Русский телеграф

Так называется выставка, открывшаяся в петербургском музее Политической истории России (бывший особняк балерины Кшесинской, где в советское время размещался Музей революции). Подзаголовок — выставка социального экспрессионизма.
Идея показать редкое для чопорной петербургской сцены социально неравнодушное искусство принадлежит Виталию Тюленеву. По словам куратора проекта Ларисы Скобкиной, этот живописец, известный не только в Петербурге (его работы хранятся в коллекциях Третьяковской галереи и Русского музея), хотел собрать тех художников, которых, как говаривали ранее, волнует социальная тема. Увы, сам Виталий Тюленев не дожил до открытия выставки, он умер в сентябре прошлого года, и выставку собирали уже без него.
Однако социальная тема в устах художника, совсем не то же, что для политика или культуртрегера. Факультативная координата становится частью художественной стратегии: предлагая не просто искусство, а искусство, неравнодушное к социальным проблемам, художник намекает на то, что его работы надо оценивать в пространстве двух измерений — искусства как такового и больной совести. Но больная совесть для художника не более чем прием, им тоже надо уметь пользоваться, в противном случае вместо картины получается плакат, да еще с душком.
Небольшая экспозиция представляет работы 17 художников разных поколений, направлений и политических пристрастий. Обыгрывая претенциозное название выставки, один из фигурантов, Вадим Воинов, утверждает, что своевременное искусство — антипод современному искусству. То есть нечто противоположное искусству модному и коммерчески успешному. Что в устах петербургского художника звучит синонимом московского искусства. Однако даже беглый взгляд на выставленные работы, позволят заметить, что сквозь них чаще всего просвечивает редуцированный Эрик Булатов периода романтического советского концептуализма. Реже — Кабаков, но тоже образца 20-летней давности.
Соц-арт по-питерски оказывается упрощенной версией плаката (или пародией на плакат), что почти одно и то же: изображение, чаще эмблема, а под ним лозунг. Но, в отличие от раннего московского концептуализма (и в соответствии с печальной питерской традицией), большинство лозунгов имеют отчетливую национал-патриотическую ориентацию. Скажем, плакат Игоря Петрыгина-Родионова изображает черный силуэт Бориса Ельцина с теннисной ракеткой в руке на фоне горящего Белого дома. Подпись: Еще партию? Другой его плакат содержит, казалось бы, абсурдную фразу: спонсоры журналисты (вместо букв о — тусклые золотые монеты), но, благодаря выступающим буквам второго слова, плакат можно прочесть и иначе: Спонсоры — жулики.
Не менее симптоматичен автопортрет Александра Медведева — хороший честный профиль молодого национал-большевика в темной клетчатой рубашке, застегнутой на все пуговицы, который в статическом замахе поднимает руки в красных руковицах с желтым серпом и молотом на тыльной стороне, олицетворяя собой воплощение цитаты-приказа вождя народов Иосифа Сталина Овладеть большевизмом.
Политической антитезой левому радикализму тех художников, которые обыгрывают красно-коричневую символику, является правый радикализм Марины Колдобской, автора намеренно вызывающих работ Православные всех стран, объединяйтесь и Ленин в Грозном. Иронический контекст не убавляет банальный публицистический пафос, а вынесенная в подзаголовок социальная тема (как, впрочем, и изданный к открытию буклет, содержащий протест против обрушившейся на страну коррупции — коммерции — конформизма) провоцирует зрителя на политические споры, которые, однако, не возникают ввиду скрипа заезженной пластинки, издаваемого большинством показанных работ. Зато инновационная бедность питерского соц-арта позволяет прочесть название выставки не как Своевременное искусство, а как Свое — временное искусство. То есть искусство, но очень, очень свое и очень кратковременное.

