Главная » Архивы для M Berg

Отдохни-подвинься, отдохнешь и ты

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Есть слова, имеющие шлейф уточняющих культурных значений, одно из них глагол «отдыхать» и производные от него типа «отдыхающий». Молодые люди отдыхали на детской площадке. Типа водку из горла жрали. Отдыхала бы еще, да болит влагалищо.
Один мой приятель, имеющий дом на юге, вздрагивает каждый раз, когда слышит вопрос: вы здесь отдыхаете или живете? Ему, привыкшему работать в любой ситуации: отдыхать — как серпом по кочкам. Живем, доченька, живем-можем.
В мире, не имеющем столь отчетливую корреляцию с совком, для того же занятия используется наименование «путешествовать». Когда они путешествуют, мы отдыхаем.
Ключевский, подчеркивая русскую безбытность, говорил о наших предках: домой они приходили только поесть и отдохнуть. Мол, чего кривым забором заниматься, если дом типа профилактория-однодневки, где пьют с соседями с утра пораньше и переносят триппер воздушно-капельным путем из деревню в город и обратно.
У глагола «отдыхать» есть советский близнец — «расслабиться». Мы постоянно стремимся расслабиться, хотя, казалось, стоит стремиться к обратному — к сосредоточению.
Не меньше культурного (с советским душком) своеобразия у слова «турист». Мы опять же предстаем туристами (с завтраком туриста, туристическим рюкзаком, задорной туристической песней ) там, где остальные люди продолжают путешествовать. Путешественник нежданно-негаданно встретил туриста и снял с него скальп.
Еще один восклицательный знак в том же семантическом ряду выражение «по путевке»: одна хорошо мне знакомая дама в начале перестройки все мечтала поехать по путевке хоть к черту на куличики, хоть от профкома, хоть от нашего журнала «Вестник новой литературы»: увы, ей это не удалось, советская власть уехала по путевке туда, откуда нет возврата, раньше, чем у журнала появился профком.
Уехала и тут же вернулась — путевка оказалась липовой.
Отдохнуть, расслабиться, поехать по путевке и трахнуть дежурную по этажу, как настоящий турист, не снимая черные кеды фабрики «Красный треугольник» — это тебе не водка без пива, это русская основа советского, которое как праздник — райский цвет календаря — всегда с тобой.

