Сериал «Содержанки» снят с той степенью самоуверенности и высокомерия, которая позволяет выдавать картонную красивость интерьеров и персонажей, известных по множеству сериалов о светской жизни Москвы, за иронию и насмешку.

Предполагается убить несколько зайцев: тех, кому все равно интересно, как богатые живут и какие сексуальные позы предпочитают, и тех, кто в состоянии выдоить из этого однообразия и приглушенного, неброского тона пародию. Когда на просто богатых русских смотрит не какой-то там богатый, а богатый, но с театральным биноклем на оси и слезящимися от презрения глазами навыкате.

Все это есть, вместе с натужной смелостью при показе откровенных эротических сцен: вот женщины сверху, снизу, сзади, невольно, напоминая варианты стихотворения Пушкина в академическом издании: 1) Хвалю тебя, сестра, не спереди, а сзади; 2) не спереди, но сзади; 3) и спереди, и сзади.

Каких только способов унылой ебли ни показывает режиссёр: и на белых льняных простынях на фоне белых атласных стен и белой стильной кожаной мебели, на заднем сидении недорогого автомобиля сквозь грязное стекло в разводах, в его комнате напротив немытого окна, в ее апартаментах со стеклянными стенами и небрежно лежащим телефоном на столике у кровати.

Все героини худые, фигуристые, стильные и молчаливые стервы и, несмотря на возраст, готовы к быстрому стремительному соитию и показу изгиба своих разнообразных грудей: разная форма сосков, примерно один и тот же месседж.

Вообще-то режиссёр — такой же кобель, всем им одно надо, и период сперматоксикоза может случиться у каждого. Искусство знает поучительные примеры как юношеской, зрелой, так и старческой неотвратимой сексуальности. Есть сексуальность для выражения разочарования от жизни, как у Марлона Брандо в туре последнего танго, есть революционная сексуальность «Империи чувств», есть уходящая последняя сексуальность «Темных аллей» с ее долгим телом и мысом чёрной шерсти между длинными ногами, падающим с лодки в тихую и расступающуюся воду типично русской реки. Есть преступная и высвобожденная сексуальность «Лолиты», рушащая девственную плеву цензуры, поросшую мхом. 

Но и есть и сексуальность ради сексуальности. Сексуальность как приём. Стояк как приманка.  Как кинематографическое блюдо. В «Содержанках» сексуальность — рабочая, трудовая, профессиональная. Спортивные упражения на ложе здесь — не оживляж, не гарнир, не шарнир авторской мысли, а основное блюдо. Все остальное как раз пюре и зелёный горошек, как декорации выморочной социальности в уходящей путинской эпохе, которая на сперме, как на канцелярском клею, и держится.

Если искать жанровые соответствия, то это не веселое блядство Эммануэли, а те мюзиклы брежневского застоя, когда советские театры и советские артисты искали отдохновений от социалистического реализма в переложении на язык осин испанских и французских комедий. Тогда тоже казалось, что можно спрятаться от соучастия за ширмами жанра с фирменным натужным весельем, задорными песнями и зажигательными танцами. Конечно, берлога секса — потенциально глубже, чем танец с бубенцами, но ширма никак не менее полезная. Кто здесь без греха? Пусть бросит в автора рваный гондон.

Кстати, Набоков, защищавшийся от обвинений своего романа в порнографии, указывал, что в порнографическом сочинении эротические сцены подаются в ритме нарастания и приближения к эякуляции. В этом смысле «Содержанки» — безусловно не порнографическое сочинение. Секс в нем не для восстановления эрекции и семейного здоровья. Скорее, наоборот. Это такая скучная суходрочка, унылая мастурбация в вафельное полотенце или в подшивку газеты «Труд» с траурной рамкой, которая к мастурбации же, повторению бессмысленного и скучного ритма и призывает.

