Главная » Архивы для M Berg

Бинарный пессимизм России

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Оригинал текста

 
Вероятность того, что Лотман знал о Путине, близка к нулю. Однако примерно в то время как Путин появился на горизонте у Собчака, Лотман достаточно подробно предсказал путинский переворот и даже реакцию на него. Более того, он предсказал и следующую за Путиным эпоху.
Речь, конечно, идет о его последней работе «Культура и взрыв», которая в 1992 (за год до смерти Лотмана) вызвала множество культурологических отзывов, а вот политологически попала в туман слишком быстро менявшихся обстоятельств.
И это не смотря на то, что интерпретация Лотманом культуры обладала теми признаками обобщения, которые позволили ему ввести в оборот очень простую схему толкования русской истории и ее радикального отличия от культуры и истории европейских.
Лотман, если объяснять на пальцах, утверждал, что русская культура — бинарная, в ней постоянно происходят колебания между двумя отрицающими друг друга полюсами, наподобие маятника. То есть тяга к какому-то полюсу соединяется с таким отвержением полюса предыдущего, что в процессе отталкивания все ценности этого полюса уничтожаются, и все начинается как бы с чистого листа. «Как бы» — потому что потом эта ситуация повторяется с точностью до наоборот, опять очарование новым полюсом, который вызывал отторжение на предыдущем этапе, оборачивается уничтожением ценностей полюса прошлого.
В то время как в европейской тернарной культуре, по Лотману, какие бы революционные взрывы не происходили, отрицаемые ценности не уничтожаются полностью, а сохраняются, даже если временно переходят с центра общественного внимания на периферию. Таким образом, обеспечивается развитие и преемственность общества, в котором ни одна революция не уничтожает (хотя и пытается порой) все до основания, а потом.
Надо сказать, что эта лотмановская схема — довольно-таки радикальная, если не сказать грубая, категоричная — была обнародована им в самый неудачный момент. То есть в самый важный вроде бы момент (так как именно тогда началось безудержное отрицание полюса прошлого и движение к полюсу ему противостоящему), но ведь о каких полюсах шла речь. Если судить по самоописанию перестроечного времени, отвергался полюс опостылевшего социализма, а восторг вызывал полюс прекрасного, как сон, капитализма.
И, однако, Лотман почему-то не спешил возрадоваться вместе со всем российским народом. Напротив, он со всей возможной для него определенностью предупредил, что если Россия не перейдет от бинарной системе к тернарной, то ее ожидает катастрофа.
Так как катастрофа и не преминула предъявить себя в полный рост, то имеет смысл еще раз подумать над тем, что предлагал Лотман.
Казалось бы, он советует не отказываться целиком от ценностей социализма и не очаровываться без меры прелестями капитализма. Для 1992 года это было ой, как не модно.
На самом деле Лотман предлагал совсем другое. Он говорил о том, что бинарная система имеет дело не с реальностями, а с иллюзиями, утопиями. Именно поэтому с такой легкостью общество каждый раз отказывается от одной иллюзии, чтобы попасть под чары другой. Максимализм, категоричность — лишь способы проявления иллюзорного, утопического мышления, приводящего к дурной бесконечности, к вечной бинарности. А европейская тернарность — это мышление более реалистическое, позволяющее не подменять одну иллюзию другой, а накапливать реальность, даже в ситуации революционного увлечения.
Что же предвидел Лотман, если возвращаться к нашим реалиям? Он предвидел неизбежность замены ельцинского правления путинским режимом. Он утверждал, что если российское общество не сможет отказаться от присущей ему категоричности и бинарности, то неизбежно заменит утопию мнимого капитализма иллюзией отрицания его. Так на самом деле и произошло. И капитализм ельцинский был иллюзорный и обманный, и социализм Путина не менее мифический и мнимый.
В результате ни капитализма не получилось, ни к социализму не вернулись. А болтаемся, как говно в проруби, между бесконечными иллюзиями ужасно плохого и ужасно хорошего.
Ужас заключается в том, что Лотман предугадал не только путинскую реакцию на лихие девяностые, но и реакцию на путинский «русский мир патриотизма».
Он, этот путинский симулякр, будет заменен не реальностью накопления смыслов, а таким увлечением новой иллюзией «мира без Путина», которая никак не менее утопична, чем Путин. От Путина избавиться легче, чем от коллективного Путина, который в головах.
Лотман совершенно справедливо говорит о неразрешимых проблемах в культуре. Именно культура, лежащая в основе отношений ко всему и со всем, является той оптикой, которая неизменно заставляет ошибаться российское общество. Культура не позволяет увидеть реальность и соскальзывает на очередную иллюзию. Поэтому так легок самообман. Поэтому ничего нельзя объяснить и доказать. Никакой рациональности и прагматизма, одни молочные реки и кисельные берега. Или пропасти и раскаленные сковородки ада.
Дело не в общественной и политической модели, дело в способности ее (модель) увидеть. Пока утопическая культура иллюзорного самообмана не будет заменена культурой деконструкции мифов и утопий, в том числе самых любимых — о нашей великой русской культуре, бинарная дурная бесконечность будет неизменно повторять самое себя.
Если, конечно, Лотман не ошибался. Или не ошибаюсь я в интерпретации Лотмана.
 

