников и лузеров.

Вообще-то понятно, откуда растет раздражение и сегодня. Хочется спокойно заниматься своими делами при Путине, делать то, против чего власть не возражает по причине полной лояльности этих занятий, и не ощущать никакого упрека по поводу собственного неучастия в решении или даже обсуждении общественных проблем. Для этого надо смешать с отходами сфинктера тех, в ком проснулось это самое чувство собственного достоинства, потому что на их фоне ты выглядишь трусом и конформистом.

В какой-то мере это было бы просто вариантом социальной стратегии значительной части российских интеллектуалов (у одних есть общественный темперамент, у других, что поделать, нет), если бы вообще проблема наличия или отсутствия чувства собственного достоинства не вставала так остро для всего российского общества. Если не все, то многие проблемы общества и покоятся на вполне хрестоматийном раболепии русского человека, весьма удобном и во многом инициируемом властями, на отсутствии у него ярко выраженного чувства собственного достоинства. Поэтому нами все время управляют серые и черные, от Ленина и Сталина до Путина и Медведева.

Вот результаты интересного исследования российского общества, базирующегося на теории Гирта Хофстеде (Geert Hofstede), по пяти индексам – авторитаризма (PDI), индивидуализма, избегания неопределенности, мужественности или мужского начала, а также ориентации на долгосрочное планирование. Об этом уже писал Георгий Бовт, хотя и сделал несколько обидных ошибок.

«По «индексу авторитаризма» в своей поведенческой культуре, 93 из 100, мы входим в топ-десятку стран мира. Схожие показатели у азиатских, арабских и ряда латиноамериканских стран (на противоположном конце – Скандинавия, Германия, в США PDI около 40, в Китае близок к 80).

По «индивидуализму» у нас ожидаемо скромные 39 баллов (в США около 90, в Китае – 20), еще скромнее с «мужественностью» (36 баллов, в США 62–63, примерно столько же в Китае). Мы типично «женская» страна. Психологи считают естественным сочетание этого показателя с высоким PDI. Считается, что наши граждане склонны приуменьшать свои личные успехи и возможности, они сдержанны в «ячестве». Это логично предопределяет скромное положение и скромное общественное признание у нас тех, кто в большей степени как раз зависит от личных достижений – докторов, ученых, исследователей. «Доминирующее» поведение альфа-самца благосклонно принимается от «начальника», но не поощряется массовым сознанием в исполнении «простых смертных» (не по чину берешь, не по Сеньке шапка и т. д.).

По «избеганию риска» нам, пожалуй, мало равных в мире – 95. Наше будущее никогда неизвестно, мы скорее позволим ему «случиться», нежели попытаемся взять контроль над ним в свои руки (от судьбы не уйдешь, от сумы и тюрьмы не зарекайся). Но в ситуации неопределенности нам крайне некомфортно. Собственно, именно на этой логике построена вся деятельность нашей кафкианской государственной бюрократии – как бы чего не вышло. При этом стремление составлять всякие планы и проекты вовсе не позволяет самим ковать свое будущее. Просто сам факт составления планов успокаивает, создавая иллюзию определенности. Как и параноидальный бюрократический контроль за всем и вся…

Резюме: для российской ментальности характерны ярко выраженное женское начало, глубоко — до сакральности — укорененное раболепие перед начальством любого рода, низкий уровень индивидуализма, панический страх рисков («лишь бы не было войны и революции») и исчезающе малая готовность планировать свое будущее».

Что означают все эти качества как не результат отсутствия чувства собственного достоинства у большинства населения? И что может сделать современный интеллектуал, как не взращивать эти чувства, в том числе на собственном примере? Никто не ставит под сомнение ценность заботы о больных детях, вообще заботы о сирых и убогих, бедных и больных, но противопоставлять теорию малых дел, вполне принимаемую властями, и вдруг возникшее чувство ответственности за общество, которое появилось год назад, это, по крайней мере, глупо. Если не подло.

