Дело

Оригинал текста

Конечно, Америка разная. Не в том банальном смысле, что здесь есть полюса, верх и низ. Как раз напротив, полюса здесь по ряду причин не столь очевидны и не столь, скажем, оскорбительны, как в России. Хотя бы потому, что низ значительно выше. Америка разная —
по принципу своего устройства не только и не столько вертикально, символически, сколько горизонтально, с точки зрения способов прожить жизнь. И здесь не обойтись без географии и этнографии.

Щучье веление по-итальянски
Скажем, наш дом находится на границе двух старых итальянских районов — Бенсонхерста и Бей Риджа. Здесь действительно живет много итальянцев, что стало очевидно, когда Италия победила на последнем чемпионате мира по футболу и наши соседи, тут же вывесив итальянские флаги, устроили себе праздник.
Сначала загудели клаксоны машин, и от 18-й авеню (торговая улица в двух кварталах от нас) раздался такой рев и визг, что, если бы даже мы не смотрели телевизор, поняли бы, что произошло событие, пронявшее итальянскую душу до дна. Затем, как истерички из бани, крича и блестя глазами, стали выбегать на улицу тетки, какие-то полурастерзанные, будто их мужья не телик смотрели, а использовали их по супружескому назначению в клозете (здесь это не туалет, а шкаф). Наконец, как пар из дверей, повалил сильный пол, тут же усаживаясь в свое авто, вместе с флагом, дуделкой, другом и его подружкой, и понесся куда-то, сломя голову. Самое то — высунуться полураздетой девчонке в открытый люк машины и орать что-то такое, махая материей с итальянским триколором.
То есть то, что мы живем в итальянском районе, перестало вызывать сомнения. Хотя, честно говоря, и раньше не вызывало. Но итальянский район не означает, что здесь живут только итальянцы, — ничуть. Здесь просто не живут те, кого нью-йоркские итальянцы, точнее, бруклинские итальянцы, точнее, итальянцы из Бенсонхерста, не хотели бы иметь в качестве соседей. А не хотели бы они иметь соседями черных и арабов. И их, как по щучьему велению, здесь нет.
Я, конечно, не знаю, может, щучье веление — итальянская мафия или кто-то из администрации района, кто следит за чистотой рядов, но итальянцы спокойно разрешают селиться здесь азиатам, прежде всего китайцам, которые тут же открывают свои дешевые магазины, рестораны и ландроматы (прачечные).
Здесь совершенно спокойно смотрят на мексиканцев, в том числе нелегалов, которые своим даровым трудом во многом обеспечивают относительно высокий уровень жизни для многих. И их здесь немало. Здесь есть поляки, и у Норы, наполовину польки, наполовину мексиканки, мы покупаем фрукты и овощи. Здесь есть даже русские (хотя бы потому, что в двух кварталах от нас есть русская аптека), но важный показатель — нет поблизости русского продуктового магазина (есть, правда, ликероводочный — горючее интернационально), а это главный показатель того, что русские здесь — абсолютное меньшинство. Что, в принципе, нас и устроило, когда мы снимали квартиру.