В конце концов все есть — приём. Есть фильмы, где два часа скрипят уключины. Или раскачиваются качели с припевом: туда-сюда-обратно — тебе и мне приятно. Есть фильмы перформансы, в которых смысл передаётся томом бумажной аннотации, разъясняющей детали непонятного. Есть рассказ служанки, история служанки, есть служанки Жана Жене, а есть содержанки, с плоской мыслью, что быть содержанкой путинского режима — скучно и грустно, и некому руку подать, и даже попытка построить новый храм — оказывается замком на песке. 

Для парада в честь Патрика, святого, пьяницы и писателя, Бостон отводит населенный ирландцами (но не только) район South Boston, он вроде бы недалеко от центра, но захолустье типа Веселого поселка в Питере, если только девятиэтажные корабли-фавелы заменить двухэтажными, построенными под копирку домиками без признаков разнообразия. Ирландское сердце должно биться от возмущения, как пепел Клааса. И красочность парада, возможно, уравновешивает блеклость архитектуры, выплескивая вместе с пивной пеной мишуру дешевых украшений. И несмотря на то, что все алкогольные магазины в округе закрыты, по West Broadway в этот день нужно идти, как по бару «Жигули» на Владимирском, пивом пенным пахнет даже за 3-4 квартала от парада, где тишь и гладь. Пиво глушат галлонами, добавляя виски из бумажных пакетиков, но еще мало взято на грудь, и толпа юнцов рвется в будущее с криком: «Where is a Liquor Store?», что надо переводить: где бухло, пацаны? Вообще ирландцы, особенно молодые и не шибко политически грамотные, крепко выпив, становятся похожими на русских, разве что агрессивности все равно несравнимо меньше. Но тут и бультерьеры миролюбивы как болонки.  Так что и моей камере работы немного, экзотики и страдания почти нет. Только винные пары и журчание времени, а жидкость (гиннес без виски – деньги на ветер) еще до вечера выйдет через мочу и сперму. Недаром настоятелем одноименного собора в Дублине был Джонатан Свифт. Куда, блин? To Dublin. А вы говорите СВИФТ отключат. Москва-Воронеж не догонишь.

Фильм «Завод» похож на прерванный половой акт. Начинается как предвкушение ослепительной радости, развивается словно захватывающее дух и стремительное к ней приближение, а оборачивается обескураживающей фрустрацией или обломом, кому как.

Задуман фильм (или воплощается) как пьеса французского экзистенциализма: несмотря на брутальность нескольких эпизодов и напряжение, в котором режиссёр держит зрителя практически до титров, почти все действие проходит в одних и тех декорациях старого заброшенного завода, похожего на пункт приема металлолома. То есть театральная транскрипция его сценария была бы несложной операцией.

И, помимо стрельбы в духе голивудских фильмов про борьбу со всемирным злом в виде асоциального монстра, состоит из диалогов, следить за которыми интересно, пока не происходит то, чего режиссёр, пусть и вдохновлявшийся постсоветским Сартром, не должен допускать ни в коем случае. Я имею ввиду философский диспут между героем и антигероем, между предводителем уездных домодельных партизан и директором завода. Если действие (дело) превращается в словесную дуэль, значит, дело — лишь лукавый обман в виде немых звуков и пустых образов.

И когда это происходит, зритель отчетливо понимает, что режиссёр целеустремленно и давно сливает своего героя. То есть с самого начала. И вместе с ним все те зрительские ожидания, которые до этого момента растут крещендо, а потом падают, точно юношеская эрекция после звонка в дверь и прихода обеспокоенных родителей (если у нас в кадре для примера секс студентов первого курса). Почему так долго не открывали? А простыни с пятном прятали, и она юбку на голое тело натягивала.

И вместе с ней сливается идея революции. Потому что половина фильма «Завод» — это о вооруженном восстании обманутого в лучших чувствах народа, о восстании, которое кажется вот-вот обретёт очертание девятого вала, революцией мобилизованного и призванного. И которой тщетно ждёт обманутый, как муж, зритель. Ждёт долго, нервничая, жуя слюну. Но не дождётся.

