Дело

Оригинал текста

Одно из соображений, которое посетило меня уже при самом первом приезде в Америку, это то, что страна сия куда ближе не к Европе, а к России. Может быть, потому что в ней сегодня азиатов если не больше бывших европейцев, то все равно очень много.

Веселый мусор
По сравнению с Европой, той же Германией или Италией, порядка и чистоты здесь не просто меньше, а они как бы отсутствуют. Что совсем роднило бы Америку с Россией, кабы не разница в самой структуре беспорядка и того, что называется грязью. Грязь в России — тяжелая, маслянистая, земляная. Ее происхождение, говоря серьезно, в неразделенности. Точнее, в неокончательной разделенности города и деревни, когда в самых крупных городах есть достаточно участков голой земли, не огороженных поребриком, и машины, заезжая на эти участки, разносят своими колесами деревенскую грязь по улицам.

Конечно, в Америке городская жизнь давно структурирована, и найти кусок земли без асфальта или брусчатки, на которую можно поставить автомобиль, практически невозможно. Но мусор (когда-то русско-немецкий писатель Леонид Гиршович хорошо сказал о различии между веселым западным мусором и обыкновенной российской грязью) здесь просто часть жизни, и он не исчезает с улиц каждое утро, как в Европе. Раз в неделю по одной из сторон улицы с односторонним движением промчится с огромным грохотом уборочная машина, больше поднимая пыли, чем собирая ее. В другой день недели проедет по противоположной стороне. И вся недолга. Необходимость убирать территорию непосредственно на тротуаре лежит на владельце каждого дома или на супервайзере (по-нашему — управдоме; где только они сегодня?).
Конечно, владельцы собак водят своих меньших братьев на поводке и носят с собой полиэтиленовые пакеты, куда сразу же запихивают то, что несчастный друг сделал прямо на асфальте. Но не потому, что такие чистюли, а потому что штраф за собачье говно доходит до нескольких сот долларов. А со штрафами здесь просто.
Но вот если ты выбросишь в окно машины обертку от жратвы или бумагу, тебе никто не сделает даже замечание. Формально за это тоже полагается штраф в 50 баксов, но ни один полицейский не будет мелочиться и останавливать за это машину, если, конечно, кулек не полетит ему прямо в лицо. В любом случае это не Сингапур, где 1000 баксов надо заплатить за выброшенную на тротуар жевательную резинку.
То же самое касается и многого другого, на что нет строгих правил, подкрепленных штрафами. Да, курить в ресторане никто не решается уже несколько лет, но продавать траву, не стесняясь стоящей рядом полицейской машины, можно сколько угодно. Я множество раз видел, как назойливые наркодилеры приставали к прохожим в Вашингтон-сквере, раскладывая свой товар чуть ли не на бампере полицейской машины. Отмазка у них всегда готова, как и оправдание: не продаю, мол, — сам пользуюсь и друга ситного угощаю. А за марихуану в небольших количествах здесь не судят.
Зато судят за любое рукоприкладство. То есть одна из любимых русских забав в виде мордобоя чрезвычайно редка на североамериканском континенте. Потому что не только удар в лицо до кровавой юшки из носа, но просто толчок в грудь — преступление, караемое отнюдь не штрафом, а тюрьмой лет так на пять. Никаких ковбойских разборок у стойки бара, никаких выяснений отношений с помощью кулаков, как в каждом втором голливудском боевике, нет и в помине. Потому что удар, толчок, просто прикосновение — преступление перед личностью, сурово наказываемое законом.
Это не означает, что нет ссор, например, среди соседей по дому или среди водителей машин, попавших в ДТП, но такие стычки проходят без какого-либо телесного контакта, потому что любой американец знает, что драка, если будет вызвана полиция, почти обязательно закончится в суде и закончится плохо для того, кто ударил первым, или вторым, но сильнее. И поэтому о «помериться силами» не может быть и речи.
Вообще так называемая социальная нравственность в Америке держится вокруг согласия по поводу принимаемых законов. Это как раз то, чего в помине нет в России. В РФ можно принимать любые законы, но они все равно работать не будут, если не приносят денег чиновникам. А даже если станут приносить им деньги, то и в этом случае будут работать очень плохо. Асоциальность, недоверие (я бы сказал — подозрительность ко всем и всему, которая в России определяет социальную жизнь) подрывают возможность хоть как-то увеличить доверие к власти.
То есть власти доверяют, когда она заявляет, что Запад прогнил и мертвец не может диктовать нам свои правила демократии, но когда власть скажет, что пить и курить можно только в отведенных для этого местах, а за въезд машины на не предназначенное для стоянки место ожидает наказание, я посмотрю, как это будет исполняться.

