Главная » Архивы для M Berg

Спусковой крючок

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Оригинал текста

 
Хотя у антизападного крена России, предпринятого коллективным Путиным, множество причин, в том числе, необходимость изолировать Россию от Запада, чтобы легче было сохранить власть. Есть несколько соображений, которые способны придать большую строгость и рациональность этому «плану Путина».
Антизападный курс принято датировать мюнхенской речью Путина, которая была интерпретирована, как программа реванша, ответ на проигрыш в холодной войне. Именно в этой речи Путин предсказывает Крым и Донбасс, «Русский мир» и будущую конфронтацию со всем западным миром. «Россия, — сказал тогда Путин, — страна с более чем тысячелетней историей, и практически всегда она пользовалась привилегией проводить независимую внешнюю политику. Мы не собираемся изменять этой традиции и сегодня».
Путин и не изменил, по мнению многих, своим обещаниям, которые обернулись аннексией Крыма, попыткой оттяпать Донбасс, войной в Сирии, готовностью начать войну с Турцией и западной цивилизацией. Да, гибридную войну, но войну.
Зачем это все надо Путину? О необходимости дистанцироваться от западного права, мешающего продлевать свою авторитарную власть столько, сколько захочется, мы уже сказали. О необходимости поднять рейтинг и мобилизовать страну (если обернутся на Крым) мы все знаем. Но был ли толчок, причина для столь авантюрного и мало рационального, на первый взгляд, поведения, началом которого — повторим — была мюнхенская речь в феврале 2007?
Ответ был дан две недели назад, когда сэр Роберт Оуэн обнародовал результаты своего расследования убийства Литвиненко и в вежливой форме назвал Путина заказчиком этого преступления. Мы об этом официально узнали две недели назад, но Путин-то помнил об этом все эти годы. И сразу после того, как (за три часа до смерти) в моче Литвиненко был обнаружен полоний, с ужасом понял, что рано или поздно его роль в этом громком и знаковом убийстве будет раскрыта. И так же понял, что его ждет и что случится с его репутацией, когда британское правосудие назовет его как заказчика (или одного из заказчиков) убийства.
Когда Путин осознал, что его репутация будет рано или поздно разрушена? 22 ноября 2006 года. Мюнхенская речь была прочитана через два месяца, но это был первый крупный международный форум, в котором Путин принял участие после того, как в моче Литвиненко был найден полоний. В некотором смысле Путин оказался в безвыходном положении. Он, конечно, не мог предполагать, что расследование растянется почти на десять лет, он мог ожидать, что роковой приговор британского правосудия прозвучит в любой момент. И что из этого следует? Надо срочно действовать.
Поставим себя на место убийцы на кремлевском троне? Меня рано или поздно назовут убийцей, и чем я могу ответить? Если я уже не буду президентом, то ничем. Как бывшего президента (кто придет мне на смену, предполагать трудно, но у нас бывший царь во всех грехах виноват), моментально с радостью выдадут Британии, и я проведу оставшиеся мне годы в Тауере, читая Томаса Мора.
Значит, я не должен терять власть, потому что президента суверенной страны никто арестовать не может. Более того, я должен заранее подготовить общественное мнение своей державы, что западные ценности — лживы, субъективны, да и, что скрывать, — нам враждебны. Что они сами (руководители западных стран) постоянно совершают похожие преступления, но не несут за них ответственности, а тут выбрал дурище Патрушев не самых сообразительных исполнителей. Лили полоний в раковину, это надо придумать? Значит, я должен дистанцировать Россию от Запада, объяснить, что у всех наций свои системы права, свои ценности, своя демократия. У нас — суверенная, и британская нам не указ.
Кстати говоря, концепция суверенной демократии была публична опробована на думских и президентских выборах 2007-2008 года, когда Путин сотоварищи, оттолкнувшись от западного берега, отправились в открытое море антизападного плавания и стали конструировать суверенную Россию.
Да, сам термин вездесущий Сурков придумал за год-два до выборов, но пригодилась эта концепция, когда Путин в предчувствии британского приговора стал примерять на себя государство вечной к нему любви и обожания. И ненависти ко всем окружающим.
Все остальное было лишь следствием. И нежелание признать и расследовать убийство Магницкого (а зачем признавать, когда это еще одна возможность отгородится от Запада) и закон Димы Яковлева (тот же мотив благотворного дистанцирования от западных норм пристойного поведения), и подавление болотного протестного движения в 2011-2012, и закон взбесившегося принтера об иностранных агентах. И прочие законодательные чудеса, смысл которых в том, чтобы быть готовым к приговору британского правосудия и иметь возможность сказать: нам ваш закон не писан. Мы другие, да, скифы мы с раскосыми и жадными глазами.
Понятно, что помимо необходимости быть готовым к разрушению своей репутации британским правосудием, было множество и других сопутствующих причин. Я даже не отрицаю, что антизападный крен России был коллективному Путину приятен, идейно и культурно близок и по многим другим статьям полезен. Но громогласное известие от 22 ноября 2006 года — в моче Литвиненко найден полоний, после чего ответ на вопрос: а кто убил-то? Вы и убили-с, — дело времени.
Возможно, кому-то покажется, что в подготовке к британскому приговору Путин переборщил, надо ли было городить все эти сложности с перепланировкой судьбы целой страны (да и не одной России это коснулось, Украина икает, Сирия, Турция), чтобы не пойти в британскую тюрьму как заказчик убийства в извращенной и бесчеловечной форме (хотя есть ли убийства человечные?).
Мне кажется, что все поведение Путина при допущении, что это предположение обоснованно, приобретает отчетливую и прагматичную форму. Мне ли в тюрьму опозоренным убийцей идти, или вам участвовать в переходе страны на рельсы осажденной крепости? Полоний в моче был спусковым крючком, а может, даже выстрелом (я был тобой, как выстрелом, разбужен), после которого пути назад уже не было. И не будет уже, только туда, за горизонт. Об этом знает каждый школьник: на Красной площади всего круглей земля, и скат ее вообще-то добровольный.
 