Наказание без воспитания

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Оригинал текста

 
Поговорим о грустном.
Пожелание зла российскому государству и российским гражданам — довольно частая формула выражения чувств со стороны ограбленных украинцев и крымских татар. Как, в общем, и прибалтов, поляков, других соседей по бывшему соцлагерю, а теперь и арабов-суннитов.
У этой темы есть несколько поворотов, в основном, риторических, ибо до Нюрнберга далеко, как до луны. И, однако, оппоненты российской власти порой задаются вопросами: а не стоит ли простить всех скопом, чтобы не увеличивать ожесточение в обществе? А если прощать или не прощать по суду, то – чисто теоретически — в какой степени рядовой гражданин РФ несет ответственность за преступления государства? И насколько оправдана жажда накануне  обыкновенных обывателей, поддержавших Крым и Донбасс? Да и будут ли они наказаны, если путинское государство ослабнет до такой степени, что ответственность за поведение агрессивной державы окажется переложенным на плечи галерки?
Евгений Ихлов полагает, что наказание должно быть осмысленным, а так как путинский крымнашист ни ухом, ни рылом не понимает, почему плохо красть чужое и радоваться соседской беде, даже если другие это делали раньше, то и наказывать его бессмысленно, как младенца за мокрые пеленки. А вот люстрация вполне даже справедлива.
Соображение резонно, но надо сказать, что наказание совершенно необязательно преследует воспитательную цель. А если и воспитательную, то далеко не всегда для самого нарушителя закона. Куда чаще наказание — это возмездие, а объектом наглядного воспитания являются, так сказать, зрители, аудитория, общество.
В этой связи я хотел бы привести пример того, как чувство законной справедливости (очень часто не отличимое от чувства мести) функционирует в Америке, стране с суровым отношением к нарушителям закона. Примеров экспрессивного возмездия (без особого желания воспитывать) можно привести множество. Я буду говорить об одном: о наказании Японии за нападение на Пёрл-Харбор.
Говорить будем, конечно, не о моральном аспекте (мы не в церкви), а о практическом. Через два месяца после нападения на Пёрл-Харбор, в соответствии с указом Франклина Рузвельта, были интернированы все японцы, проживавшие на тихоокеанском побережье. В концентрационных лагерях оказались 120 тысяч японцев (из них 62 процента граждане США). Интернировали не за антиправительственную деятельность или непатриотичные высказывания, не за предательство или шпионаж, а за национальность. Известен только один случай, когда интернированной японке по суду удалось освободиться из лагеря.
О широко распространенной тогда японофобии напоминает вполне свежий и во многом остроумный фильм «Little Boy» (2015, в русском переводе — «Малыш», по названию бомбы, сброшенной на Хиросиму), где рассказывается о ребенке, пытающемся силой воли вернуть попавшего в плен к японцам отца. Мальчик после разговоров со священником пытается медитировать, над ним, конечно, подсмеиваются, но все меняется, когда приходят первые известия о ядерном взрыве в Хиросиме. Симпатичные и, скорее всего, типичные обыватели радуются ядерному взрыву, как рождественскому подарку. Нет, как божьему чуду. Чужое несчастье вызывает слезы радости и твердое убеждение, что это мальчик концентрацией воли (молитвой) покарал вероломных японцев.
Понятно, что фильм — лишь художественная реакция на то, что реально существовало и существует в законопослушном американском обществе: нарушение закона, вероломство должно быть отмщено, жестоко наказано. И совершенно неважно, что решение о нападении на Пёрл-Харбор принимали высшие военачальники Японии, а граждане лишь в разной степени сочувствовали и гордились военным успехам родины.