1999

Переключая телевизионные каналы в новогоднюю и рождественскую ночь, трудно было отделаться от ощущения, что у телевидения и генетики много общего; в частности, ключевое слово — передача. Телевидение — передача изображений на расстояние, генетика — наука о наследственности, которая основана на передаче наследственных же признаков следующим поколениям.
Только напрочь забыв о генетике и инспирируя приступ слепоты и глухоты, можно утверждать, что российские телеканалы — безродные космополиты. Но именно ночные святочные программы — это своеобразная психоаналитическая кушетка, на которой пациент выкладывает зрителю всю правду о себе, открывая бездны своего подсознания и реализуя народную мудрость, в соответствии с которой что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Не только потому, что новогодний телезритель нетрезв по определению, но и ввиду не менее традиционного тождества веселия и пьянства, кои суть синонимы на Руси. В будни телеканалы — трезвы, прагматичны и в рекламной упаковке из ток — шоу предлагают компромат на конкурентов как самый ходкий контрабандный товар, зато в праздники, да еще и такие вселенские и внеидеологические как Новый год и Рождество, говорят о любви, своей и зрительской, лелея иллюзию взаимности. И делят телеаудиторию не по политическому или экономическому ареалу, а в соответствии с таким, кажется, факультативным признаком, как эстетический background.
А эстетический background куда красноречивее и характернее натужной телевизионной респектабельности. И — хотя жанровый выбор новогоднего меню получился скудным: советская эстрада, Голубой огонек, мелодии и ритмы зарубежной эстрады — симптоматичнее. В фокусе оказались блаженные 70-е годы, когда западная музыка впервые проникла на ночной новогодний телеэкран в рубрике мелодии и ритмы, Семнадцать мгновений весны показали фашизм с обыкновенным человеческим лицом, Голубой огонек усадил за один стол знатного сталевара и оперную примадонну, а Поющие гитары исполнили по — русски песню Beatles Eight Days A Week с припевом: Травка зеленеет,/ Солнышко блестит,/Ласточка с весною в сени к нам летит.
Распределив между собой роли и жанры, компания ОРТ прокрутила третью серия мыльной оперы под названием Старые песни о главном — 3, где Пугачева спела Sunny, Леонид Агутин — песню на слова Роберта Рождественского из Семнадцати мгновений, а Александр Буйнов в компании с Бони М исполнял роль белого негра. НТВ познакомило зрителей с модернизированной версией Огонька. Филипп Киркоров голосом Робертино Лоретти сбацал арию из оперы Норма Беллини, Валерия и Лада Дэнс изобразили бетховенского сурка, группа Ногу свело — Аве Мария. РТР, показав Звездную ночь в Камергерском, посвященную истории русского мюзикла, попыталось доказать, что Россия — родина слонов, ибо, как не трудно догадаться, русские приложили руку к самым значительным достижениям западной культуры. А доказав это, с легким сердцем запустили Данс — машину, исполнявшую ностальгические мелодии и ритмы зарубежной эстрады. Зато Культура даровала зрителям изысканную прогулку по Венскому лесу (правда, с помощью подсказки РТР мы теперь знаем, что музыку Штрауса к фильму Большой вальс аранжировал наш Дмитрий Темкин), а сагалаевский ТВ-6 сделал гвоздем новогоднего эфира фильм Бедная Саша, после чего угостил сладким компотом из тех же ритмов и огонька.