Пьяные хасиды под колесами
Но я, собственно говоря, не о самом Бенсонхерсте, точнее, его небольшой части, прилегающей к Нью Утрихту в районе 60-х улиц, а о том, как легко здесь из одного, казалось бы, вполне определенного культурно-этнографического заповедника попасть в другой, ничем с первым не связанный.
Вот мы садимся в машину на нашей 68-й стрит, сворачиваем направо по Нью Утрихту и едем в сторону уменьшения номеров улиц. 65-я — магистраль местного значения, вся усыпанная мексиканцами-нелегалами; они — низкорослые, кривоногие, круглолицые — стоят кучками буквально на каждом углу в ожидании любого предложения работы. Стоят, разговаривают, курят и постоянно смеются. Мирный народ. Их нет в глубине района, зато на границе, на шумной 65-й, — сколько угодно.
Мы проскакиваем 62-ю и тут уже видим одинокие фигурки куда-то спешащих хасидов, которых не узнать невозможно: черные широкополые шляпы, черные длиннополые сюртуки, завитые пейсы, внизу брюки, часто заправленные в чулки, — чистой воды оперетта.
Но вот и 60-я, декорации меняются еще решительней, будто в кадре не XXI, а XIX век где-нибудь в Польше или Малороссии с небольшими присадками века XX. Тетки исключительно в париках, надписи на иврите, мужики часто в круглых меховых шапках, причем не важно — январский ветер поддувает сбоку или июльская жара плавит мозги и асфальт. Ребята, это евреи!
Мне даже неловко, но с курдом, продающим постельное и нательное белье, или с филиппинцем, предлагающим косячок в Вашингтон-сквере напротив Нью-Йоркского университета, у меня больше общего, чем с людьми, в жилах которых течет такая же, как у меня, жидовская кровушка. И нетрудно понять почему. Потому что и курд, и филиппинец, продающие трусы или марихуану, — мои современники. С ними я перекидываюсь максимум парой слов, но они не отгорожены от меня непроходимой прозрачной стеной. А мои братья по древней крови, которым не желаю ничего плохого, более далеки от меня, чем инопланетяне в культовом «Чужой-4». Я понятия не имею, какая у них эпоха на дворе, что для них хорошо, а что — нет, хотя читал Башевиса Зингера (где ты, Шоша, кому даешь?).
И меня раздражает, что их культура прикладывает столько усилий для того, чтобы даже во внешности не походить на других. Это — свидетельство глубочайшей структурной неуверенности. То есть их жрецы страшно боятся, что не смогут объяснить своей пастве, зачем ей их кормить, если паства не будет брить своим бабам голову и натягивать на нее парик из чужих волос, не будет заставлять детей и взрослых ходить в одежке траурных цветов, не будет страшиться даже такого универсума, как тело, и, как следствие, трахаться не просто так, а через дырку в простыне, ну и так далее.
Единственное, что могло бы меня с ними примирить, — пьют они, как лошади, никого не стесняясь, и не только в главный праздник Пурим, но по субботам, когда по Боро Парку лучше не ездить, — пьяные хасиды просто валятся под колеса. Но я, увы, сейчас почти не пью, так что и это меня не греет. И в любом случае я не люблю, когда манипулируют людьми, обменивая в своих корыстных интересах получаемые от них бабки на чувство принадлежности к чему-то якобы настоящему.
И здесь, кстати говоря, уже нет ни азиатов, ни черных, здесь вообще нет никого, кроме хасидов и хасидок с хасидятами, и хотя мы проехали уже десять (10!) кварталов, пересекли 50-ю и движемся дальше, опереточный девятнадцатый век не кончается. Так будет, и если мы свернем направо и доберемся чуть ли не до Оушен Парк Вэй, — евреи, везде одни евреи. Кстати, если свернуть налево, их будет не меньше.

Задницы в коротких юбчонках
Огромное хасидское поселение в Боро Парке, и только на границах его начинают появляться китайцы; но это не означает, что евреи разрешили у себя поселиться азиатам, — нет, чистота и ригоризм очень часто синонимы (понятно, не в буквальном смысле: Боро Парк, как, впрочем, и Брайтон, — самые грязные районы Бруклина). Просто мы уже в другом — азиатском — мире, в котором законы куда более гибкие.
Азиаты — совсем не значит китайцы. Хотя китайских Чайно-таунов в Нью-Йорке несколько. В одном мы жили, как только приехали сюда. Это Флашинг в Квинсе — район, о котором один поэт сказал, что мессия придет именно из Флашинга. Потому что Флашинг — это слив, слив в толчке, когда дергают за ручку унитаза и местная Ниагара уносит все тобой содеянное в ад.
Здесь вроде бы какое-то время жил Довлатов, но я это так, ибо мне что Довлатов, что Акунин — все равно, развлекалово разных эпох. Писатели, на первых порах поигравшие с границами жанра, а затем успокоившиеся в рамках массовой словесности. Здесь же, во Флашинге, жил и умер художник Юра Дышленко, единственный из ленинградцев попавший в журнал «А-Я», критерий вечности в рамках своей эпохи.
Еще один бруклинский китайский район (это помимо самого главного Чайна-тауна в нижнем Манхэттене), между 7-й и 8-й авеню, то есть почти сразу за хасидами. Правда, между ними есть пара небольших мусульманских оазисов — то ли индусов, то ли пакистанцев, а может быть, и филиппинцев.
А еще здесь есть ирландские районы, где на день святого Патрика одна зелень в глазах, да и пуэрториканцев немало, в чем мы убедились однажды, неожиданно попав в оцепление между Мэдисон-авеню и Централ-парком, и тут уже крутил задницами в коротких юбчонках, эквилибрировал, гундел и переливался пуэрториканский парад, посвященный чему мы не поняли.
Мы просто хотели попасть в музей Метрополитен, а угодили в оцепление, которое опрометчиво прорвали, предъявив журналистское удостоверение, но затем сами были не рады, не зная, как выбраться из антуража чужой радости, как понять ее, если не удается ее разделить.
Что такое чужая радость и чужой праздник в жизни, где границ, казалось бы, нет и в то же самое время они прочнее Берлинской стены? И эта стена разделяет не просто быт с разными этнографическими примочками, а быт с разными и непреклонными законами. Есть ли хоть что-то общее между ними или это просто сумма частностей, не имеющих общего знаменателя? Ведь я не могу позволить себе банальность и пропеть фальшиво: это все Нью-Йорк, Нью-Йорк…