Если кто-то полагает, что месть — не христианское чувство, тот, возможно, не очень осознает роль религии в жизни общества. Ни одна религия, ни одна конфессия ни разу (насколько мне известно) не выступила против военных действий своего государства, не взирая на уровень кровопролитности этих действий. Религия легитимирует государственное насилие, а рассуждения о подставленной щеке — это для быта и умиротворения бытовых страстей. К войне это не имеет никакого отношения.
Именно поэтому атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки были восприняты религиозными американцами с восторгом, и отношение к ним меняется очень медленно. Даже в 1945 году (когда закон об интернировании японцев был отменен, хотя только в 1988 Рейган принес официальные извинения японцам, назвав интернирование «расовыми предрассудками, военной истерией и ошибками политического руководства») 85% американцев полагало атомные бомбардировки Японии правильными и справедливыми. В 1991 так считали 63% американцев, в 2015 — 56%.
Понятно, что разнятся и партийные предпочтения: более ура-патриотичные республиканцы дали в прошлом году 74% процента поддержки бомбардировкам, демократы — 52%. Более молодые люди, от 18 до 29 лет, не так категоричны, среди них сегодняшняя поддержка бомбардировок составляет 47%.
Естественно на официальном уровне никто о мести не говорит, повторяют только известную мантру, о том, что ядерные бомбардировки спасли множество жизней, как американских, так и японских. Что не лишено резона. Военное командование Японии, несмотря на ряд существенных поражений армии и ковровые бомбардировки японских городов, в том числе, Токио, были неуступчивы и хотели воевать до последнего. И в любом случае не хотели соглашаться на капитуляцию и демилитаризацию (то есть на потерю доминирующих позиций военных в обществе). Атомные бомбардировки оказались убедительнее доводов Забайкальского фронта Красной Армии.
Но в этих бомбардировках была, несомненно, огромная доля возмездия, ведь о том, чтобы сбросить атомную бомбу на Японию Рузвельт и Черчилль договорились в сентябре 1944, почти за год до Хиросимы.
Конечно, это далеко не единственный пример (помимо войны в Афганистане и Ираке после 11 сентября) действия механизма возмездия. Я бы даже такой говорящий факт из совершенно другой области (что в американских тюрьмах сидит более двух миллионов заключенных, причем многие за ненасильственные преступления) интерпретировал как принципиальность, замешанную не столько на воспитании, сколько на чувстве справедливого возмездия.
В Америке вообще жажда восстановления справедливости — одна из особенностей национальной культуры. Если грабитель нападет, скажем, на фермера или изнасилует его дочь, то на его поиски для скорейшего наказания (особенно в южных штатах) — до всякой полиции — выйдут соседи пострадавшего. Кстати, это косвенное доказательство отсутствия у государства монопольного права на насилие.
Так что Ходорковского многие протестанты просто не поняли бы? Как это простить преступление, это ведь значит поощрять его? Да и наказание без воспитания, как мы видим, не только бывает, но и распространено куда шире, чем нам порой кажется. Конечно, резонно возразить — а нам-то протестантские штучки разве указ? Мы сами с усами и православной бородой с капустой.
Это верно, как верна суверенная демократия. Да и вообще русская безответственность и синоним ее – широта души (широк русский человек, я бы сузил). Но, помимо того, что русская культура давно впитала протестантскую: нет бога, кроме масскульта, и  Голливуд — пророк ее, вопрос стоял об ответственности в иллюзорной перспективе наказания за грехи наши тяжкие. До Нюрнберга дальше чем до государства Снежной Королевы: поэтому в нем многое возможно, даже то, во что и поверить сейчас нельзя.
 