Крым в тумане и ежик на Донбассе

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

В рассказе Хемингуэя «The Sea Change» героиня, которая уходит от героя к другой женщине, объясняет свое решение просто: «Мы слеплены из разных кусочков». И добавляет: «Ты это знал. И пользовался этим, сколько хотел».

Я вспоминаю эти слова все чаще, особенно, если какой-нибудь очередной умный и талантливый чел из предыдущей эпохи, вдруг оказывается крымнашистом или русским патриотом-государственником, или просто говорит то, что мы от него не ожидаем.
И это при том, что раньше он был кумиром интеллигенции, иконой стиля и совпадал со многими в важных и болезненных обстоятельствах, за что, собственно, и был любим.
Но ведь он не один такой. Мы все такие. Не в том смысле, что мы все — крымнашисты, а в том, что не в состоянии совпасть, собственно говоря, ни с кем. С одним мы, как пальцы в аккорде, вместе ненавидим Путина, требуем вывести вежливых людей из Крыма и Донбасса, и кажется: вот оно взаимопонимание. Но только зайдет разговор о беженцах, как наш единомышленник затянет песню про гибель старушки Европы и о том, что эти черножопые все паперти засрали. И вы смотрите на него, понимая, что слов для опровержения у вас нет. То есть они есть, но не будут услышаны, и в любом случае ничего не изменят.
Я уж не говорю о вещах более тонких, эстетике, например, о «Фонтане» Дюшана или «Туалете» Кабакова. Наше совпадение в десяти подряд точках, которые принято называть реперными, не означает, что в одиннадцатой, двенадцатой и сотой мы не готовы будем начать гражданскую войну и порвать былого единомышленника на куски.
Конечно, ведь мы слеплены из кусочков. Это не означает, что мы должны согласиться с аннексией Крыма или с невменяемостью власти, возможно, уже погубившей страну; мы просто должны помнить, что не совпадаем полностью ни с кем. Только кусочками: одними кусочками с левыми, другими с правыми, а если потребуем, чтобы любимая девушка полюбила Малевича, как другая девушка театр, то она просто уйдет. Уйдет к тому или той, с которой/которым совпадет другими кусочками, более важными для нее именно сейчас.
В переводе на русский рассказ Хемингуэя так и называется «Перемены». Мы живем в эпоху перемен, это перемены репутаций, альянсов, дружб, кодов понимания и формул приличия; мы все, даже самые непреклонные, другим напоминаем ужа на сковородке: только что говорил дело, и вот понес такой бред, что ушки вянут. Кусочки.