Но самым популярным новогодним блюдом оказался — гибрид, в самых разнообразных сочетаниях, а основным приемом — мичуринское скрещивание: попса и опера, советская песня в западной аранжировке, западные ритмы в советском исполнении, сосна с ветками яблони и груша с елочными шишками. Гибрид здесь не оценочное понятие, а, так сказать, концептуальное и композиционное. Как тельняшка, выглядывающая из — под фрака в названии Иванушки Интернэйшнл или в сценическом псевдониме Лада Дэнс. В прошлом веке этот принцип был зафиксирован как смесь французского с нижегородским, для постперестроечной попсы он стал фирменным стилем.
Русская культура, исполненная с высоким градусом духовности, всегда испытывала определенные проблемы с легким жанром. Будь то литература, тяжелая атлетика или музыка. Тяжеловесов — пруд пруди, легковесов — днем с огнем не сыскать. Русская культура развлечений — узкий ручеек между двумя высокими берегами: комплексом неполноценности и комплексом превосходства. Комплекс неполноценности — у нас все хуже, потому что ничего своего нет. Комплекс превосходства — у нас все лучше, потому что духовнее. Но как составить репертуар концерта, если в арсенале одни оратории? Как результат — обилие мулатов, которые чернее голосистых американских негров, и метисов, что краснее непреклонных индейцев и желтее не менее мудрых индийцев.
Последовательный поиск источников ностальгии привел Старые песни о главном к рубежу 70-х, но эстетический гибрид в виде музыкального салата оливье, ставший основным блюдом на святочном телевидении, появился раньше, самоопределившись на пространстве между двумя высказываниями Н.С. Хрущева: Следующее поколение будет жить при коммунизме (как версия еще более древнего высказывания И на нашей улице будет праздник) и его же гневным окриком Генетика — продажная девка империализма. Потому что праздничное телевидение есть плод коллективного труда того поколения, которому должно было жить при коммунизме, но так как генетика оказалась продажной девкой, то вместо коммунизма оно угодило туда, куда угодило. Ибо авторское определение Хрущевым генетики допускает и буквальное истолкование как буржуазной лженауки. И метафорическое, которое на самом деле можно интерпретировать как ревнивую ламентацию. Ведь получается, что проклятый империализм соблазнил ничто иное как генетику, то есть наше будущее, и даже природа передачи наследственных признаков оказалась продажной девкой. А так как она продажная, то отдается тому, кто больше заплатит, вот ее и купили с потрохами. Жалоба Хрущева достаточно точно зафиксировала исторический момент, когда природу — мать совратил буржуазный империализм, оставив советского империалиста (тоже захватчика, но бедного) с носом, то есть без потомства.
Обвинив генетику в продажности, Хрущев по сути дела перефразировал банальную формулу кто платит, тот и заказывает музыку. В том числе и музыку будущих поколений, которым он обещал светлое будущее, на самом деле зная, что уже все расхищено, предано, продано. Даже если формула энсэхарэ не определяет генетический код любого явления (некоторые все же отдаются не за деньги, а по любви, а большинство предпочитает сочетание первого и второго, полезного и приятного), то российское телевидение — это, конечно, не только окно в мир, но и цепочка хромосом. И только запоет — в эфире буйноголосый гибрид. Что — то вроде черного терьера, выведенного в качестве единственной по — настоящему советской породы в питомнике Красная звезда от скрещивания ризеншнауцера, ньюфаундленда, кавказца и эрдельтерьера: по мысли заводчика — собрание лучших качеств, в реальности — нечто мохнатое, дикое, шалое, иногда ласковое до умиления, подчас агрессивное, без всякого повода.