Еще раз о мести и христианстве

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Еще несколько слов. Если верить Эриху Фромму, раннее христианство, из которого впоследствии вытравили ненависть к начальству, было построено на идее мести.Скорой и непримиримой. Ну и на инверсии, конечно. Кто катался как сыр в масле и кайфовал в этом мире, получит раскаленную сковороду под жопу, а те, кто мучился и бедствовал, — расслабон в теплом раю. По принципу легче верблюду пролезть в игольное ушко.
Понятно, что вместе с государствообразующим статусом из христианства вычитают социальную ненависть и революционные дрожжи. И женят на всепрощении, трансформируя в идеологию бесконечного терпения (терпел и нам велел). Это и было, как мы понимаем, условием официального признания. Хотите, чтобы все любили вашего Христа? Хорошо, только если будет христосиком. И не вмешивается в спор хозяйствующих субъектов (кесарю — кесарево).
Но ненависть из христианства никуда не делась, ее просто перенаправили на врагов церкви и государства.
Кстати, и сегодня православные иерархи вполне отчетливо выражают потаенный дух религии, брызгая слюной ненависти, злобы и желания немедленно расправиться с оппонентом, не своим, так патрона.
Месть резервируется за боссом на облаке и откладывается на неопределенный срок: мне отмщение, и аз воздам. Кстати, из этого делегирования полномочий (по крайней мере, отчасти) произрастает тотальное русское недоверие к власти, мол, пусть нечистые занимаются нечистым делом. Мы кипятимся от негодования, но остаемся в белых перчатках, пачкаются и трудятся пусть божественные посланники и избранники.
Еще одна особенность русского варианта справедливости: толстокожесть или, говоря на библейском волапюке, жестоковыйность. Раз все делегировано, мы ни за что не отвечаем. И если в других культурах наказание облечено в форму судебных решений, то в российском варианте достучаться до раскаяния и чувства вины — проблематично.
Мы не одни такие: до немцев и японцев достучались оккупацией и двумя атомными бомбами (немцы более чуткие, им Хиросима не понадобилась).
Так вот вероятность, что до души богоносца можно достучаться похожей на гонконгский грипп люстрацией и укоризной цивилизованных народов: хули вам Путин, папа — Путин, мама — Матвиенка, отдайте, дураки, Крым и Донбасс и совесть в пакете, пока не прилетел Little boy — это вряд ли. По упертости мы больше на японцев похожи, а может, и упрямее их — нам нужны весомее аргументы, без них мы как парус без ветра: ссы в г

Как ухаживать за красавицей (случай Яковенко, Ихлова и Розова)

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Оригинал текста

 

Ухаживание за избирателем принципиально не отличается от ухаживания за женщиной. В обоих случаях надо понравиться, очаровать, завоевать. Про избирателей говорить не будем, и так все сказано, а вот о том, как бабу охмурить, есть два способа. То есть существуют и другие, но мы о двух наиболее популярных направлениях съема.

Первый — пытаться понять, что ей собственно надо-то, и потом напором и мольбою делать вид, что этим ожиданиям соответствуешь. Врешь, как первоклассник, изображаешь из себя героя или разочарованного в жизни богача, преувеличиваешь, прикидываешься другим, таким, какой нужен. О неприятном умалчиваешь, о достоинствах говоришь как на трибуне партсъезда. Подбиваешь клинья, кадришь во всю ивановскую. Чтобы обернуться прекрасным принцем на белом коне. По твоему мнению, то есть — по ее.

Второй способ — прямо противоположный. Никаких манипуляций, режешь правду-матку, предстаешь таким, каков есть. И весь пыл — а он необходим — тратишь на то, чтобы точнее описать себя. А дальше все будет, как будет. Хочет вешаться на шею, пускай, ее дело. Ты все сказал. Не хочет: ищи другого жениха, подруга.

Если внимательно прочесть полемику Яковенко, Ихлова и Розова, то речь у них идет как раз о способах охмурения. И нет никакой возможности, по крайней мере, у меня, сказать, кто из них прав. То есть все правы, а кого предпочла бы красавица из Крыжополя, если бы наши женихи поехали свататься гуртом, это только опытным путем. ПОтом и опытом, так сказать.

Напомню только слова мудрой Надежды Яковлевны Мандельштам, которая как-то заметила, что женщины любят не красивых или умных, а тех, кто ими занимаются. В яблочко?

 

ПУТИН – ЖЕНЩИНА (НЕРЕШИТЕЛЬНЫЙ АБСОЛЮТИЗМ И ГИБРИДНЫЙ НАЦИЗМ)