Зимний взят, на очереди Кремль

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Сомневаюсь, что Кремль в лице Собянина понимает, в какой заднице оказался далеко не только он, устроив внесудебную экспроприацию из-за красоты. Понятно, что претензии, предъявленные к владельцам киосков, могут быть переадресованы ровно ко всем предпринимателям России, в том числе самым богатым и самым патриотичным. Не почти ко всем, а ко всем. Потому что никто в постперестроечной России не сделал себе состояние, не дав взятку чиновникам. В широком смысле коррупционен весь российский бизнес, и, открыв калитку в этом шатком заборе, возведенном вокруг новорусской собственности, Кремль по сути дела взял Зимний. По крайней мере легитимировал будущую экспроприацию всего и вся, о чем даже рьяные критики Кремля думали с содроганием.
Однако если можно экспроприировать по эстетическим соображениям, то почему нельзя по моральным? Вы, блядь, в залоговых аукционах участвовали, Путина поддерживали, Крым наш кричали, за «Единую и неделимую Россию»  голосовали — получай, фашист, гранату.
В некотором смысле Собянин — эдакий последователь Чернышевского. К топору зовите Русь, к топору и вилам позвал московский мэр московский и прочий люд. И если раньше были сомнения, а стоит ли будить лихо, то теперь лихо разбужено: экспроприация экспроприаторов — давняя и любимая игра на Руси.

Тайный план B

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Представим, что вы — канцлер Германии, президент США и генсекретарь НАТО в одном лице, и у вас на жопе выскочил прыщ под названием Путин. То есть вы с ним кувыркаетесь, перезагружаетесь, преломляете хлеб и финансы, а он тырит у вас со стола ножи-вилки и ходит гоголем, как наследный принц. Причем, гоголем это он ходит поначалу, а потом стучит кулаками, бьет посуду, сучит ножками, подкупает всех, кто продается, кричит, что похоронит вас в одной могиле с трупом мирового капитала и действительно ползет с ножом в зубах по коридору как абрек.
То есть вы с ним вежливо так, умиротворенно, как с нервным по рождению, а ему все мало, он вас тычками гонит из-за стола и подмигивает вашим слугам и друзьям, намекая на интимные с ними связи. И папа римский у него на посылках.
Вам советники шипят: дай ты ему в рыло, батя, охолони молодца, но на вас давят купцы и маркитанты, у которых наглец не глядя покупает все наворованное и которые кричат: караул, бизнес в опасности.
И вот вам дилемма: в харю бить или заем дать — вдруг успокоится, перестанет тибрить мелочь по карманам и расскажет своим петербургским казакам, что вы зассали и откупились. И его мачевеличество пойдет на боковую, поглаживаемое Матвиенкой.
Нет, вы понимаете, что удалец лезет на рожон, что ему белый свет не сват, ему своя жизнь копейка и чужая полушка. Но если масло в голове еще булькает, то вы только вид сделаете, что пошли на попятную, а сами давно уже приготовили санитаров в кустах сирени в вишневом саду, и ждете только заветного свиста. Потому что устраивать сутолоку за столом — не комильфо как-то, махач в ресторане с оркестром — не наш метод. А обхитрить дурачка хочется.
Для того и придумали тайный план B: сдаться ему как бы в полон, задружбаниться до первых петухов, возвести его в сан султана, а потом устроить переворот с подъемом и натянуть ему глаз на жопу-новый год. То есть сделать ему такой майдан с богоносцами, что Крым ему покажется с копеечку, и он сам свою бомбу сдаст в металлолом на Чистых прудах, а патриарха с Сечиным в Красный крест: замаливать грехи.

История одного мифа (и его разоблачение)