А ведь только что, пока рабочие, вооружившись чем попало, берут в полон преступного и лощённого, как Греф, директора завода, дабы добиться наконец-то той справедливости, которой иначе, видно, не добиться, зритель шепчет про себя: боже мой, неужели это возможно, неужели после всех десятилетий очернения идеи революции и вооружённого восстания народа это стало реальностью в рамках ленты режиссера с нестабильными политическими и художественными взглядами?

Вот прямо сейчас, захватив власть за заводе, заставив доставить к ним прессу, как пиццу по телефону, и рассказав всему честному народу, смотрящему ящик, что власть в России — неисправимо преступная сверху до низу, как трухлявое дупло, от губернаторов уездного городка до полицейского начальства и дальше всех по вертикали. А раз так, то что останется режиссеру, как не показывать движение возмущения от точки бифуркации до Кремля, ибо на Красной площади вроде как всего круглей земля. И зритель, затаив дыхание ждет, как любовник молодой минуты главного свидания со справедливостью. То есть когда в кадре появится гром, молния и шаги Командора по ковровой дорожке здания Сената.

Но не тут-то было, о чем можно, собственно говоря, и догадаться, вспомнив, что фильм одобрен к прокату, что он прошёл цензуру Мединского, и раз эти кукловоды решились показать фильм Юрия Быкова подведомственному народу, значит, проблему с революционным сознанием масс автор так или иначе решил. И он, действительно, ее решил, последовательно, начиная с философского диспута между героями-антагонистами, дискредитируя протестный пафос.

Поначалу каждая новая нота в гамме художественной дискредитации ощущается как вроде случайность, сбой, палец не попал по клавишам, как то, что произошло, но могло бы и не произойти, просто усложнение образа, ведь все должно быть сложно и неоднозначно, пока все то, что так счастливо поднималось, как пружина, вдруг не опустилось без сил и не ушло обратно в трусы. В нору.

Оказался наш герой — не герой, а сукою, обычный обиженный на жизнь неудачник с проблемами в психике после ельцинско-путинских войн и ранения. Плюс неутоленные амбиции маленького Навального или Ходорковского. Хотя нет, по темпераменту и бэкграунду — это скорее, бесшабашный, безбашенный  Бабченко, только без его риторических способностей, но вполне с его физикой и харизмой.

Хотя в этом герое, дискредитирующем по воле автора идею революции в России, много кто и как отражается, как в любом поражении, у которого, как известно, много отцов.

Конечно, нам Быков ничем не обязан. Тем более не обязан потворствовать нашим неосуществимым мечтаниям. Никакого светлого будущего. Никакого восставшего народа-исполина. Его быть не может, поэтому его и нет, а есть только желание всегда оставаться на стороне силы и большинства, а как называется это большинство — царь-батюшка или политбюро во главе с эффективным менеджером — дело десятое. Риск только в тесной и потной толпе, а образ изгоя-одиночки — самый страшный и непривлекательный, как пожар в селе, где с Иванова дня не было дождей. Что Быков в очередной раз и подтвердил, поиграв в поддавки со зрителем, поманив его идей жестокого мужества и сокрушительного самопожертвования, как будто показал порнографическую открытку прыщавому восьмикласснику, а потом слил в унитаз вместе с остатками мыльной пеной от неестественно яркого грима.

Не в этой жизни.

Сегодня в Дэвис Центре Гарварда показывали «Женщины Гулага» Марианны Яровской, который номинировался на Оскара в этом году, но пролетел мимо. Что им Гекуба? Обычная аудитория, в смысле Царская, половина русских, половина американцев. Крепкий фильм из анфилады свидетельств репрессий, которые я читаю и смотрю, кажется, всю жизнь, но ничего не меняется. Зэчки разных национальностей и бэкграунда рассказывали о былом, какие-то коммунисты с воспалёнными пропитыми лицами ломились к Мавзолею, похожие шли тесным Крестным ходом с хоругвями и портретами вождя народов.