Неписаное рабство
Увы, здесь отличие. Но отправимся дальше. Как и Россия, Америка — рабовладельческая страна. То есть, казалось бы, в прошлом рабовладельческая, но на самом деле для идеи рабства нет прошлого. И все это понимают (из тех, конечно, кто хочет понимать). Да, фактически рабства нет, но есть рабский труд и рабы, согласные на него. Как в России, так и в Америке. Юридически рабство было отменено в обеих странах почти одновременно. На самом деле оно никуда не исчезло, а находится на уровне структурирования социальной жизни и определения ее ценностей.
Да, конечно, александровские реформы заставили землевладельцев отпустить крестьян на волю, но, по существу, в социальной и культурной памяти деление на бар-господ и рабов, пусть бывших, осталось и воспроизводится при любых изменениях и трансформациях социальной системы. Так было до революции, при советской власти, так и сейчас при Путине. Поэтому люди о себе говорят, хватаясь за непосильное: «Не баре, дотащим». Поэтому они с пониманием относятся к тому, что им платят не просто мало, а унизительно мало. Поэтому олигархи, чиновники, политики и обслуживающий персонал из журналистов и политологов может жировать как угодно, но делиться с рабами — западло.
Платить большие зарплаты рабам — пускать деньги на ветер: все равно пропьют. Поэтому врачи, которые во всем мире чемпионы по зарплатам, получают в России пособие по выживанию. Не баре. А за счет низких зарплат работников, естественно, беззащитных перед барами (раньше с партбилетом в кармане, теперь с солидным счетом в банке), этот самый счет и появляется. Причем то, что рабский труд плох и непроизводителен, само собой разумеется.
Благосостояние многих в Америке сегодня тоже держится на рабстве. Уже не черных (они свое отышачили и теперь с полным кайфом сидят на вэлфере — социальном пособии), а латинос — прежде всего нелегалов-мексиканцев. Эти бедолаги, которым на родине и доллар — деньги, ежедневно, еженощно, без перерыва на обед тысячами переходят границу, а потом вкалывают везде, где за труд платят в несколько раз меньше, чем установлено законом.
Они заполонили все кухни ресторанов, все подсобные должности, разные строительные специальности. Они делают все то, что делать надо, даже необходимо. Они там, где работа пыльная, но делать ее коренным жителям даже за большие деньги неохота. Нелегалу платят, как рабу, чтобы не подох с голоду и не бунтовал. А то, что с нелегальной эмиграцией якобы происходит нешуточная борьба и не сегодня-завтра на границе с Мексикой появится электронная граница, — обыкновенное лицемерие. Никто нелегалов не ищет и не трогает, пока они не нарушат чего-нибудь серьезного. Да и тронуть их нельзя: ведь относительно высокий уровень жизни американцев держится на их рабском труде, и об этом, конечно, все знают.
Понятно, что это рабство неписаное, но все неписаные законы порой крепче и надежнее цементируют общество, чем писаные. Конечно, при американской законопослушности (увы, отличающей ее от России) достаточно было бы устроить несколько серьезных судебных разбирательств с крупными исками по отношению к работодателям, использующим рабский труд нелегалов, а потом пустить по проложенному следу тысячи ищеек-инспекторов, и все это вошло бы, так сказать, в русло закона. Но кого тогда эксплуатировать, кто тогда будет средним классом в Америке, кто сможет ходить в рестораны и ездить на восьмицилиндровых лимузинах размером с небольшой сарай и расходом бензина, как у грузовика?.. Страшно. Хотя, в принципе, возможно.
А вот в России не страшно, да и невозможно. Потому что с навязанным разделением на бар и рабов поделать ничего нельзя. Я, грешным делом, рассчитывал на перестройку, рассчитывал на независимые профсоюзы, способные защитить работника от господина-работодателя — фиг тебе. Власть всех купила — и профсоюзы, и партии, и парламент, и прессу. Так что жить при рабстве России еще долго.
Как долго? А пока не появятся в огромном количестве новые рабы в виде собственных нелегалов; вот тогда они и станут рабами, а мы — барами.

Дело

Оригинал текста

Вообще-то дороги в Америке плохие. То есть не везде, и не такие плохие, как в Петербурге, но точно хуже, чем в центральной Европе, особенно если сравнить, скажем, Нью-Йорк и Берлин.