Дело

Оригинал текста

Нью-йоркский сабвей населен людьми, три четверти которых не прожили бы в России и получаса, если бы вечером вышли на улицу в районе питерского метро «Проспект Просвещения». Нет, не прожили бы и пятнадцати минут. Не тот типаж, точно не наши.
Черные и латинос с чудовищными прическами и уймой заплетенных косичек, ленточки и блестки, какие-то тюрбаны и сари, разукрашенные лица и расцвеченные волосы, фантастическое разнообразие стилей одежды, в котором есть и знакомое, типа джинсов или кроссовок, но это частности, а так — экзотический натюрморт принципиального несходства. И никакой ответственности за базар, то есть за приемы радикального дистанцирования и образования своей группы единомышленников, которая-то единственная способна прочитать и правильно расшифровать все эти знаки, татуировки и излишества, как сообщение о принадлежности к своим.

Угла-мугла бангладеш

Я помню чудесную метафору, принадлежащую, кажется, Конраду Лоренцу, что если сравнивать обоняние человека и животных, то, по сравнению, предположим, с тонким нюхом собаки, можно сказать, что обоняние у человека отсутствует. Ограбив Лоренца, скажем: мир русского метро, по сравнению с нью-йоркским многоцветием сабвея, черно-белый.
Но меня поразила не красочность различия, а как раз банальность сходства. Не между Россией и Америкой, хотя и оно, конечно, есть, а между обитателями сабвея. Одни из них, как манхэттенские клерки в костюмах и галстуках, появились ближе к мосту Кинсборо, а мусульманки в черной чадре, джинсах и с коляской, отказавшиеся, очевидно, от пути шахидок, ехали от Флашинга вместе с нами и говорливыми азиатами, счет жизни которых в Нью-Йорке явно идет на месяцы, если ни на недели.
Все они одинаково приняли социальные правила, и эти правила невидимыми — скажем, прозрачными — наручниками сковали их всех в единое социальное целое. Это удивительно, как быстро приспосабливаются разные люди к американскому социальному пространству, тут же впитывая его неписаные законы и становясь уже другими людьми, нежели были на своей родине.
Сказать «правила» куда легче, чем растолковать, что это такое. То есть понятно, что это правила социального поведения, того самого, которое заставляет человека стоять или сидеть, когда рядом женщина или пожилой человек (одни уступают, другие — нет; по сравнению с Россией, уступают меньше, но зато свободные места почти всегда есть). Правила, разрешающие или запрещающие глазеть по сторонам, рассматривая соседей (понятно, что смотреть в глаза здесь не принято, так как это вид агрессии и вмешательства в чужую жизнь). Правила, регулирующие то, как громко можно разговаривать (здесь говорят не просто громко, здесь очень часто орут, не обращая внимания, мешает это кому-то или нет, и особенно орут, если встречают соотечественника и начинают лопотать на своем сяо-мяо китайском или угла-мугла бангладеш).
Нью-йоркцы орут, причем везде и всегда, даже когда находятся за границей, потому что Нью-Йорк вообще шумный город и его шум, естественно, надо перекрикивать. Но этот крик может вас достать, как, впрочем, и музыка из наушников, иногда такая отвратительная, что очень хочется стереть ее слушателя как лишний текст. Но в том-то и дело, что шум по-американски не является нарушением прайвеси, то есть права на частную жизнь, а вот попытка дать настойчивый совет — уже вмешательство.

