В связи с митингом мое внимание обратила тема ответственности и подготовки к мрачному будущему, ожидающему Россию, поднятая Борисом Акуниным и Олегом Кашиным и обращенная в одном случае вовне, в другом – к своим. Акунин упрекнул интеллигенцию, которая при власти, которая в шоколаде, которая надеется отсидеться, отмолчаться, а иногда с тихой радостью (за признание профессиональных заслуг) получает цацки из рук власти – кровь на вас и делах ваших. Вы отвечаете вместе с Путиным за все, что происходит: и с вас еще спросят – не так, как спросили с шестидесятников в начале перестройки за сотрудничество с совком, а по существу.

Относительно Кашина, я имею в виду не его нестройное пение песни «Все по плану» вместо речи, а объяснение поступка в фб – было стыдно и неловко из-за обилия высоких слов (типа: здесь собрался цвет нации). И интервью Тоне Самсоновой на «Дожде», где и прозвучало предположение, что у участников Болотной очень скоро окажется только два выхода: уезжать или уходить в кочегары. В очередной раз отмечу: уезжать – совсем плохой вариант. От острого ощущения России практически не помогает, зато жизнь будет поломана. Относительно того, чтобы становиться кочегаром или сторожем – предположу: и здесь не выйдет.

Кашин сравнивает сегодняшнюю ситуацию с 1983 годом: мол, сегодня работать в банках и респектабельных фирмах, связанных с государством одной кровяной системой – то же самое, что в 1983 году делать карьеру в комсомоле и КГБ. Мол, позорно. В начале 1980-х, кстати, сразу после Олимпиады и после того, как КГБ и обком КПСС уволили меня из музеев, в которых я работал, и даже из библиотеки, в которой я подрабатывал, мне пришлось забывать о высшем образовании и пойти в пресловутые кочегары. Где я с молодой радостью и ощущением почти полной свободы прослужил до самой перестройки, пиша (воспользуюсь здесь такой глагольной формой) то, что хотел я, а не советский дядя.

Но понимает ли Кашин, что нормальным это представлялось только в среде неофициальной культуры, состоявшей из нескольких десятков человек? Не десятков или сотен тысяч, как сейчас, а десятков, ну сотен вместе с читателями, а все остальные спокойно делали карьеры в комсомоле, КГБ, в обычных советских НИИ, музеях, толстых журналах и пр.? Да, и потом выбор «не поддержки советской власти», это был выбор нищеты на фоне окружающей советской бедности. Сегодня же, при дурацком капитализме, поселившемся в России, этот выбор будет лишен ореола, будет еще более мучителен и не вознагражден моральным ощущением превосходства. Потому что Россия во время будущей и очередной перестройки опять не обратит никакого внимание на тех, кто сделал радикальный, душеспасительный выбор и ушел на социальную обочину, не желая поддерживать режим ни тушкой, ни чучелом. В российской культуре куда более ценится осторожный конформизм и столь же осторожная, непоследовательная фронда, как у Евтушенко или его друзей-шестидесятников. Им и сегодня принадлежит знатный кусок постсоветской культуры.

Кстати, у самого Кашина, к которому отношусь с симпатией и уважением за храбрость и порядочную зоркость, политическая позиция почти столь же двусмысленна, как у бывших шестидесятников. Я имею в виду публично разыгрываемое православие и патриотизм. То есть православие, как интимное чувство, меня просто не касается. А вот публично декларируемое, оно, конечно, укрепляет инструменты манипуляции неразумным обществом, индуцирует обществу комплекс ложных ценностей вроде духовной и культурной исключительности, что является и самообманом, и обманом со стороны власти, которая эту якобы духовность и великодержавие обменивает на послушание и поддержку.

Верь себе в тряпочку – твое личное дело. Но не артикулируй это – как социальное достоинство, ибо вера – не социальное, не культурное, не психологическое преимущество, а подробность твоей интимной биографии.

Что касается патриотизма, то здесь все еще хуже. Патриотизм – приводной ремень любого репрессивного государства. Он призывает гордиться теми, кто погиб вроде бы за родину, а на самом деле защищая интересы тех, кто родину приватизировал в этот конкретный момент. Это обман юношества и неразумных граждан – отдавайте нам свою жизнь, умирайте за наши интересы, а мы сделаем вид, что вы умирали за родину.