Автомобиль как дойная корова

Здесь есть ряд важных частностей — например, сами развязки американских дорог довольно многочисленные, а также система городских хайвеев (скоростных дорог) и задуманы, и осуществлены на приличном современном уровне. Но само дорожное покрытие (причем подчас в самых важных местах — на крутых поворотах хайвея, на перекрестках или в том же Манхэттене) — с выбоинами, заплатами, кочками и большими трещинами.
Колесо не провалится, люк открытым не будет, но руль в руках постоянно подрагивает на неровных стыках, при повороте из-под колес летят мелкие камни, на дороге вполне может оказаться выехавший на середину полосы пластмассовый знак-разделитель. И вообще машины, ходившие в больших городах, на северо-востоке ценятся процентов на 20 ниже, чем те, которые ходили только по гладкому маслу провинциальных хайвеев. Хотя дорожные работы постоянно создают дополнительные пробки, сказать, что улучшение бросается в глаза, нельзя.
Зато количество платных дорог растет как на дрожжах. Из одного большого города в другой просто так не добраться — плати на выезде, плати в пути, плати на въезде. Вообще автомобили и автомобилисты — главный источник пополнений городских бюджетов. Нет, не источник — дойная корова, которой не дают ни секунды покоя, а только подставляют усовершенствованные доильные аппараты и доят, доят до потери чувства и меры. Фантастически высокие суммы штрафов, в том числе (и прежде всего) за парковку, превращены в бич, которым полиция жестоко дрессирует всех не шибко законопослушных граждан, а особенно новичков, прибывших в Америку из других стран и не привыкших еще к драконовской строгости местных законов.
Конечно, существует множество легенд о водителях, которые ездят так аккуратно, что их не останавливают не протяжении десятилетий: мол, остановили раз пожилого водилу, и выяснилось, что сорок пять лет он ездит без прав и ни разу ничего не нарушил. Но куда больше историй, описывающих обратное.

Ужин с нагрузкой

Один мой знакомый взял у приятеля машину и поехал с девушкой в ресторан. В выражении «поехал с девушкой в ресторан» присутствует та банальная легкость, которая здесь кончается, как только вы к этому ресторану подъехали. То есть ресторан есть, а остановиться негде. Нет ни бесплатной парковки, ни платной — так называемого миттера — или автомата, возле которого вы ставите машину и опускаете в прорезь 25 центов, что, в зависимости от места, может даровать вам полчаса, пятнадцать или десять минут парковочного покоя. Но чтобы обрести его, порой надо покататься час, а то и больше. Примерно столько я тратил, чтобы найти парковку около музея Метрополитен или около Центрального парка. И даже в Чайна-тауне, где мы решили как-то пообедать, нам пришлось минут сорок прочесывать китайские кварталы, запруженные машинами и людьми. Во всей городской Америке нет ни метра — что там метра — ни сантиметра без разметки, запрещающей или разрешающей (но всегда на какое-то ограниченное время) парковку. Эта разметка тотальна.
Так или иначе, знакомый моего приятеля подъезжает с девушкой к ресторану, а затем начинает крутить вокруг да около, пытаясь найти парковку. В конце концов, он что-то находит, хотя сам понимает, что ничем особенно хорошим похвастаться не может. Он ставит машину так, что его заднее колесо оказывается на том, что у нас называется въезд во двор. То есть въехать и выехать можно запросто, но метр он у этого выезда отнимает. Дальше уже все зависит от везений и настроения полицейского.
Короче, сидит этот молодой человек с девушкой в ресторане, а душа его не на месте, все думает: прицепили ему тикет (так называется штрафная квитанция) или нет? Посидел так минут двадцать, потом говорит: «Извини, пойду покурю», а сам бегом к машине и уже издалека видит на стекле проклятый оранжевый тикет — так и есть! Открыл, прочел — 120 баксов! Не повезло. Ладно, думает, хорошо, будем считать, что ужин на сто двадцать долларов оказался дороже, но зато теперь спокойно поем. То есть человек думает, что, раз ему штраф уже выписали, значит, может стоять сколько угодно — дважды не накажут. Не тут-то было: когда он через полтора часа вернулся с девушкой к взятой на прокат у приятеля машине, на ней красовались уже два оранжевых тикета — ужин оказался дороже на 240 баксов.