Туда-сюда обратно — тебе и мне приятно
Здесь все очень тонко закручено. Вот черный парень с черным же блестящим чулком на голове, возвращающийся, очевидно, из колледжа, едет у окна, положив ноги в огромных кроссовках на воздушной подошве на соседнее сиденье. Рядом стоят те, кому не хватило места. В России сердобольные бабульки давно бы переломали этому пареньку, выпендривающемуся, как умеет, все кости. Здесь он точно знает, что никто ему не сделает замечания. Тем более что с кроссовок песок не сыплется.
Рядом пьет колу из пакета вежливый и маленький пожилой китаец. Зачем он пьет из пакета колу, я не знаю. Думаю, он просто привык. За год я видел только пару раз, как пили в метро спиртное. Один раз бродяга с явно поехавшей крышей пил что-то крепкое. Он прикладывался к прозрачной бутылке с джином, добродушно посматривая на соседей, и, казалось, ему очень хочется предложить кому-нибудь разделить с ним огненную радость.
Еще видел, как вполне приличного вида мужчина, похожий на выходца из далекой знойной Украины, пил пиво из бумажного пакета, но при этом бойко о чем-то тараторил на английском с соседом — пожилым негром. Однажды в Манхэттене заметил, что человек в кожаном пальто, усатый и небритый, разговаривает по телефону, а когда полез за записной книжкой, поставил на автомат ополовиненную бутылку с пивом.
Раз, когда мы вечером возвращались в метро с пляжа на Кони Айланде, в пустой вагон вошла пьяная вдрызг пара поляков с огромным — метр длиной — орущим магнитофоном и бутылкой то ли водки, то ли джина. Они уселись в конце вагона и, не обращая никакого внимания на немногочисленных пассажиров, стали то включать магнитофон на полную, то ерзать ручкой громкости туда-сюда обратно — тебе и мне приятно, — то на пару секунд выключать явно кассетную и давно плывущую запись. Возможно, в качестве бонуса за наше невмешательство. И при этом по очереди прикладывались к бутылке. Это было сплошное нарушение закона. Но блюстителей последнего не наблюдалось, и мы вышли на нашей остановке, оставив поляков плясать если не на костях, то уж точно на нервах пассажиров.
Еще помню, как мы вошли в вагон где-то на Манхэттене и сразу увидели спящего чернокожего джентльмена, который разместился сразу на трех сиденьях. Был час пик, не протолкнуться. Джентльмен спал, если я правильно разбираюсь в чужом кайфе, усыпленный отнюдь не спиртным: он был под дозой. Его штаны без преувеличения болтались около колен, обнажая удивительно чистое белоснежное исподнее хорошего качества. Хорошего качества был и дорогой костюм в полоску, и плащ, разметавшийся, как подстреленная черная лебедушка, на желтой скамейке. Из кармана долгое время торчал бумажник, набитый визитками. Потом бумажник, попрыгав по животу, таки свалился на пол. Помимо меня, это видели еще человек семь-восемь, но не мне же поднимать чужой бумажник и засовывать его — куда? — в трусы спящему джентльмену?

Сформулируем закон

Но это не значит, что здесь никто ничего не видит или не хочет помочь. Я двадцать раз забывал какие-то предметы на скамейке в сабвее — от очков до своего любимого мини-компьютера, называемого здесь PDA, и всегда кто-нибудь кричал вслед: «Сэр, простите, это не Вы забыли?» То же самое, если уронить газеты или вывалить на пол бумажник с карточками, — всегда кто-нибудь кинется помогать собирать, причем скажет: «Сорри, Вы уронили». И если Вы с вещами в руках входите в вагон, подержат дверь, чтобы та не дала по поклаже или яйцам.
Теперь начнем формулировать закон. Вмешиваться с отрицательным комментарием в чужую жизнь — западло. Если во вмешательстве нет упрекающего мотива и оно не нарушает прайвеси, вмешательство вполне легитимно, хотя все равно не может быть ни фамильярным, ни панибратским.
Вот в вечерний вагон садится хорошо поддавший с красной рожей тип, у которого явно не все дома, — может, ирландец, может, швед, огромный и могучий. Он, раскачиваясь, долго смотрит перед собой, иногда что-то шепча под нос. Затем его внимание привлекает рекламный щит размером метр на метр, изображающий молодую пару (она, понятно, в бикини), пьющую пиво «Будвайзер» почему-то в голубом тумане и по пояс в голубой воде. Щит висит на четырех винтах и, кроме плохого дизайна, ничем никому не мешает. Красномордый смотрит на него долго, можно сказать пристально, долго шевелит губами, затем, решившись и набычившись, хватает его с двух сторон своими ручищами, трясет, а потом с корнем и стоном выдирает из стены вагона. Поезд останавливается, и он со щитом в руках выходит вон.
Скажу честно, мне на первых порах очень хотелось кому-нибудь дать за подобное художество в морду (о том, что бывает потом, я еще расскажу, но, в принципе, разговор идет не столько о моих впечатлениях, сколько об умозаключениях).
Описывая свое удивление перед нью-йоркским сабвеем, я хотел сказать, что сила социального американского пространства такова, что она с легкостью впитывает в себя любую культуру. Оно, это пространство, не требует отказа от своей культуры почти ни в чем, за исключением вполне понятной культурной жертвы в виде права на любого вида агрессию и вмешательства в чужую жизнь.
С одной стороны, это обыкновенный социальный конформизм, охраняющий порядок и те социальные позиции, которые существуют в этом пространстве, с другой — именно это называется культурой бытового поведения, которая как-то не дается пока России. Хотя ищется давно и упорно и тоже, надо сказать, на многонациональном материале. А здесь все, кажется, происходит само собой; приезжает зачумленный колумбиец или албанец в Нью-Йорк, и уже через пару недель ему ничего не давит и не мешает. Он слился с социумом и уже не отличается от него. По крайней мере, внешне. И уж точно никому уже не мешает.
Кто-то скажет: вот бы нам так! А другой — что это и есть самый настоящий социальный тоталитаризм, только не на православный, а на протестантский лад. Кто прав? Оба.