Бостонский марафон, который завершился взрывами на финише, проходит метрах в пятидесяти от моего дома. Примерно в одной трети дистанции от старта, поэтому марафонцы, подбадриваемые криками «Go, go!» многочисленных болельщиков и волонтеров, добрались до нас часам к 10 утра. В полдень жена вытащила меня из дома, прогуляться и посмотреть на бегунов, и тут же сунула в руки свой фотик, я сделал пару снимков – обыкновенный марафон, видел таких немало. Ничего особенного. Фотографировал спустя рукава, мельком.
Когда стало известно о взрывах, то есть три часа спустя, марафон у нас уже завершился, и по Washington street пустили движение. Мгновенно, как всегда, убрали пустые пластиковые стаканы и желтую кожуру от апельсинов вдоль тротуара. Ни о марафоне, не о взрывах ничего не напоминает. Понятно, что я живу в Wellesley, а взрывы были в Downtown Boston, но не то, что паники, как написала Маша Гессен на сайте Свободы – вообще никакой реакции вокруг я не заметил. Через пару часов поехали в Needham по делам — ни одной полицейской машины, ни одного человека, который бы дал знать своим поведением, что в соседнем районе теракт, что добровольцы уже сдали тонны крови для более, чем сотни раненых, что в городе, можно сказать, началась война. Идя к машине, прошел мимо соседки с собачкой и ее (соседки) приятеля, которые говорили о чем-то, кажется, не имеющем никакого отношения к взрывам. Конечно, все знают. Но стиль поведения такой, что кричать terrible, говорить на повышенных тонах – нет этого и в помине.
Кстати, никакой сотовой связи у нас не отключали, никакого движения не перекрывали, никаких объектов под охрану не брали – в трудное положение попали несколько кварталов центра Бостона. Помимо погибших и раненых, это жители и сами марафонцы, которые приехали из разных стран и городов Америки, – у них проблемы, чтобы улететь (аэропорт Бостона временно не работает), а гостиницы центра города эвакуированы.
Выступивший по телеку Обама терактом взрывы не назвал, но слово уже повторяют. Крайне консервативная FoxNews поторопилась сказать, что у полиции есть подозреваемый – 20-летний выходец из Саудовской Аравии: через час полиция эти сведения опровергла. Понятно, зачем FoxNews это надо: помимо того, что это — жареные новости, им хочется вернуть исламофобию, которой американцы переболели не в самой легкой форме после 11 сентября. Ну и вообще заработать на паршивом национализме. Здесь, конечно, совка уже больше.
Но кто-то за теракты отвечать, конечно, будет. У американцев (как государства, как сообщества в целом) есть такое качество: никому обиды не спускать, не прощать, при всем своем вроде бы непоказном христианстве. Я бы даже назвал эту черту — почти библейской мстительностью. Они отвечают далеко не сразу, но отвечают всегда. И отвечают беспощадно. Однако для начала надо найти ответы на вопросы: кто, зачем, как? Кто взрывал, зачем, как сумел обойти службу охраны?
От того, как быстро будут получены ответы, зависит многое. Прежде всего, репутация Обамы: в Америке за все отвечает начальник. Это справедливо. Кому же еще отвечать?

В российской оппозиции настала пора ссор и разочарований. И это понятно – многие более года назад объединились против путинского режима, когда он закачался и поплыл. Тогда казалось, додави еще немного, и враг, пораженный коррупцией и неправдой, побежит, не успевая переводить деньги на Запад и бронировать бизнес-класс в самолетах. Но когда режим пришел в себя и начал разрушать стройные ряды несогласных безумными думскими законами и повышающимся на глазах уровнем мракобесия общества, оппозиция стала искать виноватых. Что случилось, почему так быстро проиграли? Нет ли здесь вины самой оппозиции?

Я не о том, что скандалы вокруг Навального, Ильи Понамарева и младшего Гудкова портят репутацию оппозиции и выгодны российским властям: ожидать благородства от власти было бы наивно. Как и ожидать белоснежной чистоты риз от оппозиционеров. Все – люди, ничто человеческое им не чуждо. Я о другом: в какой степени лидеры протестного движения понимают, что происходит со страной и что на самом деле противостоит попыткам сделать жизнь в России более вменяемой? Да, вековечная коррупция, да, отсутствие базовых институтов, да продажные суды и полиция, но почему?

Попробуем по порядку. Еще в декабре 2011 радикалы типа Лимонова стали утверждать, что оппозиции просто не хватило силы духа: надо было не идти ни на какие переговоры с начальством, а устраивать революцию. Мол, либералы, в том числе несистемные, – изначально были буржуазными трусами и предателями и предали не столько его, Эдичку, сколько идею народного восстания. Единственно способного сломать путинский режим. Либералы в ответ резонно уверяли, что до народного восстания было очень даже далеко, а бросать горстки неподготовленных людей на штыки власти (или на полицейские дубинки), чтобы подослать себе кровь под ноги – это, по крайней мере, подло. Все-таки Немцов не Ленин.