McOtkat
Я много слышал, что взяток в Америке не берут. Вранье, берут. Не буду утверждать, что все или многие, но мне буквально на следующий день после покупки машины пришлось давать взятку. Я купил машину с одним комплектом ключей и узнал, что сделать дубликат можно в мастерской, расположенной в полицейском офисе дорожного движения в двух шагах от океана.
Позвонил, приехал, начал кружить в поисках парковки. Везде, где можно, нет места, а где есть место, там нельзя. В какой-то момент проезжаю мимо очередного «Макдональдса», поворачиваю на стоянку при магазине и ищу, нет ли запрещающих знаков. Запрещающих знаков нет, я ставлю машину и очень радуюсь своей удаче, потому что ровно за углом находится полицейское управление, где мне будут делать ключи. Прихожу, начинаю разговаривать, и буквально на второй минуте мастер мне говорит: «А где машину-то поставили — надо будет пульт дистанционного управления настроить…» — «Да здесь, за углом, у «Макдональдса»». — «У «Макдональдса»?» Смотрит он на меня, как на сумасшедшего: бегите скорей, если уже не поздно!
Я ничего не спрашиваю, хватаю ключи и бегу, поворачиваю за угол и вижу, что моя машина уже висит на эвакуаторе большей частью корпуса и ее сейчас увезут. Если я скажу, что прошло минуты четыре-пять, как я ее оставил, это преувеличением не будет. Около машины работник «Макдональдса» и эвакуатор, затаскивающий мою машину себе на спину. Я кричу: «Постойте! В чем дело: я только что отошел, а разве здесь нельзя стоять?» А они мне сразу, не вдаваясь в подробности: «Если хотите оспаривать — ради Бога, заплатите 400 долларов штрафа и обращайтесь в суд. Если не хотите оспаривать, платите 100 долларов на месте — и никаких хлопот».
Выяснилось, что у меня нет наличных. И я бегал искал банкомат, неожиданно забыл пин-код и вынужден был вернуться к машине за мини-компьютером, потом принес, наконец-то, своим мучителям 100 долларов, дал им деньги, ожидая, что мне взамен дадут квитанцию, которую я потом буду всем показывать. И только спустя минуту, когда вместо квитанции получил свои ключи, а затем тупо смотрел, как водитель эвакуатора разворачивается и скрывается за углом, понял, что меня только что заставили дать взятку.
Потом я читал, что все это незаконно или полузаконно. То есть действительно у магазина или аптеки может парковаться только тот, кто идет в магазин или аптеку, а если вы идете в другой магазин, то нарушаете какое-то правило этого магазина и вас, в принципе, могут наказать. Но то, что проделали со мной, было наглой формой вымогательства: работники «Макдональдса» работают в паре с эвакуатором и почти наверняка получают откат.

Дополнительное свидетельство демократии

Вообще вы всегда можете отказаться платить штраф, сказать, что вы не виноваты, и вызвать полицейского в суд, и если он не придет (а иногда им лень или они просто забывают), то с вас денег не возьмут. Но если докажут, что вы виноваты, то заплатите штраф плюс судебные издержки.
Кстати говоря, безумные штрафы совершенно не означают, что здесь водители ездят без ошибок или ездят вообще хорошо. Просто они стараются не нарушать те правила, за нарушение которых особенно карают. Но повернуть через двойную сплошную, повернуть не из того ряда и прочая мелочевка — просто привычка, на которую полицейские не обращают внимание, так как тикет за это небольшой. Не то что пара сотен долларов за непристегнутый ремень или мобильный телефон в руках, даже если по нему не разговариваешь. И на пешеходный переход можно заезжать только тогда, когда сам пешеход занесет ногу над тротуаром; поедешь раньше — заплатишь штраф (а вдруг пешеход в последний момент споткнется и свалится под колеса?).
Вообще правила уличного движения и их интерпретация вместе с писаными и неписаными законами есть довольно точное отражение культуры и социальных коллизий в ней. Скажем, качество дорог характеризует отношение к каналам общения, потому что дороги — это вид связи, способ социального контакта. То, что именно в Нью-Йорке дороги хуже, чем в других городах Америки, дополнительное свидетельство сложности коммуникации в этом городе, что понятно и по другим соображениям — например, этнографической пестроты.
Но, с другой стороны, именно американские водители, задерганные парковками, тикетами и полицейской строгостью, чаще других кричат, что Америка — полицейское государство. И хотя понятно, что это не так, ясно, почему они так считают. Потому что соотношение между властью полицейского и состоянием дорожного покрытия есть одно из дополнительных свидетельств реальной демократии. Но если это соотношение невысоко в Америке, то что говорить о России?