Под колпаком у Мюллера

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Оригинал текста

 
Вчера в магазине, отвечая на самый частый американский вопрос: ты откуда, мил-человек, я ответил, как отвечаю давно: я из России, но я не за Путина. Вообще-то отвечать так — малодушие, свой крест надо нести стойко, раз ты родом из Путинлэнда, шуткой дело не исправишь. Пусть сами разбираются, каков ты на самом деле. Но я это не для самобичевания вспомнил, а ради ответа, который был ожидаем, но стал входить в обиход совсем недавно. «Ну что поделать, — сказали мне со вздохом, — и у нас есть Трамп».
Трамп — конечно, страшный удар по американской самоидентификации. Как-то так считалось, что у многоопытной демократии иммунитет на популистские вирусы типа нацизма и расизма. Но, как выяснилось, демократический опыт — вовсе не вакцина от массовых заблуждений и глупости. Вакцина (причем, скорее всего, краткосрочного действия) — сам вирус. Действует, правда, не на всех (Россию вообще уроками истории не проймешь, хоть каждый день коли себе коктейль из коричневой чумы и красной оспы), и уж точно не навсегда.
Страсть к упрощению, к рекам из молока и прочим чудесам в решете — слишком человеческое чувство. И сколько еще впереди открытий чудных (самых удивительных повторений), познают наши потомки, такие же, в общем, прекраснодушные, как и мы.
Даже если в результате любовь к трем апельсинам (Трем толстякам) от Трампа ограничится страхом и мокрой спиной, обнажилось то, что обнажает только опыт: вчера ты еще — мудрый пескарь-демократ, а сегодня в плену у краснобая.
Это если все обернется только испугом и позором, на что пока еще можно рассчитывать. Но в любом случае несколько уроков для, так сказать, молодой российской демократии (это когда она опять вернется вместе с теплым ветром перемен и оттепели) уже есть.
Попытаемся увидеть пару ярких и наиболее очевидных причин кризиса американской политической системы, значимых не только для нее самой. Начнем с самого простого — президентская республика. Если бы между собой в Новом свете соревновались не личности, а программы, как в республике парламентской, вероятность западания избирателя на яркого шоумена-пустобреха была бы меньше. Конкуренция программ, подкрепленная репутацией, — куда более безопасный путь для демократии, чем конкуренция обольстителей масс.
Казалось бы, все продумано: разделение властей, сложная система равновесия разных институтов, известных настолько, что и перечислять их уже неловко. На самом деле все эти институты хорошо работают, когда до пропасти три года скакать, не доскачешь. А вот когда зеркальный шкаф встал на ребро, институты обнаружили свою уязвимость и даже управляемость со стороны тех, кто вроде как такой же гражданин, как ты да я, да мы с тобой.
Если вы думаете, что я опять о Трампе, то это не совсем так. Ибо политический кризис сегодня почти в равной степени затронул как республиканцев, которые просто в панике от выбора сердцем у рядовых членов партии, так и демократов, проявляющих, возможно, не меньшую растерянность.
Если сегодня республиканский истеблишмент в одном шаге от того, чтобы применять к Трампу прием ниже пояса и снять его с дистанции со скандалом, чреватым потерей партией лица; то и у демократического истеблишмента ситуация ненамного лучше. Противостояние Клинтон и Сандерса, выявило такой же страх потери контроля, который заставляет видных республиканцев уже завтра призвать голосовать хоть за черта, хоть за Клинтон, только не за Жирика с берегов Потомака. И в чем этот страх проявился? В использовании орудия, о существовании которого демократическая Америка и не подозревала.
То есть, конечно, все (кому интересно) знали, что в съезде демократов, объявляющем кандидата в президенты, принимают участие не только делегаты, полученные тем или иным кандидатом в президенты, но и суперделегаты. Но на эту деталь политического гардероба не очень обращали внимание, пока она не превратилась в дубину политической войны.
Дело в том, что обычно праймериз разыгрывался между, так сказать, своими, и суперделегаты — высокопоставленные партийцы — делились примерно в той же пропорции, что и обыкновенные делегаты. То есть если за кандидатский минимум борется условный Буш с условной Клинтон, то голоса 717 суперделегатов делятся между ними, согласно их популярности. И все тебе демократичненько и незаметненько. Но как только с системным кандидатом Клинтон стал бороться никому неведомый Берни Сандерс, то выяснилось, что суперделегаты — это тайное орудие против демократических заблуждений электората.
Не было бы так стыдно, если бы такое орудие вынули из-под полы запаниковавшие республиканцы и применили его против Трампа. Не очень красиво, не очень демократично (то есть совсем недемократично), однако когда пахнет жаренным, не до веера. Но когда демократический истеблишмент единым строем суперделегатов пошел в одну сторону, это обнажило те тайные нити управления, которые система держала, так сказать, про запас. И запас немаленький: из необходимых 2383 делегатов съезда почти одна треть не избирается.
Это не единственное откровение, которое преподнесла миру американская политическая система. Пока республиканцы боролись с демократами в виде своих центристских представителей, друг от друга малоотличимых, система разделения властей казалась незыблемой. Но как только пошел махач не понарошку, а в полную силу, выяснилось, что институты, например Верховный суд — далеко не такая уж независимая и чисто правовая сила. Обнаружилось, что судьи Верховного суда совсем даже не забывают о своей партийной принадлежности, как хотелось бы, и продолжают отстаивать свои политические пристрастия.
Умер член Верховного суда с республиканской подноготной и выяснилось, что назначение президентом нового — огромная проблема. Республиканцы, контролирующие палату представителей и во многом сенат, заявили, что будут блокировать любое назначение демократом-президентом своего кандидата. И все потому, что привыкли держать под уздцы Верховный суд, который давно перестал быть беспристрастно-юридическим, а стал партийным. Попросту говоря, еще одним форпостом республиканской обороны.
Смешно говорить, но даже главная американская гордость — незыблемая конституция — выявляет последнее время свою архаичность. Предположим, большинство избирателей полагает, что право покупки оружия должно быть более строгим, дабы ежемесячная пальба по сокурсникам, зрителям в кинотеатре или сослуживцам перестала быть видом жестокой национальной забавы. Кстати, большинство американцев так и считают — надо если не запретить свободную продажу оружия, то усилить контроль над выдачей разрешения на покупку и ношение мистера кольта. Так же считает президент, многие депутаты и сенаторы, а возражает им, прежде всего, оружейное лобби. Ну, казалось бы, мало ли каких лоббистов в Америке. Но в то-то и дело, что право на оружие закреплено особой поправкой в конституции, и пока эта поправка действует — обойти ее практически невозможно.
Понятно, что я пробежался по верхам, проблем у американской политической системы намного больше. Да, все так сошлось. Трамп обнаружил, что среди американских избирателей наивных и мракобесных так много, что уже Шварценеггер призывает голосовать за непроходимого Джона Касича, а не за трех первых номеров президентской гонки среди республиканцев.
Потому что все трое для республиканского начальства — не вполне республиканцы, а чайники (Трамп в квадрате), решившие оседлать правый поворот. Клинтон, которая устраивает и демократический, и даже республиканский истеблишмент, конечно, лучше Трампа. Но многие демократы ее не терпят почти так же, как республиканцы своего шоумена: слишком часто она попадалась на лжи, лицемерии и зависимости от Уолл-стрит (толстосумов), чего американцы вообще-то не любят. А уж молодые и социально активные демократы — в первую очередь. Не любят настолько, что если Берни Сандерс будет зарублен на корню, к чему все и идет, а у республиканцев выйдет тот же Касич (что невозможно, но  это я чисто гипотетически, для увеличения ощущения абсурда), то многие, скорее всего, сочтут, что пристойный республиканец лучше расписной демократки.
Если это не кризис, то я уже не знаю, что такое для вас кризис. Так что молодой российской демократии, когда она в очередной раз заменит на пять минут страсть к отеческому кнуту, будет, на чем поучиться. Хотя чужие ошибки не столько поучительны, сколько заразительны. Раз — и ты под колпаком у Мюллера.
 