Хотя, если смотреть с высоты сегодняшнего дня, кто знает, может быть, морально неустойчивый Лимонов был и прав: его теперешняя деятельность, направленная на то, чтобы сводить счеты с бывшими соратниками, больше говорит о его человеческих качествах, чем о неправоте в таком тонком и трудно проверяемом деле, как политическое предвидение. С другой стороны, менять путинское шило на лимоновское мыло – найди дурака!

Тем временем ссоры, выражающие, прежде всего, недовольство собой оппонентов, продолжились и в среде либералов. Одни, умеренные, полагали, что надо использовать те легальные возможности вроде выборов, что еще оставались и вроде бы остаются: не лезть на рожон, не увлекаться критикой Путина и компании, а делать приятные малые дела – типа разоблачения плагиата в диссертациях и пехтинга: демонстрацию лицемерия власти, которая на словах за патриотизм, а на деле давно сформировала запасные аэродромы в Европе и Америке. Другие резонно отмечали, что выборы Путина-Чурова обречены: Чуров, пока для этого будет хоть какая-то возможность, всегда будет считать в пользу власти.

Об этом стали спорить «группа граждан» Пархоменко и Собчак в Координационном совете оппозиции и более радикальные Каспаров, Илларионов, Пионтковский. Как результат разочарования Пионтковский – один из самых резких критиков Путина и его власти – ушел из Координационного совета, Каспаров покинул руководство «Солидарности». В итоге Илья Яшин обвинил Каспарова в готовности эмигрировать (сообщил новость полишинеля о квартире Каспарова в Нью-Йорке), Александр Рыклин попытался защитить Каспарова, упирая на каспаровский авторитет, как будто бы авторитет спасает от ошибок. Увы, когда люди ссорятся, то проявляют далеко не самые лучшие свои качества. Обида заставляет говорить громче и резче – в результате поделить спорящих на правых и виноватых оказывается затруднительно. И все это на фоне подготавливаемых властью процессов против Навального и «узников Болотной» и стремительно сползающего в фундаментализм общества, то есть на фоне разрастания мракобесия и репрессий, когда общество во имя идеи самоспасения должно было бы объединиться.

Увы, в эпоху разброда и шатания объединение маловероятно: и раскол, скорее всего, будет продолжаться. Тем более что нет согласия по поводу главного: что мешает России быть «нормальной» страной? Отчего так крепок феодализм и патернализм, почему Россия вот-вот превратится в православный Иран, в чем истоки российской великодержавности?

Те временем Каспаров опубликовал статью, в которой в очередной раз упрекнул системных либералов вроде Кудрина, Ясина, Гуриева в поддержке режима (что справедливо, но является ли причиной проблем оппозиции?) и опять (возможно, от отчаянья) напророчил ему (режиму) скорую гибель. Что вряд ли, выдавать желаемое за действительное – не самый сильный ход при очевидном поражении.

Да, для того, чтобы признать реальность, в том числе реальность собственных неудач, нужна особая сила. Сила понимания. Есть ли она в оппозиции? Не всегда. «Я в унынии, господа, — написал Аркадий Бабченко в замечательном по отчетливости и пронзительности тексте. — Не от попов или доверенных лиц и их оскорбленных чувств, упаси боже… Я в унынии от того, во что они сумели превратить мою страну. Во что страна позволила им превратить себя. Как быстро и какому гигантскому количеству людей они сумели вбить в макушку крест мракобесия по самую перекладину и какое гигантское количество людей искренне радо этому вновь обретенному рабству».

А в конце утверждает то, с чем сегодня готовы согласиться многие: уже нет более сил терпеть, хочется определенности. «Мне надоело это подвешенное неопределенное состояние. Я уже хочу, чтобы оно закончилось. Плевать уже, чьей победой — но чтобы наступило, наконец, определение. Православный Иран — значит православный Иран. Свободная Россия — значит, свободная Россия. Я уже хочу развязки».

Увы, никакого быстрого конца не будет. Будет неумолимое и программируемое властями погружение в болото реакции, которому, конечно, стоит сопротивляться по мере сил, но которое в ближайшие годы неизбежно. Неизбежно, потому что уровень поддержки власти остается высоким, а описания того, что на самом деле творится в простом народе, удручают. «Оказалось, что материальных потребностей у этих людей нет, эмоциональных тоже. То есть мотивировать их нечем. Каждый второй сказал, что ему не нужен туалет в доме. Двадцать восемь процентов не видят необходимости в душе, тридцать пять — в легковом автомобиле. Шестьдесят процентов ответили, что не стали бы расширять свое личное подсобное хозяйство, даже если бы представилась такая возможность. Такое же количество, шестьдесят процентов, открыто признались чужим людям — опрашивающим, что не считают воровство зазорным. А сколько еще просто постеснялись об этом сказать! При этом значительное число «неворующих» отметили, что им просто нечего красть».