Хочет ли этого Олег Кашин сознательно или он просто не знает, как иначе разговаривать с обескураженным, потерпевшим национальное поражение обществом, как не льстя ему, не зализывая ему раны? Не знаю. Но ставки на патриотизм и православие – ложные.

Что же касается социального выбора сегодняшнего российского интеллектуала, который ввиду постепенного перехода от авторитаризма к тоталитаризму может в самое скорое время потерять профессию – совета не дам. Потому что легких и очевидных путей нет. При любом выборе главным будут потери. Что терять – решает каждый сам.

Сначала несколько историй.

1. Начнем с русского адюльтера. Студенты 3 курса (третьего года обучения русскому языку) прочитали и обсуждают «Даму с собачкой» Чехова. Однако, несмотря на попытки преподавателя инициировать разные мнения, приговор аудитории непоколебим и неоспорим. Гуров, главный герой, — обманщик и мерзавец; сама «дама с собачкой» — дура и жертва. Никакие попытки препода обсудить проблемы исторической морали (то есть представить себе, что в конце XIX века в дворянско-аристократической среде правила морали были несколько иными, нежели у студентов американского колледжа во втором десятилетии XXI века), успеха не имели. Как и попытки представить себе, что речь идет о литературном произведении, о проблемах любви, у которой якобы свои законы и т.д. Не имели успеха и предложения сравнить отношения к этой истории в современной российской и американской средах: ни одни студент не мог даже представить себе, что существует хоть какие-то аргументы в пользу обмана (в том числе обмана жены или партнера). Обман – есть обман, он невозможен и постыден. А представления о российском отношении к этому произведению, к проблеме адюльтера, вообще куда более широкие нравственные правила, — интерпретировались студентами, как привычный релятивизм и безнравственность. А попросту говоря – русская дикость.

2. История вторая. Молодой начинающий преподаватель приходит снимать комнату в трехкомнатной квартире в двух шагах от его университета. Удобно. Квартира – прекрасная, хорошо обставленная, чистая, с просторными службами. Единственное, что вызывает недоумение. В квартире живет пара: сорокапятилетний препод из другого колледжа, в прекрасной физической форме, хорошо воспитанный, с чувством юмора, и его очаровательная пассия, только что окончившая университет аспирантка лет 25. Нескрываемое обожание и восхищение. Отношения в самом начале. Пришедший принят очень доброжелательно, комната, повторяем, чудесная, есть второй выход. Однако молодой преподаватель вежливо отказывается, рассказывая потом своим коллегам, что был возмущен творящимся развратом. Жить с девушкой намного младше – предосудительно. Отношения – неравные, любовь студентки очень может быть куплена протекцией со стороны ее старшего друга, преподавателя. Даже если бы эти отношения переросли впоследствии в брачные, предосудительность ненамного бы уменьшилась. Женская любовь с большой вероятностью куплена. Профессор-любовник – морально осужден.

3. История третья. В университетской среде (университеты везде разные, истории реальные) случается обыкновенный адюльтер между мужчиной и женщиной примерно одного и того же возраста, статуса и интересов. То есть жена изменила мужу, а муж, соответственно, своей жене. Об адюльтере становится известно в дружеской компании, к которой оба, так получилось, принадлежат. Результат? Неверный муж и неверная чужая жена, вступившие в связь, практически единогласно осуждены и подвергнуты остракизму. Далее следуют стремительные разводы, многолетние дружеские отношения также подорваны.

За всеми этими историями стоят очень твердые в современной Америке моральные взгляды. Обман в любом виде, в том числе в любовных отношениях, — неприемлем. Люди, этого не понимающие, — дикие и, что скрывать, безнравственные. В воинском уставе адюльтер давно уже приравнен к преступлению. Почти столь же категорично общественное мнение. Понятно, что я не могу судить обо всем американском обществе, я ничего не знаю о правилах нравственности, принятых, скажем, среди наркодилеров или в семьях шахтеров, но в довольно-таки большой части общества, в среде, называемой университетской, сегодня царят совершенно, на русский взгляд, ригористические нравы. Врать, обманывать, хитрить, лукавить – одно из самых осуждаемых преступлений.

Кстати, стремительная легализация однополых браков во многом проистекает из желания уменьшить, насколько возможно, пространство лжи. Люди не должны быть поставлены в унизительное положение, когда ложь – единственный способ выжить.