от | Май 12, 2024 | Статьи 2016

Оригинал текста

Россия, несомненно, ни в одном своём проявлении не является уникальной. Ни одно свойство, в том числе такое/такие, что интерпретируются как достоинства и ужасающие недостатки и пороки, не являются присущими только ей. И это без Трампа или Орбана понятно. Более того, даже букет таких свойств, икебана проявлений, столь же далека от неповторимости. 
Только, пожалуй, если эти свойства брать с коэффициентом временного протяжения (то есть столько лет, десятилетий или столетий та или иная совокупность свойств сохраняла социальную и культурную актуальность), только тогда, возможно, появляется то, что называется следом в истории. 
Да и то каждый раз нужны соответствующие оговорки. Не моргает ли желтый и тусклый фонарь на перекрёстке, не слепит ли глаза темень?
То есть, что мы не возьмём: скажем, грубость, агрессивность и жестокость – они очень часто проявляются как в русской истории, так и в других. Скажем, хуту, уничтожавшие тутси, были ли они беспощаднее красных и белых в Гражданской войне? Вряд ли. А Красные кхмеры, а пакистанцы и индусы в своём противостоянии после ухода Британии, могут сравниться с непреклонностью отрядов продразвёрстки или следователей НКВД? 
И если в этой параллели нас смущает поверхностность влияния гуманистической культуры у хуту или у красных кхмеров, то можно вспомнить и немцев, обретших при Адольфе право на зверство из толщи христианской и вполне себе не лишенной гуманистической традиции немецкой культуры. Или франкистов и республиканцев в Гражданской войне в Испании. Или инквизиторов в тех же испанских застенках. Или конфедератов и федералов в Гражданской войне в Америке.
Возьмём такой важный параметр, как ощущение себя в толпе врагов, в их змеином кольце, ощущение глубокой чуждости окружения, столь характерное для российской ментальности? Ирландцы-католики в Северной Ирландии также ощущают себя во глубине сибирских руд под натиском инобездуховных протестантов-англичан, их чуждой культуры и конфессии.
И таких ситуаций, когда окружающее большинство – враждебно (или кажется враждебным, хотя очень часто не кажется), полно и в Европе, и на других континентах. Скажем, баски в Испании. Или феномен Израиля-Палестины: Израиль в кольце чуждых и очень часто враждебных арабских стран, палестинцы в окружении чуждых и враждебных израильтян. Одно кольцо внутри другого. Братство кольца какое-то.
Можно, конечно, предположить, что жизнь в колодце вырабатывает похожие реакции: недоверие, подозрительность, агрессивность, беспощадность. И это, скорее всего, действительно так.
Хотя у русского букета есть ещё немало ярких цветов, важных для нашей икебаны. Например, угрюмость, социальная вялость (если не асоциальность), отсутствие солидарности, недоверие к труду. И, как следствие, хроническая неуверенность. И за одним следствием — другое: лёгкость срыва на фальцет, как падение в кусты крапивы, в браваду, неоправданный риск. Ощущение, что как-нибудь, да все уладится само, надо только не прогнуться, показать себя добрым молодцем (не в смысле добрым, это как раз редко востребованное качество), а в смысле крутым и рисковым.
Но опять же и эти черты не редки в других социумах. Я, скажем, не встречал людей настолько хмурых, как русские (и безудержная пьяная русская весёлость, и тотальная ироничность культуры с этим, конечно, связаны), но это лишь частное проявление ограниченности моего опыта. 
Да и потом все те качества, которые я уже перечислил, имеют другую временную протяженность. Сошли немцы с ума – вломили им по первое число, и немецкий народ как от обморока ожил. Ирландцы несколько веков стреляли и взрывали англичан как породу в горах и с сочувствием как к витринным манекенам, но даже они, в конце концов, смогли отказаться от самых агрессивных и жестоких приемов. 
В этом русская история предъявляет легкую претензию на оригинальность. Цикличность. Большая часть времени проходит под знаком непримиримого противостояния с диким и тлетворным Западом. Долгого и изобретательного противостояния своему размытому отражению в зеркале ванной. Потому что противник далек от реальности, и очень часто мифологизирован до не узнаваемости. Хотя и имеется на самом деле. И его ненавидят, боятся, высмеивают, демонизируют и радуются своему отличию: мы, мол, бедные, да, зато живем в согласии с собой, совестью и правдой. А они там мучаются от одиночества индивидуализма, не знают, куда деть 10 тысяч сортов сыра и вообще общество потребления, никакой духовности.