На фоне страданий людей привлекли внимания животные, попавшие в переплет по случаю. Одна из свидетельниц рассказала о приходившей к ней в камеру крысе, которую, очевидно, ошпарили кипятком, потому что половина тела ее была покрыта шерстью, а вторая — голая. Крыса приходила вместе с вечерней похлебкой, и героиня ее подкармливала. Другая из выживших вспоминала, как в месте их первых ночёвок после этапа было так холодно, что к ней в рот как-то забралась лягушка, тщетно пытаясь согреться. Ещё удивили панорамы двух гор, в которых зэки добывали урановую руду, минимализм цвета, разные варианты серого и серо-коричневого с бело-серыми скалами чем-то напоминали Стоунхендж и ледяную Стену из Игры престолов, величественностью пустоты и отпечатком жизни, которой нет.

В одном из последних кадров пожилая лагерница, которую арестовали вслед за родителями в подростковом возрасте из-за того, что в день начала ВОВ она якобы от радости играла фашистские марши, хотя она просто разучивала на рояле Бетховена и Баха, что соседями было принято за бравурное приветствие врага. Через 70 лет она опять садится за пианино, зачем-то наклоняется почти к самым клавишам, будто принюхивается, и робко начинает играть «Оду радости», жалуясь, что ничего не видит, не может отличить белые клавиши от черных, но музыка звучит в мозгу, и она играет по этой невидимой партитуре.

После просмотра режиссёру задавали вопросы, о том, о сём, а я думал, что, в общем, мы довольно-таки безнадёжны, что русских надо лечить много столетий подряд нудной жизнью в социуме с твёрдым представлением о норме и кропотливыми церемониалами вежливости. Раздать всех русских по патронажным семьям и лечить. Правда, где ж на всех семей найти? Значит…

Ну о чем с тобою говорить? Волчица ты, тебя я презираю, к презренной Симоньян уходишь от меня. Половозрелая и мерзкая притом. — Да сам ты — дурень из ревеня, я тебе не врала, ты брал, сколько мог, и я давала, и давала бы ещё, да болит влагалищё. А теперь я полюбила другую, новую и удивительную — и это не лоханка, а судьба. — Да блядство это скороспелое, как муди в компоте, кто платит, тот и вставляет пистон. — Нет, а Розанов В.В., ты Розанова-то читал: он не знает, товарищи, что мы — люди лунного света, сегодня — здесь, а завтра — там, порвутся железные идеи, а то, что человеку плачется, когда я пишу, то держусь за ёршик, и это не двоемыслие, а однохуйственность в хозяйстве комсомольской ячейки. Я вот тут намедни смотрел сериал «Годунов», это о нашем времени, но иносказательно: главная идея — Россия во мгле и до, и после — прекрасна, чиста и невинна, как плохо раскрашенный мультик про чистоту помыслов. Все декорации выпилены на скорую руку из тонкой фанеры и покрашены грубой кистью белой известкой, как облупившийся потолок в туалете сгоревшей прошлым летом школы в деревне Удино. То есть Годунов, не особо скрываясь, изображает Путина, пиздит с оттяжкой Ходора в виде проворовавшегося Шуйского не вижу возле тут, заодно борется с Навальным на подсосе Госдепа в виде Лже-Дмитрия, засланного из панской Польши белополяками. А вокруг — ба, знакомые все лица, Бумер-шумер-умер, ментовские войны во сне и наяву, Марья Сергеевна из тайны следствия изображает фригидную княжну Тараканову за три копейки, мне на три дня в Париж, срочно, короче не тебе, великодержавному патриоту, читать мне байки про искусство кино. — Это я тебя лекции читаю, это я тебе романы тискаю? Who are you to fucking lecture me? Да, да, именно в этом басовом ключе. — А вот не еби, и не ебимы будете! — И это говоришь мне ты, на которой штампа из-за татуировок ставить некуда? Бедная, бедная Маша, хороша была в либеральном прикиде с воланчиками, краше не было в селе у дяди Кашина. Идея России, которой в снегу. Панночка.