Конечно, адюльтеры, коррупция, казнокрадство, воровство, обман – имеют место быть. Клинтон и Моника Левински – это всего лишь предыдущее поколение. Еще раньше Рузвельт и его многочисленные романы. Но сегодня это поведение, маркируемое как маргинальное. Кстати, русские студенты почти сразу приходят в изумление в Америке: списывать никто не дает. Подсказок не существует. Это такой же обман, как и многие другие его виды, в России воспринимаемые как нечто естественное.

Думаю, именно категоричность нравственных запретов куда отчетливее отличает Америку от России, чем что-либо иное. Кто-то скажет, что здесь как раз проходит граница между протестантизмом, непримиримым ко лжи, и православием, терпимым к человеческим слабостям. Может, и так. Но Россия и Америка сегодня отличаются не количеством айфонов и айпэдов на душу населения, а отношением к вранью. Если кто-то скажет, что за ригоризмом по пятам следует его тень: нетерпимость, маниакальность (мол, потому студенты и школьники так легко в Америке расстреливают своих одноклассников и одногруппников), я, скорее, соглашусь. Но Россия-то сегодня погрязла именно во лжи, вот в чем проблема.

Дмитрий Быков — без сомнения, один из самых популярных персонажей поздней путинской культуры. Автор блестяще озвученных Михаилом Ефремовым пародийно-эстрадных текстов, где стилизация умело сочетается со злободневностью, а бойкость с ироничностью. Он более чем уместен. Востребован. Он и есть своеобразное отражение выморочной эпохи, в которую от цены на нефть у начальства снесло крышу, а антиинтеллектуализм российского общества достиг невиданных масштабов.

Статья Быкова тому яркий пример. Как, впрочем, и его проза. В них нет ничего позорного, они просто очередное явление массовой культуры, которая, как женщина без мужчины (в несколько переделанном чеховском mot), неизбежно глупеет. Грубеет и наглеет. То есть считает себя не просто важной и нужной, но единственной. В то же время людям, которым массовая культура не слишком интересна, ее претензии на доминирование представляются не только курьезными, но и чреватыми последствиями не менее сокрушительными, чем мракобесная политика Государственной думы.

О чем речь? Прежде всего о редукции, о форме, упрощающей смыслы. В самой процедуре упрощения, необходимой для того, чтобы серьезные образцы культуры были доступны более широкой аудитории, нет ничего зазорного. Буржуазность и массовая культура — близнецы-братья. Адаптация сложных моделей культуры происходит постоянно и является частью культуртрегерской работы. Но в обществе, не потерявшем чувство реальности, адаптация является лишь периферийной интеллектуальной работой, следствием неоднородности общества и запроса со стороны менее образованной (но интеллектуально не до конца потерянной) его части.

Что произошло в России, для которой Быков стал властителем дум? Не остроумным фельетонистом, не умелым версификатором-стилизатором, а человеком, который с важным видом знатока выносит оценки, авторитетные для значительной части думающего населения? Ведь сегодня в русской культуре много действительно умных и интеллектуально вменяемых людей (ученых, поэтов, критиков, переводчиков и т.д.), но они не в фокусе, они поменялись местами с тем, что расположено обычно на обочине интеллектуального поля. Могло ли быть иначе в путинской России, для которой интеллект вообще избыточен? Очевидно, нет.

Сложные культурные образцы востребованы в ситуации, когда общество осмысляет границы, в которых находится, и мечтает об их преодолении и расширении. Когда оно находится в процессе реформ или подготовки к ним и нуждается в обсуждении способов перехода границ, преодоления традиции, в предложении новых вариантов позиционирования интеллектуала в реформируемом социуме. Таким был расцвет поздней советской культуры (особенно в ее свободном, неофициальном варианте), которая предлагала сразу несколько конкурирующих между собой версий продолжения истории, и это богатство сложности является последним по времени достижением русской культуры.

Перестройка и последовавшие за ней ельцинские реформы почти сразу сузили культурный фокус, выбрав из многообразия позднесоветской культуры лишь то, что подтверждало претензии на власть младшего поколения советской номенклатуры, эту власть в итоге и захватившего. Началось время редукции, которая отдавала предпочтение деконструированию советских мифов в ходе борьбы псевдолиберальной элиты против элиты эрзац-коммунистической. Но как только власть оказалась приватизированной вместе с собственностью, процесс редукции еще более ускорился, и на культурную сцену вышли персонажи, ранее маргинальные ввиду их малой культурной значимости. Наступила пора традиционализма, смысл которого в подтверждении позиций, уже существующих в обществе, и противопоставлении себя тем, кто сложившимся распределением общественных позиций недоволен. И желал бы изменения набора доминирующих установок и изменения самой структуры общества.