А вот когда в очередной раз нечего жрать, начинается робкое просветление, первое сомнение в выбранном пути, комплекс превосходства сначала медленно, а потом и бурно сменяется комплексом неполноценности. Запад, сверкающий как наряженная хрустальными мифами елка, неудержимо притягивает. Появляются идеи общего дома, объединённой Европы, Россия раскрывает свои заскорузлые объятия, рассчитывая, что ее, как блудного сына лейтенанта Шмидта, теперь будут любить и кормить бесплатно. Да ещё восхищаться: ай, молодца, какой русский умный, да несказанно хороший. А добрый какой: станет в подъезде ссать – и пар идёт. Начинается конвергенция, западные товары устремляются в Россию, западные технологии спешно используются.
Но – недолго сказка сказывается, недолго фраер танцевал — как только первый голод утолён, а вместе с ним приходит понимание, что Россия все равно отстала на 28 с половиной веков, то появляется обида: да не очень-то и хотелось. Вспоминают с дрожью в голосе о духовности, православии, традициях отцов и дедов, которые мы не отдадим за подачки и понюшку табака, слишком много святой крови за них пролито. И – динь-динь – муравейник закрывается, Запад – говно, давно прогнил, мы – пример истинности всему миру. Не в деньгах, брат, счастье. Автаркия, самолюбование на очередные пару десятков лет, пока опять жрать станет нечего и возникает сомнение: а не сбились ли мы случайно с пути?
Я так долго об этом только для того, чтобы высказать предположение: а не есть ли этот рисунок исторического движения – что-то похожее на уникальность? Кто так же, как мы, — туда-сюда-обратно-тебе и мне приятно – на протяжении веков, без устали ставит одну и ту же пластинку у меня во дворе? Моих исторических знаний недостаёт, чтобы привести пример, способный украсть у русского мира его здесь первенство. Может, подобное и есть в каких-то племенах Амазонки и Замбези, что также ходят по историческому кругу, как слепой пони, но среди европейских стран таких нет.
Среди больших точно нет, хотя другие православные страны чем-то неуловимым, конечно, похожи: у них тоже прослеживается движение туда и обратно, но, в отличие от нас, каждый раз что-то да сохраняется, как считал Лотман, у нас же – гордое выжженное дотла поле и все опять заново с понедельника. 
Это я так, в качестве предположения, потому что был я в балканских православных странах, и нет там нашей хмурой беспросветности и наглой самоуверенности хама, только что слезшего с елки и не поцарапавшегося. Но предположение, что именно православие и есть одна из причин перемежающегося комплекса превосходства и неполноценности, которые и формируют в какой-то степени нашу истерическую/историческую самобытность, не лишнее.
Не в том смысле, что православие хуже католицизма или культа вуду, не хуже, но то, что православная Россия находится в окружении, в основном, католических и протестантских стран (плюс мусульманских и буддистских) – в какой-то мере объясняет весь неповторимый запах русской икебаны.
Ее, повторим, хмурость, жестокость, неуверенность (переходящая в шапкозакидательство), ее агрессивность, недоверчивость (вкупе с удивительной даже для ребёнка наивностью). Ее социальную пассивность, по щелчку пальцев обращающуюся в стремление к неоправданному риску. Ее плохую историческую память (хоть здесь венок первенства удержать особенно трудно, нас много на этом челне), позволяющую веками ходить по цирковому кругу и каждый раз рассчитывать, что за следующим поворотом – точно Эльдорадо с коврами-самолетами и скатертями самобранками в каждом сельпо. Ее в итоге тотальную нерациональность, когда, кроме понта, никаких чудес.
И, конечно, чуть не забыл, невыносимая лёгкость вранья. Ведь это не просто враньё, а враньё во спасение. Спасение в кругу врагов. И в ответ — вранье самоупоения.
И что – поменять православие на пресвитерианство или пастфарианство? Свежо предание, да звучит нелепо. Взрослые нации так просто религии не меняют, ведь религия – это система самооправдания, в том числе истории. Ошибок и пороков. Но как иначе сорваться с крючка, соскочить с заводной исторической карусели? Все хорошие способы в виде перестройки, оттепели, либеральных (естественно, псевдо) реформ испробованы, и результат неизменно повторяется. Вечером стулья, утром самодержавие с новым фасоном гульфика.
Из плохих вариантов о смене религии на более конвенциональную – я уже говорил. О военном поражении, длительной оккупации и длительном (короткое уже было) внешнем управлении типа монгольского ига Европы – тоже.
Остаётся один вариант: пока неопробованный и неизвестно когда способный появиться на историческом прилавке: это когда (и если) сами религии уйдут как с белых яблонь дым. То есть такой религиозный экуменизм, братовья мои, когда всем уже давно по барабану: что элин, что иудей, что друг степей – калмык. Что в лоб, что по лбу. Нет разницы между католицизмом и православием, и русский — достойный сын в семье европейских, африканских и азиопских народов, живет, не мучаемый дурными снами о своей уникальности и удушливой духовности. Помечтаем?