Чистота жанра — это что — то запредельное, принципиально иное, не от мира сего. Как гранитный мол, на который накатывает волна, омывает его, но не перемешивается как волна и камень, лед и пламень, стихи и проза. Кесарю — кесарево, Богу — Богово. Сначала комедийный сериал Собачий мир, а затем праздничное обращение к зрителям Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия Второго. Именно так сочельник Рождества отметил канал РТР. Без неуместных шуток, баловства и беспричинного смеха. Что делать, для истинно православных по — настоящему радостный праздник — Пасха, крестные муки и воскрешение Господне. А вот Рождество — праздник торжественный, немного суровый, чинно — благолепный и церемониальный.
По крайней мере так его показали на большинстве телеканалов, которые тоже вытянулись в струнку и выстроились в строго определенном порядке. Компания ОРТ, дабы доказать солидарность с утверждением, что Москва — третий Рим, а четвертому не бывать, в верноподданном порыве показала многочасовую трансляция из столичного Богоявленского кафедрального собора. РТР, обуреваемое традиционной жаждой исторической справедливости, показало Рождество в Вифлееме. Канал ТВ-6, понимая, что он еще мал и у него своя ниша, продемонстрировал праздник в деревенском храме. Канал Культура даже в красный день церковного календаря не позволил забыть, что это канал истинной и высокой культуры. Днем здесь устроили телемост между московским Новодевичьим монастырем и петербургским Казанским собором, а вечером, памятуя о том, что церковь у нас отделена от государства, само государство — многоконфессиональное, а культура — светская, сначала обсудили судьбу российской интеллигенции в передаче Кто мы?, а затем показали фильм режиссера А. Торстенсена Говорите с радостью — он был.
Политкорректно, вдумчиво, осторожно. Чего не скажешь о канале НТВ, который отметил рождественский сочельник показом американского фильма Назад в будущее-3, а затем в рубрике Наше старое кино запустил две серии 12 стульев, прекрасно понимая, как прозвучит в этот день коварный вопрос главного героя к оппоненту в рясе: Почем опиум для народа? После чего трудно было не вспомнить другую не менее знаменитую фразу мсье Бендера из его последующего религиозного диспута с ксендзами: Эй, вы, херувимы и серафимы! Бога нет! Нету, нету, и никогда не было. Это медицинский факт.
Вопрос о цене опиума прозвучал, между прочим, аккурат в тот момент, когда православные иерархи в Богоявленском соборе и деревенских храмах благословляли верующих, так что случайность совпадения, думаю, можно исключить. А имея в виду достаточно напряженные отношения НТВ и РПЦ после показа Последнего искушения Христа и отповеди НТВ со стороны патриарха, эта демонстрация может быть интерпретирована в духе, известном как наш ответ Чемберлену. А заседание редколлегии, на котором была окончательно утверждена сетка вещания на этот день, думается, вполне точно отражена на картине Запорожцы пишут письмо турецкому султану. Представим стол, заваленный бумагами, несколько знакомых живописных фигур вокруг него, маскарадные наряды, отнюдь не противоречащие моменту, и лица, усталые и довольные.
Но тем святочное телевидение и интересно, что хотя бы раз в год можно доподлинно узнать: кто есть кто? И каким разные телеканалы представляют своего зрителя. Для кого гнозис, для кого — генезис. Кому — поп, а кому — попадья.