В этом плане Быков-прозаик более чем характерен. Как традиционалист, он цементирует status quo путинского общества, препятствуя его трансформации, за исключением незначительных, почти косметических движений, которые не меняют сложившуюся общественную структуру. Как поэт-иронист, сатирик, пародист, он выполняет более сложную функцию, состоящую в высмеивании косности этого общества, в продвижении идеи его нерадикальной трансформации в рамках уточнения либерально-демократического проекта. То есть такой реформации путинской системы, которая на место буржуазного корпоративного псевдокапитализма поставила бы капитализм более канонический.

Именно это последнее обстоятельство в условиях путинской реакции способствовало возрастанию авторитета Быкова как поэта-сатирика. Более того, оставаясь в рамках своей прозы кондовым традиционалистом, в поэтических штудиях Быков переосмысляет приемы предшествующей (и декларативно отвергаемой) постмодернистской стилистики. Отвергая Пригова как образец, он на самом деле наследует если не ему, то второму поколению иронистов, вроде Иртеньева. При этом побивая последнего большей версификационной разнообразностью.

Наиболее культурно вменяемой деятельностью Быкова являются его биографические книги — о Пастернаке, в меньшей степени об Окуджаве. Однако в объектах своей биографической деятельности Быков выделяет их традиционалистские черты, делая на них акцент и практически игнорируя другие, новаторские.

То же самое, только почти в карикатурном виде, проявилось и в его статье на тему современной российской литературы. Здесь Быков почти неотличим от поздней советской критики, которая противопоставляла разнообразным и изощренным стратегиям неофициальной литературы советскую литературу правды жизни, убогую литературу так называемого профессионализма, представляющую собой многократно продублированные традиционалистские повторы, естественным образом потерявшие всякую востребованность с концом советской эпохи. Литература как повторение, культура консервации и сериала, не претендующая на осмысление границ общества, стала популярна только благодаря путинской реакции. По мнению публики, Быков-пародист противостоит путинской эпохе, на деле же, как традиционалист, он и является ее выразителем, самым популярным поэтом эпохи Путина. Да, Быков прав, русская литература (как и культура в целом) находится сегодня в небывалом интеллектуальном кризисе. В обществе почти отсутствуют запросы на интеллектуальное осмысление, на преодоление традиционализма, что, в частности, привело и к властным гонениям на фундаментальную науку. Но Быков, повторим, и есть своеобразное выражение этого кризиса. Его эстетический консерватизм куда более устраивает власть, чем сложность отвергаемой им современной культуры. Сложность синонимична переменам, консерватизм эти перемены отметает.