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Оригинал текста

 
Конечно, Петербург-Петроград-Ленинград и обратно провоцирует на создание мифов. Этих мифов много в истории города, рождаются мифы и сегодня. Всем нам хочется быть на правильной стороне, хотя правильная сторона, увы, та, на которой мы. Любим мы и списки, которые эту правильность удостоверяют.
Вот прочел в интервью многознающего человека очередной список тех, кто является для него метафорой судьбы города:  Даниил Хармс, Иосиф Бродский, Сергей Довлатов, Борис Гребенщиков, Сергей Шнуров. Список как список, у вас, возможно, будет такой же или другой, или совсем его не будет, если списочная банальность претит.
Интересно, однако, другое: объяснение автором интервью того, что объединяет столь разных городских персонажей. По его мнению, все они относятся одинаково к творчеству как к тому, что не имеет прямой связи с получением денег. Главное — величие замысла. Дальше еще звучит слово «аскеза».
Почему, на мой взгляд, искать аскетичность и бессребреничество, как у перечисленных культурных героев, так и вообще в корне петербургского существования — это миф, да еще плохо сконструированный, я еще скажу. Но если рассуждать о представленном ряде, то его объединяющим началом кажется мне определенного рода успешность. То есть одна и та же логика судьбы: сначала персонаж становился знаковой культовой фигурой для своего круга, а потом перешагивал этот круг (Хармс после смерти, Шнур, минуя первый этап) и добивался массового успеха.
Но у каждого — свои герои. Мне более петербургскими представляются совсем другие лица (если играть в эту натужную полемику списков). На мой взгляд, современная судьба города точнее отразилась в Александре Введенском, Леониде Аронзоне, Викторе Кривулине, Борисе Кудрякове, Елене Шварц. В этом случае схема успеха не двухтактная, а однотактная: успех внутри своей группы, потом — весьма умеренный, но успех самой группы — и отчетливый сладкий неуспех среди массового читателя.
Я не считаю, что одни поэты лучше других, но мне, конечно, казалась, что Петербург-Ленинград — город высокого, так сказать, неуспеха, стоического поражения; не великий город с областной судьбой, не что-то среднее между библиотекой и некрополем. А то, что из него, как из местечкового болота, повыскакивали авантюристы разного пошиба, правящие сегодня страной, так это и есть персонификация исключения. И вообще успеха чаще добиваются уехавшие из города, а не оставшиеся.
Наш город удивительно болезненно переживал свое унижение — быть бывшей и отвергнутой столицей (женой). И соизмеримы этому чувству (если это вообще можно сравнивать) не любимцы жизни и толпы, но важные для представления фирменной функции города персонажи. Мандельштам — со всей возможной культурологической неполиткорректностью — говорил, что функция женщины: оплакать смерь мужчины и сохранить то, что без нее пропадет.
Это и было, на мой взгляд, культурным предназначением Петербурга, потерявшего мужские прерогативы столичного статуса: воплощать женские функции спасения и сохранения. Спасти культуру дореволюционную, послереволюционную и западную по преимуществу в своих арсеналах некрополей, библиотек, запасниках частной жизни. Петербургская культура, к которой мы одинаково принадлежали с автором цитируемого интервью, стала мостом из неба и резной кости, по которому, как по запасному маршруту, прошла спасаемая от забвения культура, отвергнутая доминирующим политическим движением. Совком, иначе говоря,
Ведь спасти просто тексты — мало. Надо создать среду, которая будет тексты,  артефакты, традиции развивать и сохранять. Спасти от бесшабашного совка то, что гибнет на советском сквозняке, тем более с резким ленинградским ветром с дождем, оказалось возможным только внутри особого загона, подполья и подвала, где культура не консервировалась, а росла как дрожжи. И вот те, кто спасал, развивал, сохранял — и есть, по-моему, знаковые петербуржцы нашего поколения.
Что же касается такой частности, как аскетичность или, напротив, корыстность, то у той культуры, о которой я, и выбора не было наварить на стихах. Может, и хотелось бы, да как? Тут либо наваривать, либо в подвале морозные и пьяные цветы на окне выращивать.
Но как миф, приписывающий свойства одних (вынужденные повторю я, вынужденные) совсем другим — миф, конечно, интересный и показательный. Ведь деньги и успех — это не только функция обстоятельств и поведения художника в паблике, но и категория его стиля. Массовый успех — следствие поэтического выбора, по крайней мере, в такой же степени, как выбора биографии.
Как выбор — он ничем не хуже других, но тех, кого в качестве примера аскезы и бескорыстия приводит автор интервью, в бессознательном и идеалистическом  поведении трудно упрекнуть.
Вот только одно возражение, история из жизни, так сказать.
Двадцать лет назад я оказался в Финляндии на одной очень представительной  конференции (представительной в том смысле, что свидетелей того, о чем я расскажу, полно), и так случилось, что туда же приехал совсем по другому поводу Бродский, который представлял книгу переводов своих стихов.
Сначала Бродский устроил большую пресс-конференцию (это все происходило за полгода до его смерти), а вечером мы оказались в доме одной нашей общей знакомой, где полночи проговорили. На следующий день Бродский читал стихи на поэтическом фестивале.
Но я не об этих посиделках и чтении, а об интервью: к нашей теме близко примыкает один ответ Бродского на вопрос: не собирается ли он продолжить свой цикл замечательных эссе о Венеции? На что Бродский ответил с обескураживающей простотой: понимаете, я начал писать о Венеции, когда один богатый чувак (не буду называть имя) заказал мне эти эссе. Одно, другое, потом сказал — пиши. Он мне платил, и очень хорошо, за каждый текст, и я писал. Платил бы дальше, я бы дальше писал. Но у чувака либо деньги кончились, либо надоело, а нет денег — нет работы. Зал чуть-чуть ахнул от цинизма, которым автор явно бравировал, но ведь это его право? У каждого свой стимул, и желание заработать и прославиться ничем не хуже, чем желание выполнить внутреннее предназначение и не отступать от него ни на шаг. Важен, как говорится, результат.
Но делать из петербургских поэтов православных отроков при монастыре — не более чем миф, да и малопродуктивный.