Дело

Оригинал текста

В каком-то самом важном смысле Америчка — страна простая. Даже очень простая. При этом пуританская, хотя католицизм итальянцев и ирландцев здесь имеет глубокие корни.
Но все равно эта страна, если определять тип ее устройства, прежде всего именно протестантская. Как бы скроенная по лекалу знаменитой книги Макса Вебера о капитализме и протестантской этике. Мол, для счастья надо работать, работать и еще раз работать, зарабатывая как можно больше. А вот тратить — ни-ни, никакой такой особой роскоши и излишеств.

Глас унитаза
И никаких излишеств, никакой роскоши, никакого привычного (не то что для русского — для европейского глаза) разнообразия и изобилия средняя американская жизнь не демонстрирует. Более чем простая, если не сказать однообразная, еда. В супермаркетах, особенно больших, все вроде бы есть, но никаких тысяч сортов сыра (как во Франции) нет и в помине — пять-шесть. Если надо больше, иди в итальянский (читай — католический) магазин.
Возможно, для тех, кто приехал сюда из перестроечной России в голодные 1991-1992 гг. (а я почему-то больше всего встречал русских эмигрантов именно этого периода), американские супермаркеты казались и кажутся до сих пор бьющим в глаза великолепием. Но если приехать в Америку в 2007 г. из той же Рашки (я не говорю — Германии или Финляндии), то выбор покажется странным, если не убогим. В большом супермаркете два-три сорта газированной воды, воды без газа — в лучшем случае, одно наименование. То же самое касается и всего остального: пара сортов кефира (buttermilk) или творога (cottage cheese), мороженого не десятки или сотни сортов, а опять же лишь несколько.
Похожая картина, если захотите купить что-нибудь в дом. В большом магазине найдете два-три вида холодильников, три-четыре вида стиральных машин, причем таких шумных, что мои приятели, приехавшие из Европы (он — визитинг, то есть приглашенный на семестр профессор), запускают машину, только если собираются уходить из дома. А о сантехнике просто неудобно говорить. Здесь есть только один вид унитаза (American standard) — этакое огромное низкое корыто с прямым сливом, который более всего напоминает толчок в старой коммунальной квартире и шумит так, что слышит не только весь дом, — слышно на улице, если этаж невысокий, и даже в соседнем доме.

Совок низкого уровня
Конечно, наверняка можно найти почти бесшумный финский или немецкий унитаз, европейский или японский пылесос и даже стиральную машину, но они стоят во много раз дороже, потому что рынок монополизирован и заполнен именно американской техникой, очень часто в китайском исполнении. Эта монополия, несмотря на, казалось бы, нешуточную борьбу с ней, такая, что во многих сегментах рынка конкуренции почти не существует или она носит, как говорится, символический характер. А если и существует, то на более низком уровне, где конкурируют между собой те же китайские товары, выпущенные под эгидой известных мировых марок. А так — абсолютная монополизация и протекционизм.
Скажем, в Нью-Йорке телевизионный сигнал предлагает, в основном, фирма «Каблевижн» (Cablevision), которая имеет также в пакете интернет-услуги и телефон. Но это так — в порядке удобства и проформы. Потому что городскими телефонами владеет другой монополист — «Вирайзн» (Verizon) и, в свою очередь (не то чтобы в пику конкуренту, но в виде женского упрека ему), предлагает клиентам тот же телевизионный сигнал и интернет. Таким образом, рынок оказывается поделен — на нем есть монопольный собственник, который одновременно, как бы в отмазку от упреков насчет монопольного положения, играет на чужом поле роль неопасного конкурента.
То же самое с европейскими товарами или европейскими лекарствами — из-за пошлин цены на них настолько велики, что их приобретают либо оригиналы, либо те, кто денег не считает. То, что отсутствие полноценной конкуренции способствует стандартизации и обеднению жизни, говорит о многом, в том числе о стандартной городской архитектуре в том же Бруклине. Да и не только в нем.
Сами дома в любом городе или пригороде внешне и внутренне похожи друг на друга, как Ленин и партия, то есть как близнецы-братья, получившие свой паспорт в одном детдоме. Одинаково убогая архитектура — два или три этажа, чаще два; очень часто вся улица застроена просто единообразными домами, будто вышедшими из проектной мастерской архитектора московских или ленинградских хрущоб. А если строится новый дом, то он будет мало отличаться от соседских.
Да и внутри, особенно пока вещички не привезены, прямо-таки в глаза бьет социалистическая казенность а-ля Чернышевский — одинаковые встроенные кухни, одинаково безликие ванные с зеркальной дверкой у шкафчика и корытом-унитазом. Ну, окошко раздвижное, чтобы проветривать. А так совок, да еще низкого уровня.
И это не от недостатка средств (хотя недвижимость здесь не просто дорогая, а очень дорогая — почти как в Москве или в Питере) и не от недостатка воображения, а от отсутствия символической нагрузки на такие внешние атрибуты жизни, как интерьер дома или его отделка. То есть дом — это никак не способ выпендриться или показать другим, сколько бабок ты можешь выкинуть на ветер, а просто жить-поживать, отдыхать после работы, растить детей.