КоммерсантЪ

Литературная премия Александра Солженицына за 2000 год (ее денежное наполнение составляет тысяч) присуждена Валентину Распутину. В любой премии, какими бы демократическими процедурами ни сопровождался процесс выдвижения и отбора номинантов, окончательное решение принимает узкий круг лиц. То, что в жюри премии Солженицына решающее слово принадлежит самому, как говаривал Бродский, «нобелю», сомнений не вызывает. В прошлые годы Солженицын наградил филолога Владимира Топорова, достоинств которого не перечесть, и поэтессу Нину Лиснянскую, с безукоризненной репутацией поэта-диссидента (она демонстративно вышла из презренного Союза писателей после скандала по поводу «Метрополя»). В этом году премию дадут Распутину — некогда деревенщику и почвеннику, ныне правоверному, кондовому патриоту. Зачем?
Репутацию Солженицына уже не может изменить ни он сам, ни другие, потому что эту репутацию сегодня ни улучшить, ни ухудшить существенным образом нельзя. Солженицын не способен удивить, возмутить, обрадовать, весь арсенал приемов уже использован, колчан пуст, а главная стрела в свое время попала в самое сердце и застряла там надолго, если ни навсегда.
Солженицын может: поддержать Путина или Зюганова, восславить успехи русского оружия в Чечне или призвать к ограничению свободы слова, как института, не отвечающего менталитету русского народа, — он все равно останется автором знакового «Одного дня Ивана Денисовича» и культового «Архипелага» — нержавеющих гвоздей, забитых им в гроб русского коммунизма. То, что потом Солженицын обиделся на Запад и стал неуклонно двигаться в сторону утопического и архаического словоупотребления и столь же утопических представлений о русской истории, легко объяснимо. На Западе Солженицына хотели втиснуть в прокрустово ложе могильщика большевизма, а ему хотелось быть властителем дум, чем-то вроде папы римского, коронующего королей и президентов. Разочарование подвигло его на противопоставление сытого и бездуховного Запада и бедного, беспутного, но вечно ищущего правду русского народа, готового в этих поисках и других не пощадить, и себя не пожалеть.
Это же разочарование ожидало его в России, когда он наконец-то решился переехать из Вермонта в Москву. Роль властителя дум оказалась изъятой из репертуара культурных ролей, но не под влиянием бездуховной массовой культуры, а в силу естественного хода вещей. Слово после Освенцима и Гулага перестало быть мерилом истины, литература уже не «наше все», а писатель — в лучшем случае, собеседник, интеллектуал, комментатор прошлого и настоящего, творец парадоксальных или банальных интерпретаций, в разной степени занимательных, в худшем — создатель либретто для мыльных опер. Сам Солженицын своим «Архипелагом» способствовал ослаблению литературоцентристских тенденций в русской культуре, но либо не понимает это, либо не способен согласиться с собственной миссией.
Все, что сделал и делает до сих пор Солженицын после возвращения в Россию, укладывается в программу безуспешной реанимации роли писателя как властителя дум. Для этого он и придумал премию, награждая тех, кто, как и он сам, недоволен сегодняшним социальным статусом литературы. Было бы странно, если бы своей премией он отметил Пригова или Сорокина: за какие коврижки, хочется спросить? Хотя именно они настоящие последователи автора «Ракового корпуса», утонившие многие координаты идеологических констант и снявшие груз с души у тех, кого этот груз измучил как раковая опухоль. Солженицын поставил диагноз, а резать, кромсать, с мрачной веселостью и дикой энергией, стали уже концептуалисты. Но Пригов и Сорокин — манипуляторы, для них что Марков, что Мандельштам, что Кочетов, что Ахматова: все — фетиши и объекты манипуляции. Разве можно было наградить их с формулировкой «за пронзительное выражение поэзии и трагедии народной жизни в сращенности с русской природой и речью, душевность и целомудрие в воскрешении добрых начал»? Нет, потому что эта формула — выражение комплекса неполноценности, помноженного на комплекс превосходства. Зато Распутин, который во времена советской цензуры был (или казался) смелым обличителем и радетелем за народную правду, а ныне стал скучной и мрачной архаикой, весь, как Афродита из пены, вышел из этой самой «сращенности», «пронзительных выражений» и «целомудрия», которое, позволь ему, будет опять головы рубить.