Фулиган — один в поле воин

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Каляпин — фулиган-то какой, заскочит в автобус — хрясь себя по роже и быстрее наружу: скаты поджигать. Только загорится — опять тенью в автобус метнется и давай пиздить соседку по сидению: не езди, сука, в Чеченю, не учи Рамзана правде, брат, он сам, как кот ученый, все ходит вокруг автобуса и Каляпина науськивает. Ей, Каляпин, выше ногу, подпевай, не задерживай, давай. А Каляпин уже француза мордует: вот тебе за свободу эгалите, гадина, за Бастилию, за междугородный терроризм, за «Зенит», продувший «Бенфике», и за дурака Марка Фейгина, работающего на пранкера Вована не за честь, а за совесть. От горящих скатов дымом и Думой воняет, а Каляпин не унимается: большим пальцем кнопку видео на айфоне жмет, а указательным шведа мучает с криками: моргалы, блин, выколю, коли еще раз на нашу суверенную границу с елочными игрушками сунешься. Мне не зря Моссад за каждую пытку приплачивает, я у Обамы на хозрасчете, у нас кооператив с королевой Лизой, которую три дня, и совместное предприятие с Порошенкой: кильки с тюлькой в шоколадки засовывать и в солдатских портянках транспортировать в ИГИЛ, чтоб они там подохли на радость неверным. Ибо это я для вас, белоленточники, Каляпин, а я на самом деле — Калягин: играю Холстомера и Эрдогана в одном лице, сбивая из рогатки русские самолеты на дровах и поджигаю нашу мичуринскую планету с четырех сторон: гори, гори ясно, пока, падла, не погасло.