Об этом же 150 лет назад писал Лесков, описывая неудачные попытки реформы деревни после 1861 года, а Мамардашвили четверть века назад уверял, что мы упорно ходим по замкнутому кругу.

Россия в основной массе невероятно бедная, асоциальная и неприхотливая страна: к асоциальности и неприхотливости ее приучила история и каноническая религия – та версия православия, которая утверждала на протяжении веков, что человек в этом мире только странник, и ему не стоит устраиваться здесь всерьез и надолго. Понятно, что начальство, и светское, и церковное, пользующееся неприхотливостью паствы (граждан), само себе обычно ни в чем не отказывает. Но такой тип народа очень удобен для управления и манипуляций. Чем меньше потребностей, тем только проще обвести вокруг пальца.

Некоторое время назад Белковский призвал к осторожному переформатированию православия – увы, боюсь, что переформатированием не обойтись: нужны радикальные реформы, вроде тех, что произошли в Европе в XVI веке. Нужна реформация, которая в результате сменит господствующий вариант лицемерного и мракобесного православия чем-то куда более современным и культурно вменяемым. При той господствующей византийской культуре, которая доминирует сегодня в России, социальные изменения вряд ли возможны, как бы ни хотелось их дождаться образованному классу. Дело не в вере, которая частное дело каждого, дело в правилах общежития, которые в России очень часто препятствуют жизни как таковой.

Понимает ли это оппозиция и ее лидеры? Я не уверен.

Буквально за несколько дней, прошедших после теракта на Бостонском марафоне и раскрытия роли братьев Царнаевых, американское общественное мнение изменилось. В глазах обывателя, чеченцы практически в один миг из жертв превратились в страшную угрозу, в объект повышенной опасности. Изменяется и взгляд на российско-чеченский конфликт, из страдающей стороны чеченцы стремительно превращаются в исламистов, джихадистов, сторонников радикального ислама. А Путин из жестокого поработителя народов (в том числе – собственного), использовавшего войны и теракты для укрепления своих политических позиций, в благородного борца с международным терроризмом: о чем, собственно, и мечталось.

Вообще-то легкость в перемене мнений – признак ветрености, незрелости и инфантильности общества, понятно, что речь идет о мало осведомленной части общества, которая наиболее подвержена манипуляциям. Но эта часть общества и есть – настоящие американцы: не интеллектуальная элита, не те, кто формирует общественные взгляды, а сами формируемые – объекты воздействия. Можно почитать комментарии и блоги на сайтах известных американских СМИ и изумиться, до какой степени средний американец, человек толпы и Интернета, не отличается от среднего россиянина: также малообразован, не осведомлен, от страха моментально становится агрессивным.

Хотя более всего меня изумил очередной «водопроводчик Джо» — колумнист ИНОСМИ и сотрудник пропагандисткой путинской телекомпании Russia Today Марк Адоманис, ранее писавший, по крайней мере, более-менее выдержанно. Его последняя колонка – сплошная истерика. Вместо анализа у него вопли — зачем вообще пустили семью Царнаевых в Америку, зачем дали им статус беженцев, зачем не выдворили братьев после того, как их родители возвратились на родину? Ведь раз родители вернулись, значит, они обманули американские власти и им не грозила там смертельная опасность, значит, они не беженцы, а обманщики. Многомиллионная эмиграция российских евреев в США должна была бы испуганно вздрогнуть при чтении этой заметки: за ничтожным исключением эти миллионы получили статус беженцев точно так же как семья Царнаевых: утверждая на соответствующих собеседованиях, что спасают свою жизнь, а это в большинстве случаев, конечно, было и остается неправдой.

Но все-таки самое тревожное – это скорость перемен в общественном мнении. Раз – и мы на небесах. Я это не к тому, что между Америкой и Россией нет никакой разницы: разница существенная – это социальный и исторический опыт, который находит себя, в том числе, в общественных институтах. В одном случае имеющихся и работающих (всегда ли блестяще – второй вопрос), в другой – практически отсутствующих. Но наивность, но безапелляционность, но склонность к самообману…