Без понтов
Зато возить с собой мебель не принято. При переезде, особенно в другой город, бросается очень часто и мебель, и большая часть содержимого шкафов, причем это тоже не от барства или богатства, а из экономии — перевозить мебель и вещи дороже, чем купить новые. Потому что цены на вещи и жратву действительно невысоки, а если сравнивать их с европейскими или российскими, то просто почти бросовые. Конечно, только на ширпотреб. У всего эксклюзивного — свой статус.
Но и одеваются в среднем америкосы убого, особенно это касается Нью-Йорка с его почти непременными джинсами и кроссовками на ногах как у нью-йоркских бездомных, так и у нью-йоркских профессоров. Причем кроссовки одинаковые — может быть, даже одной фирмы.
Я не хочу сказать, что нет социальных групп, где к одежде предъявляются повышенные или специфические требования (конечно, есть), но в среднем толпа одевается и безвкусно, и как Бог на душу положит. Потому что опять же одежда чаще всего не нагружается слишком большим символическим смыслом, по ней трудно определить социальный статус человека. И это точно не способ заявить о своей уникальности. Очевидно, понять принадлежность к определенной социо-культурной группе можно, но не чужому и не замыленному глазу. В любом случае, все внешние атрибуты если не стерты (часто стерты), то подаются без нажима, без привычного российского понта.
Это, кстати, и есть, по крайней мере, внешнее отличие протестантизма от православия. У нас встречают по одежке, оттого и понты все крутят такие, что в глазах рябит и с души воротит. Здесь работай и зарабатывай по Веберу, а кто ты такой — оценят работодатель и семья, но никак не друг детства, сослуживец или случайный встречный на улице и в метро.
Так что для персонажа с понтами в Америчке будет скучно, грустно и депрессивно. Да и работать надо за ту же копейку в поте лица, потому что просто так денег на североамериканском континенте не платят. Не Россия, чай!
Хотя русские, приживающиеся в Америке, легко перенимают эту культуру предпочтений и различий. Я встречался с достаточным числом богатых, даже очень богатых, людей, о состоянии которых по внешнему виду сказать что-либо определенное было невозможно. Как, впрочем, и по поведению.
Буквально через пару недель после приезда я ужинал во французском ресторане с бизнесменом, некогда работавшим администратором в одном из московских театров, куда он попал для того, чтобы смотреть бесплатно спектакли, так как театр любил, а в актеры не взяли. Дело даже не в том, что он был похож на советского инженера — такой же скромный, немного стеснительный, милый и вполне приятный человек, без каких-либо попыток объяснить всем и каждому, как дорого он стоит (а у него было несколько фабрик в Китае, завод под Москвой, всем известная компьютерная фирма в Питере; это все помимо американского бизнеса). Но в нем не было ничего от того образа полублатного-полубогемного бизнесмена-выскочки, все знающего и до отвращения самоуверенного, который хорошо знаком нам по России. Ну, приехал на джипе, но здесь на джипах ездят мексиканцы и уборщики мусора. А для электриков или сантехников джип — просто рабочая машина. Правда, джип был с навигацией, поэтому он мне долго объяснял, как путается на дорогах и как ему эта игрушка помогает.
Здесь и кроется очень важное различие: куда большая реальность американской действительности — отсутствие в ней символической иллюзорности или, точнее, ее отчетливая редукция и не менее отчетливая неприличность всего показного и хвастливого в рамках бытовой культуры. По крайней мере, по сравнению с нашей Рашкой, где казаться круче хотят все — даже поэты и наркоманы.