Учитель и первый ученик

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Оригинал текста

 
Дурные примеры заразительны. Путин стал использовать формулу «не пойман — не вор» практически сразу, только получил власть. Первой проверкой общества на вшивость с припевом «а вы докажите» стало похищение в начале 2000-го журналиста Бабицкого, которого по распоряжению Путина (недовольного позицией журналиста по Чечне) для острастки другим удерживали и передавали друг другу разные группы боевиков и правоохранителей. А Путин стеснительно улыбался и советовал не волноваться: мол, все будет с Бабицким хорошо.
Это было еще до того, как Путин был избран президентом, только месяц прошел, как Ельцин сделал его наследником престола.
Так как это прокатило, то механизм по комбинированию лжи с требованием доказательств стал фирменным. У Ходора руки по локоть у крови. Докажи, что не так.
Литвиненко полонием завода «Авангард» отравили. А где неопровержимые факты? И дабы выделить капслоком усмешку — Лугового в сенаторы.
Вежливые человечки? Так ведь форму в любом военторге купить можно.
И даже если факты предъявляются и факты неопровержимые, что с того? Доказали, что российские военные сбили малазийский Боинг? А я вам не верю, как Станиславский, ну что со мной, Фомой-неверующим, сделаете? У меня президентский иммунитет.
Понятно, что рецепт успеха был в открытом доступе, и начальнику стали подражать подчиненные. Как ни смешно, у Кадырова, скорее всего, что-то вроде стокгольмского синдрома (кстати, а не то же произошло и с Бабицким). Да и вообще — дитя войны, войной ушибленное. Он в какой-то мере жертва насилия, перенявшая у насильника его манеру. Политковская? Да зачем мне это нужно, меня подставляют. Убиты многочисленные политические противники? А вы свечку держали? Немцов? Не мой уровень. И так как остановить ученика нельзя, не разоблачив сначала учителя и его способ врать в глаза и не краснеть, выступление на арене будет продолжаться..
Нападение на журналистов типа на нейтральной полосе (а у вас есть бумага с печатью и подписью, что это я приказал?) — всего лишь инерция. Почему не использовать этот ход, если он работает? Вы говорите: вседозволенность, я говорю: не пойман — не вор. И поймать вора можно будет только тогда, когда рецепт по смешиванию наглости и лицемерия будет признан уголовно наказуемым. Сначала сквозь строй учителя, потом ученика. «Первым Карлик. Я сказал — Карлик».
Сомневаетесь, что это случится скоро? Что поделать, и я сомневаюсь.