2000

Коммерсантъ-Daily

Это редкий талант, особенно в России, –— быть объектом любви толпы, уважения интеллектуалов и почитания коллег. Он был правдив, не доходя до осуждения. Он был искренен, никого не обижая. От его естественности, доверчивости, скромности и самобичевания шел мороз по коже. Так говорить о себе и своих, несомненно, преувеличенных недостатках мог только тот, кто реально ощущал их во сто крат сильнее, чем свои куда более очевидные достоинства. Обычно бывает все наоборот.
Александра Володина любили даже те, кто ему завидовал,– драматургу, сделавшему для советского театра больше, чем этот театр заслуживал. Потому что быть таким неамбициозным при такой славе — значит не ощущать ее. А зачем она, такая слава, нужна и чему завидовать? Пусть мучается. И он мучился, одновременно все и, кажется, всех любя. В ответ любили и его, потому что это было легко даже тем, кто не любит театр, не видел знаменитых спектаклей по его пьесам в московском Современнике или у Товстоногова в БДТ и даже не слышал о них.
Эти постановки всегда были событием. Как можно было реформировать бесконечно лживый, фальшивый, пропагандистский советский театр? Драматург Володин внес в него ту максимальную искренность и новизну, которая могла быть не отторгнута, и после него этот театр стал другим. Не Беккет, не Ионеско, не Мрожек повлияли на советский театр, а он, Володин, потому что абсурдистов все равно не ставили, да и говорили они для немногих, а Володина — не трибуна, не пророка, человека с канонической биографией: фронтовик, в тридцать лет окончивший Институт кинематографии, — ставили, и он оказался тем, кого ждали.
Естественно, его любили те, кто по многу раз в кино или вечерами по телеку смотрел его фильмы Звонят, откройте дверь!, Пять вечеров, Осенний марафон. В них всегда было что-то от него самого — трепетная неуверенность, камерность без манерности и ум без пафоса и нажима. Есть редкий талант — быть почти в равной степени талантливым и уместным на разных уровнях, и Володин прочитывался снизу доверху: сельские учительницы плакали, диссиденты видели свое, начальство соглашалось толковать его сюжеты как конфликт свободного нравственного чувства с догмами мещанской морали.
Конечно, можно задаться вопросом: чтобы было б, не превратись в свое время родившийся в славном городе Минске Саша, Александр Моисеевич Лифшиц, в Александра Володина. В его удивительно цельной и невероятно естественной жизни это был, пожалуй, единственный игровой ход. И он выиграл — и вместе с ним многие.
Уход Володина — невосполнимая потеря не для российского театра или кинематографа, не для ПЕН-клуба или Союза писателей, а для жизни, с трудом рождающей и тем более позволяющей выжить таким людям. Не Учитель, не Праведник, но себя жалел меньше, чем других. Говорить с ним было больно и приятно. Выпить любил. Стихи писал. Женщины обожали его.

2001

Открытое общество

Современное искусство в конце XX века не говорит о прекрасном и не доставляет удовольствие, по крайней мере эстетическое. Оно не использует красивые мифологические сюжеты, забыло такие жанры как портрет, натюрморт, пейзаж. Даже само понятие картина для него уже неактуально. Актуальны перфомансы, акции, инсталляции. Но это актуальное искусство при всей его нескрываемой сделанности, конструктивности и искусственности говорит человеку и обществу о тех границах, в которых они пребывают. Говорит на своем художественном языке то, что иначе ни человек, ни общество узнать о себе не могут. Потому что знание о границах необходимо для того, чтобы их преодолеть. И, что симптоматично, уровень интереса к современному искусству соответствует уровню развития общества и его открытости реформам.

В России есть современное искусство, но почти отсутствуют институции, его поддерживающие. Некоторые русские художники занимают высшие ступени табели о рангах мирового искусства, которое сегодня принципиально интернационально. Но в России нет музеев современного искусства, мало галерей, практически отсутствует рынок современного искусства. Даже те, у кого есть деньги, предпочитают вкладывать их в недвижимость, а не покупать работы художников-современников, если это только не заведомо вторичные картинки, которыми можно украсить офис. Но современное искусство — не роскошь и не декор, а зеркало социального и интеллектуального познания. Более того, оно — инструмент, в равной степени уникальный и необходимый.
Поэтому появление в Петербурге фонда культуры и искусства “Институт ПРО АРТЕ”, стало событием, далеко выходящем за пределы культуры северной столицы. Актуальное искусство необходимо не только Петербургу, хотя именно Петербургу, городу музеев, классических дворцов и памятников, оно, возможно, нужнее других. Петербург — остров прошлого, порой прекрасного, подчас церемонного и очень часто противостоящего живому настоящему, которое не имеет границ. Институт Pro Arte работает в городе уже второй год: лучшие искусствоведы страны читают лекции по истории наиболее важных и интересных явлений культуры и искусства ХХ века. Регулярно приезжают ведущие искусствоведы и знаменитые художники со всего мира. Институт организует собственные программы и поддерживает проекты, направленные на развитие актуальных явлений современной культуры и искусства.
Удачное название института рифмуется с названием популярной телепередачи о сексуальных проблемах. Да, знать “про ЭТО” — небесполезно, но про АРТЕ, то есть про не имеющую границ мировую культуру, пожалуй, необходимо.

2000