© Дело, 2007

Оригинал текста: http://www.idelo.ru/475/7.html

В России любят плохую власть. Жестокую к народу, немилосердную, лицемерную, мстительную. И чем более она жестока и лицемерна, тем больше любят.
И, напротив, презирают тех, кто дает народу поблажку и свободу, кто не решается казнить за насмешку, кто простофиля, тюфяк, а не Хозяин. Даже если свободу дал невольно, а потом очень хотел отобрать обратно. Раз дал — держись. Нельзя с нами этак, забалуем. Лучше так: бей своих, чтобы чужие боялись. Поэтому не милы Ельцин, Горбачев, Хрущев, а милы Грозный, Сталин, Путин.
И российская власть знает свой народ и делает все, чтобы ему понравиться: лишает его свободы, к его, народу, собственной радости. Причем лишает осознанно, целенаправленно, не отступая ни на шаг назад. Чтобы власть над народом была крепче и чтобы народ крепче власть любил.
И что остается делать тем немногим, кто не любит жестокую власть, кто не хочет быть ребенком-несмышленышем при суровом и всезнающем Папе? Им остается жестокое удовольствие, почти садо-мазо — следить за тем, как уровень свободы становится все ниже, а сама свобода все жиже. Но разве можно увидеть понижение уровня свободы, как говорится, до градуса или полупроцента? Про градус или проценты не скажу, но то, что на прошедшей неделе уровень свободы в РФ упал значительно ниже ординара предыдущего времени, это точно. Потому что власть замахнулась на то, на что еще не замахивалась.
А на что она не замахивалась? На журналиста замахивалась? Замахивалась. С этого новые времена и начались, с того, что одного журналиста научили, как свободу любить. Сначала похитили, потом, когда все по непривычке заволновались, устами самого главного сказали: не волнуйтесь, найдется. И действительно, нашелся, но урок — как предоставлять микрофон врагам нашим — получил, гаденыш. Дальше был разговор короткий, разговор в одну калитку, потому что дорожка была уже указана.
Дальше надо было вообще лишить микрофонов всех тех, кто не понял, куда направлен вектор несвободы. Видели НТВ — и нет его. И одновременно есть. По названию есть, а по желанию спорить с властью — нет. И «Итогов» нет (я имею в виду журнал «Итоги»), как нет и его преемника — «Еженедельного журнала», как и тех журналистов, которым мало было уроков, достаточных для многих. Когда власть уже почти на всю ивановскую размахнулась от всего плеча.
А на бизнесменов замахивалась? Смешно говорить — еще как! Даже фамилии лень приводить — так их много, — тех, кто не сразу понял, что их уже никто не защитит, если они не только о деньгах, но и политике будут думать. А если о политике не думать, то никто не замахнется? Ерунда все это — нет такого правила, чтобы на тех, кто руки по швам держит, не замахиваться. Потому что власть у нас любят не только жестокую, но и жадную. А жадная власть — это какая? Это такая, которая всем вокруг грозит, а если увидит чужую игрушку, закричит: хочу ее, отдай! А если не отдашь, тогда как замахнусь!
А на народных избранников власть замахивалась? А то. Как на них не замахиваться, если иначе народ не поймет, что его свободы лишают и власть за это страстно любить не будет? Были выборы губернаторов и нет их — не доросли! Зато рейтинг-то, рейтинг-то как растет, только успевай поливать, то есть свободы лишать.
Власть помнит, как большой знаток народной души как-то давал отповедь нашим злопыхателям из-за заграницы: мол, злопыхатели говорят, что у нас нэт уже любви между партией и народом. Мол, расстрелами врагов народа подорвана эта искренняя любовь. Нэправда это. Вот расстреляли мы врагов народа Зиновьева, Каменева, Бухарина. Потом провели выборы, и за нашу партию проголосовали 99 целых и 83 сотых процента наших избирателей. Потом мы расстреляли врагов народа — Блюхера, Тухачевского, Уборевича. Провели выборы. За нашу партию проголосовали 99 целых и 85 сотых процента наших избирателей.
Вот, а ты говоришь, Сталин народ наш не знал: знал, еще как знал. Потому и не боялся на него замахиваться. Хотя, конечно, и в лицо сахарно хвалил. Мол, наш советский народ — самый лучший народ в мире, самый добрый, самый умный, самый храбрый. А потом как замахнется, так что шапка сама до ушей проваливается.
Да, но на прошедшей неделе власть замахнулась на то, на что раньше не замахивалась. То есть при Сталине замахивалась, а при Путине еще нет. На писателя. На самого обыкновенного писателя, как ты, да я, да мы с тобой. Даже на двух. Один роман написал «Рейдер», и его обвинили в клевете на правоохранительные органы. Другой две публицистические книжки издал — «За родину! За Абрамовича! Огонь!» и «Нелюбимая страна». Причем не сегодня написал и издал, а два года назад. Но два года назад власть еще на писателей не замахивалась. А теперь подумала, подумала — и замахнулась. Потому что до выборов всего ничего, а если своих не бить, то кто тогда из непуганых за нас голосовать придет и где 99 целых и 89 сотых взять? То-то. Вот так на прошлой неделе власть и позвала писателей Павла Астахова и Андрея Пионтковского к барьеру.
И если кто-то скажет: да мало ли, тоже мне фигура — писатель, шелкопер проклятый! То я скажу: не замай, не в писателе дело, а в принципе, в уровне этой самой несвободы и любви. Потому что здесь наша российская власть последовательна и целенаправленна: если раньше на писателей не замахивалась, а теперь замахнулась, — значит, пришел их, писательский, черед, пусть не великих человечков, но все же. Просто таков, следовательно, у нас теперь уровень свободы. Писательский. Ну и уровень любви, конечно.