15 лет спустя. Памяти Виктора Кривулина

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Оригинал текста 

 
Как многие, я пытаюсь представить реакцию близких и ушедших друзей на наши дела. Посмотреть их глазами. И не всегда это просто.
Если бы меня спросили о политических убеждениях Кривулина, я бы сказал, рискуя вызвать недоумение, — анархист. Не только, конечно, анархист, у него было много противоречивых симпатий и антипатий, в том числе политического свойства, но человек он был, скорее, левый: с ненавистью к совку и с насмешливым презрением к постперестроечной новорусской элите. То есть без сомнений — антибуржуазный, приговору собственности, по Прудону, сочувствовал. Хотя сам был трудяга и – дабы писать стихи — зарабатывал на стороне без устали.
Написал про насмешливое презрение и почувствовал неточность, как, в принципе, и про ненависть к совку: у Вити, человека властного и гибкого одновременно, интерес ко всему необычному, противоестественному, оригинальному был, безусловно, выше чувства осуждения. Скажем, он знал за одним из своих друзей страсть воровать книги: но говорил об этом, скорее, с восхищением к необычному (да и антисистемному) свойству, чем с рутинным осуждением.
Конечно, когда к Кривулину приезжали их Ейска неофутуристы Сигеи-Ры, корившие его за недостаток радикализма в эстетике, он чуть-чуть изображал смущение, понимая, конечно, при этом, что ейский радикализм цитатный и заемный.
Его ироническое отношение к политике и либерализму выразилось, например, в том, что, пойдя по просьбе Старовойтовой на выборы в Питере, он, на выделенные для избирательной кампании деньги, издал одну (или две — забыл) поэтические книжки. Уверяя, что поэзия лучшая агитации. Радикально, сказали бы сегодня. И с энтузиазмом рассказывал, кто, сколько из культовых питерских либералов украл. Без осуждения, повторю, с энтузиазмом. Ему вообще фабула рассказа была намного важнее его морали.
Но имморальным, конечно, не был: помню, как во время рассказа своей печальной истории женой того самого поэта-клептомана, я разглядел взволнованность сочувствия на Витином лице, что для нашей культуры стоического пренебрежения к драмам жизни — было редкостью.
Для Витьки стырить что-нибудь в западном магазине было родом удальства и бахвальства: с таким не построишь русский капитализм, то есть только русский и построишь капитализм в минусе. Понятно, что ему нравилось демонстрировать ловкость, в том числе рук: он очень забавно пытался мухлевать в преферансе, в который мы много с ним играли. А как он плавал, как Ихтиандр — это была его стихия.
Кривулин был — скажу чуть-чуть пафосно, потом исправлюсь — человек отважный: отважный не только физически, скажем, не боявшийся ареста, тюрьмы, живший и игравший с КГБ в опасную игру под названием: у меня за плечами три века русской словесности (плевать они хотели на эти века). Он не боялся идти против общего мнения: неожиданно стал ратовать за генерала Лебедя (почувствовал лицемерие демократов, в которых видел переродившихся советских конформистов), поехал на сербскую войну и симпатизировал обреченным. Ему нравилось противоречить, он считал позицию против шерсти — наиболее выигрышной. Он был азартный игрок, чаще проигрывающий почти во всем, исключая стихи.
Я, безусловно, необъективный ценитель: кривулинская поэтика мне ближе поэтики Бродского по очень простой причине, я из той же эпохи, из того же корыта. И я понимал его переживания, когда на повороте его обошли братья-концептуалисты, Пригов с Рубинштейном.
Но вот еще пример Витькиной бескорыстности и любви ко всему, что шевелится неканоническим образом. Он был первым и самым страстным популяризатором московского концептуализма в брезгливом и классическом Питере: он за ручку привел в город Пригова и Рубинштейна и делал все для их популярности, может быть, не подозревая, что его протеже подвинут сильно самого патрона.
Но Витя при всех компрометирующих его историях, при его подчас детском и наивном поведении – минерал, скажем пафосно, неизвестного происхождения. Все мы своеобразны. Но мало кто позволит себе тратить время и силы, чтобы всегда быть перпендикулярным. Ну, почти всегда. Чтобы поражать других красотой замысла то существующего, то исчезающего творца.
Я повторю, для меня Кривулин был измерительным инструментом для определения процента кислорода в сыром ленинградском воздухе. А без метафор: в вонючем и продажном совке, душном до влажной, бессильной ненависти к себе. Как дыхание Врубеля, прибор выставлялся в форточку и отвечал словом, которое для меня обладало одним неизменным свойством. Стихи, если они получались, а у него очень часто получалось, свидетельствовали, что воздуха, как ни странно, достаточно для того, что называется творчеством, и жизни.
Витя не работал в обществе помощи великовозрастным самоубийцам, но читатель-ценитель его стихов в конце 70-х – начале 80-х получал свидетельство — жить в этом пыточном подвале безнадеги можно в полный рост. Стихи меняли масштаб (иллюзорный, конечно, на то они и стихи), и появлялось то, что вырастало из действительности, но действительности не соответствовало: разговор поверх мешающих барьеров.
Так, с придыханием и сдавленными челюстями, можно сказать о любых понравившихся стихах, но Витины предлагали как бы отмычку для времени (опять ничего нового), они создавали то, чего не было (или было трудно достижимо) – смысл сообщения. Жить и дышать можно, самоубийство откладывалось.
Витьки нет уже 15 лет, и я никого не знаю (и уже не узнаю), кто, при всей его амбициозности, так бы интересовался чужой мыслью, жизнью, образом, анекдотом, кто умел бы собирать букет разных и непохожих персонажей, кому вообще жизнь в ее ужасном разнообразии была в кайф, хотя (так о нем позаботилась судьба) каждый шаг ему причинял боль.
Бабы от него млели и напрягались. Оставить его без присмотра на пять минут — означало, что кто-то уже, возможно, понес в промежности маленький Витин ген удивленной гениальности. А вы что хотели, чтобы Кривулин был бухгалтером?
Грустно, Витя, без тебя. Вот, и я впал в патоку. Лена Шварц называла тебя Гефестом, эдаким кузнецом подпольного царства. Витька в любом мире (даже в аду, но какой ад по ранжиру этой хитрой райской птичке с вопросительно-недоуменным прищуром) издавал бы что-то вроде журнала «37». Может, и издает, поди проверь, или и там путинские друзья изымают напечатанные на дешевой бумаге экземпляры?